персики и вишня

За окном спальни зажигаются первые звёзды на розовом полотне заката, а Арсений уже дремлет, устроившись в гнёздышке из одеял. Антон любуется им, заглянув на минутку в комнату, глаз отвести не может — такой его истинный нежный в последних лучах солнца. Совсем умаялся за день, видимо — Антон ведь работает, а Ая для Арса пока ещё совсем не помощница. Омега сопит, устроившись на левом боку — в любом другом положении для него просто опасно спать, Антон знает, хоть и не совсем понимает тонкостей. Арсению рисковать не хочется — он и витамины пьет, и диету соблюдает, и всем указаниям врачей следует, лишь бы их с Антоном малыши родились здоровенькими. Антон до сих пор с трудом верит, что у них будет двойня. Рассчитывал он ведь исключительно на однойню — а потом им с Арсом показали две точки на чёрно-белом экранчике. Он тогда, чтобы не показать удивления, попытался пошутить, ляпнул что-то о том, что все детей находят в капусте, а они своих нашли по акции в «Пятёрочке» — два по цене одного. Арсений шутки не оценил. Антон ласково проходится пальцами по тёмным спутанным волосам, убирает их от умиротворённого лица и сам улыбается широко. Ему бы лечь к Арсению, притянуть его к себе, чтобы спалось слаще, но нужно ещё развесить постиранное бельё на сушилке, выкупать и уложить Аглаю, а это растянется на несколько часов — дочка у него чертёнок маленький, ей лишь бы нашкодничать, а Антону всё это убирать. Без жалоб, без нытья, без «не альфье это дело», без «я устал на работе» — Шастун ведь знает, что омега у него золотой, и сейчас ему нужно как можно больше любви и покоя. Валится Антон на постель лишь за полночь, и Арсений почти сразу отпихивает подушку, которую обнимал, и жмётся ближе к мужу. — Ая спит? — спрашивает, зевнув. Антон зевает тоже. — Полторы сказки спустя угомонилась, — отчитывается Шаст, пальцами поглаживая Арсову спину, разминая поясницу. — Стихи усыпляют её быстрее, кстати. Надо Пушкина и Жуковского ей купить. Арсений кивает только и садится, потягиваясь. — Антош, — тянет он, состроив жалобную моську: губки бантиком, бровки домиком. Всё по классике. — У нас же остались персики? Антону бы понять, что такого находит Арс в этих несчастных фруктах именно во время беременности, ведь во всё остальное время он дышит к ним довольно ровно, говорит, что ему и Аи хватает — персикового чуда. Антон посмеивается с причуд своего мужа и охотно потворствует им, ведь так приятно наблюдать за горящими озорством глазами и яркой улыбкой — ради такого и персики будешь по всей Москве искать, и старые книги, и всякие цветы с невыговариваемыми названиями. Сам Антон благодаря Арсению полюбил вишню — настолько привык, что её запах ассоциируется с милым сердцу омегой. Он никогда не забудет, как сладкие нотки пьянили его во время первой совместной течки, когда Шаст наконец дорвался до желанного тела и немного потерял контроль. Как результат — весь покусанный Арс и две полоски на тесте. Антон тогда был рад — счастлив до соплей, хоть и не рассчитывал пока заводить с Арсением детей помимо Аи. Они ведь толком и пожить вместе не успели, а Арс как сидел в декрете, так в нём и остаётся. Второй срок добавился, как сам он шутит, а Антон всегда смеётся, как дурак. Он, кажется, и влюблён тоже — как дурак. Иначе не объяснишь, почему в нём всегда находится столько сил и терпения, а нежности так вообще неисчерпаемый запас. Стоит лишь увидеть Арсения, услышать голос, почувствовать прохладные сухие руки на своих плечах — и работается лучше, и дышится легче. Словно всё его существо понимает — не зря. А следом и Ая подбежит, залезет на колени, будет пальцами в красках тыкать Антона в щёки, папой называть — и злиться ему не захочется совсем. Арсений эту любовь его чувствует, расцветает весь и тянется к Антону, точно подсолнух к солнцу. Нежится в его руках, всегда норовит ткнуться в шею — говорит, мол, Антон очень сладко пахнет, до дрожи в коленках. Шаст посмеивается, потому что знает свою горькую полынь, не привыкшим к этому людям порой режущую чувствительное обоняние, но с Арсением не спорит — чем бы омега любимый ни тешился, лишь бы не плакал. Хотя довести Арсения до слёз — это ещё постараться надо. — Поз просил передать, что ты похож на плод любви пингвина и бегемота, — пытаясь не заржать, говорит Антон, проводив гостей и вернувшись на кухню к мужу. Тот загружает посудомойку и только фырчит недовольно, поправив лезущую в глаза чёлку. — Скажи ему, что ещё один комментарий относительно моей фигуры, и вишнёвого пирога он больше не получит, — Антон скрывает вырвавшийся смешок за кашлем, ведь не скажешь, что Арс и правда комично выглядит, особенно когда пытается приодеться — то есть надеть что-то, кроме Антоновых вещей. Хотя, признаться честно, шёлковый халат поверх мягкой хлопковой пижамы смотрится так мило и уютно, что даже снимать его с Арса не хочется. Ещё эти очаровательные ноги его в носках и пушистых тапочках — глаз не оторвать. — Я пятно где-то посадил? — чуть резко спрашивает Арсений, одёрнув