персики и вишня

Антон думает порой с тёплой улыбкой, что Арсений — тот ещё дурак, но не удивляется совсем. Он же Шастун теперь, а с кем поведёшься, как говорится. Антон всё равно любит его, как в старых сонетах, которые Арс читает Аглае перед сном — как простирается душа до самой кромки бытия. Там было ещё что-то про солнце и свечу, Антон не помнит, хоть убей, но если Арсений и является для него светом, то самой яркой ночной звезды — Киносуры. Ведь без него Антон не знает пути. Любить, как дышать, он научился совсем недавно — Арсений его учит играючи, до последнего не отпуская руку. Антон же большой и неуклюжий, пусть и хорохорится, как воробушек — Арсений старше и мудрее, он понимает, но всё равно дурак. Кто ещё будет гулять под дождем в одной рубашке, отдав маленькой дочке и куртку, и зонтик? Антон тогда ругается больше для виду, вернувшись поздно с работы и застав Арсения с текущим носом и лихорадочно красными щеками — и даже тогда он, чёртяка, красив настолько, что воздуха не хватает. Антон дышит через рот и через силу. — Ну ты придурок, что ли? — пыхтит Шаст, когда наконец до него доходит, что пиздец котёнку, то бишь Арсу. Тот едва на ногах стоит, от жара кружится голова, и зрение мутнеет по той же самой — ссаной — причине. Омега улыбается виновато и строит свою излюбленную жалобную моську, зная, что перед таким пыл Антона обычно тухнет. — Нет, молчи, ты придурок — это факт. И что делать мне с тобой? Арсений снова отпивает из большой кружки чай с лимоном, морщится от горечи и прикрывает болезненно покрасневшие глаза. Одет он почему-то слишком легко, и Антон почти уже готов сходить в детскую, стащить огромный цветастый плед с кресла-качалки, но муж громко ставит кружку на стол и прокашливается. — Я поеду болеть к Серёже, — говорит чуть хрипло, голос уже садится из-за больного горла. — Всё равно он живёт один, его заразить не страшно. — Видя хмурый Антонов взгляд, он спешит добавить: — К детишкам я такой не подойду, у них у всех иммунитет слабый. Антон вздыхает тяжело, отводит взгляд, понимая, что Арсений прав — лучше ему уехать на пару дней, чем потом они неделю не будут спать, дежуря в детской. Хотя отпустить Арсения по-прежнему непросто, и Антон оттягивает этот момент как может — помогает собрать вещи, сам вызывает такси и долго стоит с мужем в прихожей, пытаясь надышаться любимой вишней и молясь, чтобы к ним не выбежала Аглая. Она за всю свою жизнь расставалась с папой надолго лишь однажды, когда того на скорой увезли в роддом и оставили там на несколько дней — Антон тогда едва с ног не сбился, оставшись наедине с этим потерянным котёнком, который тычет носик во все углы, но никак не может найти тёплые объятия папы. Аглае тогда было почти два года, и сейчас она не слишком выросла — ей по-прежнему не объяснишь. Такси приезжает, Антон ловит тоскливый взгляд любимых глаз, и Арсений уходит — немного поспешно, будто боится передумать. Альфа смотрит ему вслед, пока в прихожую не вбегает дочка с перепачканными краской ладошками, и вздыхает, подхватывая её на руки и утаскивая отмывать в ванную. Аглая смеется и тыкает пальчиками отцу в щёки, и у того едва хватает сил улыбнуться в ответ. Он только спустя пару часов, устроив себе «больничный» и обязав сотрудников отчитываться по скайпу, осознаёт, что остался один на один с тремя детьми, и всеобъемлющей поддержки в виде Арса в ближайшее время не предвидится. Аглая всё такая же непоседливая, а близнецы — громкие и требующие внимания, и Антон заранее заваривает себе чайник чая с мелиссой и мятой. Арсению помогало, альфа лишь надеется, что и ему поможет. — Сказку! Хочу сказку! — требует Ая тем же вечером, разворошив свою постельку и растрепав прибранные на ночь волосы. Антон жестами просит её молчать и делает страшные глаза, ведь на руках у него уже второй час ёрзает Артёмка, а девочка только смеётся с такой забавной пантомимы. — Папа! Сказку! Про звёздочку! Шастун даже не удивляется — эта сказка про звёздочку была у его дочери самой любимой, ведь придумали эту историю специально для неё, и не найти такой ни в какой книжке, не услышать в чужой детской. Антон придумал эту сказку ещё давно, когда малышку Аглаю только привезли из роддома, и та часто плакала по ночам, изматывая родителей поровну. Антон никогда не забудет, как в предрассветных сумерках сидел, глядя на устроившегося рядом сонного Арсения, кормящего дочку — малышка всё не засыпала, непонятно чем потревоженная. Сказка об их же с Арсом встрече и зародившей любви выстроилась в голове сама собой — никаких тебе излишних деталей и сюжетных заворотов, как у