персики и вишня

У Арсения глаза — голубые-голубые, не насмотреться, особенно в свете постепенно затухающего закатного солнца, когда весь мир кажется хрупким и прозрачным, беззащитным перед наступающей ночью. Они сидят вдвоём на кухоньке — Арсений, как прежде, у окна, а Антон осторожно поглаживает пальцами его костяшки. Ужин уже окончен, чай выпит, им бы пойти в гостиную и устроиться на диване, но и так хорошо — спокойно и тепло в уютной тишине, пока малышка Аглая дремлет в люльке. При мысли о девочке, дочке, Антон невольно улыбается. Кому расскажешь, на смех поднимут — нашёлся дурень, взял себе омегу с чужим ребёнком. Самому же Шасту всё равно, любовь к истинному в него с рождения вшита, следовательно, и любви к малышке не могло не быть. Пусть она ему не родная — но она его, от светлой макушки до маленьких пяточек. Он это понял уже давно, когда Арсений позволил ему потрогать живот, почувствовать её, а потому без тени сомнений назвался её отцом в роддоме. Антон тогда принял девочку на руки и баюкал столько, сколько позволили, смотря в мутную синеву её глазок и понимая — любит. Арсений в очередной раз касается своей метки почти механически — гладит её пальцами, будто убеждая себя так, что не спит. Антон двигается ближе, целует его нежно за ухом и вдыхает чуть сбитую сладость вишни — совместной течки у них еще не было, но Антон и так понимает, что ему сорвёт крышу. Его же ведёт от Арсения, от его запаха, тёплой на ощупь кожи, голоса. Даже сейчас ведёт, когда они оба сонные и вымотанные. — Пойдём в спальню, — говорит Антон, хотя на часах ещё только девять. — Ая спит, и тебе бы выспаться. Арсений качает головой, но из рук альфы выпутываться не спешит. — Ещё уборка, — вздыхает, но улыбается, чтобы Антон не чувствовал вины. — Да и Ая проснётся в любой момент голодная. Антон мычит отрицательно, а поднявшись из-за стола, увлекает Арсения за собой, потому что какая ещё, нахуй, уборка. Разберутся с этим завтра — благо суббота, и Антон может вернуться раньше. Аглая, конечно, просыпается — спустя пару часов, когда Арсений уже давно и сладко сопел в подушку, слишком умаявшийся. Антон с трудом, но поднимается, шлепает босыми ногами по полу и зевает протяжно, чуть разминая мышцы, а после осторожно берёт девочку на руки. — Ну тише, Ая, моя маленькая, не плачь, — шепчет ей, унося поскорее в кухню, чтобы Арсения не разбудить. — Папа с тобой, всё хорошо. Собственные слова, вдруг вырвавшиеся, сладостным ощущением остаются в сердце. Ведь он же не думал, что в двадцать шесть будет стоять на кухне в двенадцатом часу ночи и нянчить хнычущую дочку — не девочку Аглаю, для которой он «дядя Антон», а свою. Для которой он папа. Той ночью, пока кормит её из бутылочки сцеженным молоком, надеясь, что не напортачил с температурой, Антон улавливает чутким обонянием нечто странное, неправильное, но значения не придаёт — жутко клонит в сон. Из раза в раз, забирая малышку на руки, он пытается понять, что тогда привлекло его внимание, но ответ ускользает из-под носа. — Как думаешь, какое лучше: салатовое или персиковое? — спрашивает Арсений, разглядывая два похожих крошечных платьица. Антон зевает, но подходит ближе к омеге и честно всматривается. Он хоть и не в большом восторге от похода по магазинам, но не жалуется — Арс всего лишь пытается привыкнуть к тому, что они с Антоном теперь семья. Пока неофициально, но колечко на тонком пальце уже есть, а шею украшает метка — Арсению, бывшему в одиночестве столько лет, сейчас достаточно и этого. — Персиковое, — отвечает Антон, целуя Арса в висок, и забирает вещичку из его рук. — Цветочки на нём прикольные. Кто вообще шьёт платья в морковку? — Огородные королевы, по-твоему, достойны большего? — Антон смеётся тихо, и Арсений уводит его дальше. Лишь чуть позднее, бросив взгляд на тканевое чудо с рюшами, Антон наконец понимает. Персики. Его дочь пахнет персиковыми цветами в смеси с вишнёвыми — совсем сладко, и печать защиты на ней едва ли ощутима. Поэтому по возвращении домой он первым делом моет руки и забирает Аю у сидевшей с ней Оксаны — воркует над малышкой любовно и заодно принюхивается, сейчас действительно понимая, что дело пиздец. — А я даже и не помню, чем пах её отец, — потерянно проговорил Арс, когда Антон задал ему вопрос. — Мы с ним и знакомы толком не были, переспали