футболку. — Чего пялишься так? — Ты красивый просто, — отвечает Антон искренне, без тени смеха в голосе, а сам про себя договаривает: Красивый. Самый красивый. И родинки эти, и нос пуговкой, и чёлка дурацкая, и ладони прохладные, и стопы в дебильных носках с голубями. Даже с животом этим необъятным — всё равно красивый. Я таких, как ты, никогда не встречал и больше не встречу. Арсений улыбается, качая головой, и подходит ближе, самыми кончиками пальцев гладит Антоновы щёки, цепляет трёхдневную щетину, но не жалуется вовсе. Антон млеет — как много раз до этого, потому что иначе и быть не может. Именно этого он и искал всю жизнь — теплоты, покоя, щекочущего желания никогда не отпускать, пусть он и слишком молод пока, чтобы задумываться об этом. — Не уходи, — просит Арсений, уставший и опустошённый после долгих родов. На койке он лежит сломанной куклой, тяжело хлопает ресницами, сонный совсем, но не спит — боится чего-то. Он впервые просит Антона остаться, а тот и не думал его покидать. — Куда я от тебя уйду? — спрашивает, поцеловав прохладную ладонь. — Не дури, Арс, засыпай. Антон ещё долго наблюдает за мужем, поглаживает его предплечье, думая, что вот оно — то счастье, о котором ему говорили родители, рассказывала бабушка и советовали не проебать все кому не лень. Правда, он стал отцом с час назад, но никаких изменений в себе не почувствовал — сердце не стало биться иначе, и мир остался, каким был. Антон раздумывал над этим ровно до того момента, пока в палату ураганчиком не ворвалась Аглая, за которой тщетно пытались угнаться Дима, Катя и Серёга. Малышка радостно вскрикнула, заметив Антона, и устремилась к нему, раскинув ручонки. — Папа! Антон ловит её под взволнованным взглядом Матвиенко, усаживает себе на колено и целует в макушку, краснея под взглядами других омег в палате — неодобрительными и умилёнными. Дочка лепечет что-то о своём любимом зайке, о мороженом, которое ей купили по дороге сюда, а после перелезает к проснувшемуся Арсению, который едва ли успел отдохнуть, но улыбается всё равно. Антон наблюдает за ними краем глаза, пока говорит с Позовыми, и понимает, что с ним не так — ведь сердце у него изменило ритм уже давно, настроившись на волну крошки Аи, когда он впервые держал её на руках. Кто бы ни говорил, что у альф не просыпается отцовский инстинкт на чужих детей, Антону похуй — и его внутреннему альфе, видимо, тоже. Арсений, правда, по-прежнему боится, что Антон от Аи откажется и будет заботиться лишь о собственных детях, что, в общем-то, было бы логично, понятно и объяснимо, но Шаст и намёка не даёт на опасения, ведёт себя всё так же — балует Аю, таская на руках и шее, увлечённо играет с ней в куклы, когда может, даже научился разбираться, какие резиночки к каким сандаликам подходят. Серёга до сих пор с этого ржёт, называя Антоху Юдашкиным-Хуяшкиным. Антон только за кичку его дёргает, чтобы при детях не матерился. Антон просто не понимает. Он баюкает на руках совсем крошечных Алю и Тёму и не чувствует ничего, кроме знакомых нежности и готовности перегрызть глотку любому, кто приблизится с плохими намерениями. Малыши пахнут Антоном — ни одной посторонней нотки аромата, режущей нюх и вызывающей тошноту. Это приятно, греет изнутри, но не более. И Шаст никогда не забудет, как однажды, пока он одновременно пытался уложить и старшую, и младшую дочек, в детскую вплыл умаявшийся за день Арсений — помятый весь, с пятном от томатной пасты на футболке, с блёстками на щеке. Антон с него посмеялся тихо, и на Арсов удивлённый взгляд только кивнул в сторону выхода. — Иди, вымойся спокойно и ложись, я тут сам разберусь, — шёпотом, но настойчиво. Арсений качает головой, пытается протестовать, хмурится, но Антона не переспоришь, упрямого барана. — Вали давай, ещё Тёму мне разбудишь, я его только положил. Арсений смотрит на дремлющую Аю, которая жмётся к Антону, как к грелке, обвив шею ручками, а после и на Алю, уже уснувшую, крошечный комочек счастья в пушистом одеяле. Кивает сам себе, целует мужа в подбородок и бесшумно удаляется, прошептав спасибо. Как будто Антону требовалась благодарность. Антон так и засыпает в детской, присев с Аглаей в кресло-качалку у окна, и глаза разлепляет с трудом лишь тогда, когда девочку забирают из его рук — Шаст спросонья не соображает, пытается её вернуть, но натыкается на полный любви взгляд голубых глаз, успокаивается, а мгновением позже позволяет Арсению увести себя в спальню. Арс молча раздевается, расчёсывает волосы и забирается к Антону под одеяло, ныряет в горячие объятия, и Шаст поклясться готов, что чувствует, как чужие слёзы жгут ему шею. Он обнимает мужа крепче и наконец понимает. Спасибо — не за то, что взял детей на себя, позволил выдохнуть хоть на час. Спасибо — за любовь вопреки инстинктам, за то, что он такой на свете есть. — Это тебе спасибо, родной, — шепчет Шастун в тёмную макушку, наконец-то засыпая, а за окном уже занимается рассвет, и первые звёзды меркнут и гаснут, чтобы обязательно вернуться с заходом солнца.