пару раз, а потом он меня послал. Но не может быть, чтобы он пах цветами, я бы заметил. — Антон нахмурился, соображая, и Арсений подошёл ближе, опустился перед ним на колени. — Но у нас же теперь есть ты, Антош. Ая не будет знать печалей и горестей. — Ты ей расскажешь? — спрашивает Антон вдруг, и в его голос закрадывается уязвимость. — Что, ну, я ей совсем не отец? — Она, может, и не твоя, но она наша, — шепчет Арс, чуть улыбнувшись. Антон смотрит на него, смотрит, синевой открытой и нежной захлёбываясь, и склоняется для поцелуя, уже не зная, как благодарить его. Арсений отвечает, прохладные ладони укладывая на чуть колючие щёки, и тает в жарких любимых руках. С тех пор Антон перехватывает Аглаю из чужих рук при любом удобном случае, целует её щёчки и ладошки — пропитывает своим горьким запахом. Чтобы не косились, не судачили, не осуждали, чтобы быть этой крохе защитой, раз уж её родной отец не смог сделать хотя бы этого. Она ведь маленькая такая, хрупкая, хватается за Антоновы пальцы и доверяется ему — совсем не плачет с ним. Антон зовёт её ласточкой — своей синей пташкой счастья. Арсений же, наблюдая за ними, лишь тихо светится от радости. — Я ведь думал, что остался совсем один, — признаётся он однажды ночью, уже устроившись в постели. — Боялся, что ты выселишь меня, стоит появиться ребёнку. Свои-то порой выводят, а тут… — Ты ведь мой, Арс, — шепчет в тёмные волосы, едва держа глаза открытыми. — И Ая тоже моя. Я бы, наверное, не смог быть ей кем-то, кроме папы. Она так уютно устраивается у меня в руках, будто родилась для этого. Я тебя люблю едва слышным шёпотком теряется в том малом пространстве, что осталось между ними. Антон был уверен, что не сможет стать счастливее — куда ему, но одним воскресным утром его будит Аглая, маленький комочек радости, которому разрешили одну ночку понежиться между родителей. Арса рядом нет, видимо, давно встал и ушёл готовить завтрак, поэтому Антон поднимается, зевнув, подхватывает дочку и несёт в сторону кухни — малышка смеётся, довольная, и бесстрашно раскидывает ручонки в стороны. Знает, что папа её ни за что не уронит. Антон усаживает её на стул, но, заметив, что Арсения нет и здесь, просит Аглаю посидеть спокойно пару минут. Девчушка увлекается оставленным на столе накануне плюшевым зайцем, с которым обычно не расстаётся — даже называет его Сёней в честь дяди Серёни. Антон напоследок целует девочку в макушку и плетётся к ванной, почти дёргает ручку, когда дверь распахивается, и он сталкивается с Арсением — бледным как полотно. — Арс? Что случилось? — Антон сразу же сбрасывает сонливость и настораживается, внутренний альфа встаёт на дыбы, но Арсений лишь мягко кладет руку ему на грудь, успокаивая, усмиряя. Антон выдыхает. — Антош, я просто… — начинает Арс и запинается, словно все слова вмиг растерял. Антон ждёт, пытаясь прислушиваться к звукам из кухни — с Аи ведь станется расшалиться. — Я жду ребёнка. Мы ждём ребёнка. — Что? — Антона только и хватает на это слово. Он смотрит удивлённо несколько мгновений, за которые Арсений, видимо, успевает испугаться. — Мы что… правда? Арс? Арсений кивает, но делает шаг назад почему-то, смотрит вдруг серьёзно. — Да, у нас будет малыш, — говорит ровно, хоть и даётся ему это с трудом, — но если из-за этого ты захочешь отречься от Аглаи, я… — Да что ты говоришь такое? — спрашивает Антон, едва веря своим ушам. — Зачем мне от дочки отрекаться, Арс? И Арсений ныряет в его объятия, наконец позволяя себе расплакаться, хватается за Антона крепко и плавится под его нежными прикосновениями. А Антон целует его, улыбается счастливо, понимая, что тот от страха себя накрутил, дурак, вредно же ему теперь. Не винит, понимает ведь, что Арсений за дочку беспокоится — но как он, Антон, может вдруг разлюбить её, оставить? Свою девочку-ласточку, свою малышку. — Папа! — вдруг раздаётся из кухни, и Антон отрывается от Арса, чмокнув его напоследок в висок. — Уже идём, ластёнок! — откликается он и за плечи ведёт Арсения в кухню, не имея никаких сил его отпустить. У них ребёнок будет, ещё один, и в это верится едва — от счастья сердце, кажется, вот-вот разорвёт. Арсений целует Аглаю в висок, спрашивает, будет ли она кашу, а Антон смотрит на них, свою семью, и знает, что биться насмерть готов, лишь бы с ними всё было хорошо.