Теда Мосби, Аглае и не нужно было этого тогда. В ту ночь девочка быстро уснула под звук его голоса, и Арсений краснел смущённо всю следующую неделю — слишком много было в той истории. И чем старше становилась Ая, тем больше деталей вплетали поочерёдно Антон и Арсений, нанизывая историю своей любви, как бусины на леску, для своей обожаемой дочки. Антон вздыхает и бросает усталый взгляд на сына, который пускает слюнявые пузырьки и безмятежно кусает свою любимую погремушку — сна у него ни в одном глазу. Шаст только удивляется, потому что Аля, более бойкая и шумная альфа, вырубается мгновенно и по расписанию и за ночь почти не просыпается, а еще говорят, что с маленькими омежками проще. Да вот нихуя, оказывается. — Ну что, и ты хочешь сказку? — спрашивает Антон у сына, смирившись со своим положением, а малыш только молчаливо поднимает на него взгляд, пока не очень осмысленный, но всё равно беззубо улыбается. Антон всякий раз тает, пусть вслух этого, конечно, не признает. — Хорошо тогда. Аглая, укладывайся и слушай. Вдруг телефон весело булькает парой новых уведомлений, и альфа быстро проверяет его, достав из кармана домашних штанов — обычно он ставил его на беззвучку, когда был с детьми, но не теперь, ведь Арсений мог написать. Антон и не прогадал. Как ты? Справляешься? Серёжа поит меня противным горячим молоком с мёдом и маслом, и я конечно всё понимаю Но пенка, Антон! Пенка! Антон прыскает от смеха, но отвечает уже серьёзно, отчитывается, что дети сыты, белье повешено, посуда вымыта, а сейчас у них борьба за сон. Арсений желает ему удачи и советует много не судачить, иначе Ая разыграется и совсем не уснёт — и шлёт сердечки. Много сердечек. Антон тепло улыбается и убирает телефон на полку, усаживаясь в кресло-качалку. Аглая с готовностью натягивает цветастое одеяло до самых ушей и мнёт его у груди, сверкая босенькими мысочками. Шаст набирает в грудь воздуха и начинает: — Давным-давно, когда мир ещё был молод и слеп в темноте ночи, имея только звёзды и луну в качестве фонарей, жил мальчик. Он был таким высоким, что с лёгкостью мог коснуться рукой неба… — Как ты, папа? — прерывает рассказ Аглая, почесав румяную щёчку. — Возможно, — загадочно улыбается Антон и чуть смеётся, тут же продолжая: — Этот мальчик был очень одиноким, и говорили с ним только звёзды по ночам, ведь он был единственным, кто мог слышать их перешёптывания. И каждую ночь он видел на бархатном тёмном полотне самую яркую звезду, которая всегда приветливо мерцала, но молчала, и мальчик грустно отводил взгляд, не смея на неё смотреть. Антон замечает, как надулась Аглая — это была её нелюбимая часть сказки. Артём же наконец утихает и сонно хлопает глазками, постепенно впадая в дрёму, окутанный тёплым знакомым голосом и жаром крепких отцовских рук, дарящих подспудное ощущение безопасности. Антон относит его в кроватку и остаётся рядом, покачивая её — руки всё же устали. Аглая нетерпеливо ёрзает. — Что было дальше? — спрашивает тихо, хоть и знает сама эту сказку наизусть в общих чертах. — Однажды, во время большого звездопада, эта яркая звезда тоже устремляется на землю помимо своей воли и плачет искрами от страха, что сгорит в атмосфере Земли, как её сёстры, никогда больше не увидев того мальчика. Мальчик в ту ночь не спал, с грустью смотря на падающие — умирающие — звёзды, но тут же подскочил во весь свой рост, увидев ту самую, свою, звезду. Он не мог её потерять, а потому вытянул руки, поднялся на цыпочки и поймал её, обжигая кончики пальцев и ладони. Звезда тускло, пугливо мерцала в его руках, и мальчик посадил её в банку. Аглая зевает, но упрямо держит глаза открытыми в ожидании продолжения. Антон и сам повторяет за ней, не удержавшись. — Мальчик заботился о звезде, гладил её, обжигая пальцы и плача горючими слезами из-за несходящих волдырей, но он так любил её, что ожоги казались лишь малой ценой за её спасение. Звезда с каждым днём горела всё ярче, но мальчик боялся её отпускать. Вдруг он проспит очередной звездопад? Он боялся, но всё же одной ночью выпустил звезду из банки и на вытянутых руках попытался вернуть на небо, но она не далась, не слезла с его рук и скользнула вниз, вновь к земле, на ходу обращаясь в человека — самого прекрасного, какого только видел мальчик. Глаза мальчика-звезды сияли ярче полуденного высокого неба, завитки волос были чернее самой тёмной ночи, а на бледной коже были созвездия родинок. Мальчик не мог отвести взгляда от своей звезды. Аглая затаивает дыхание, сжав в ладошках одеяло, и Антон усаживается к ней на постель, когда Артём окончательно засыпает, раскинув ручонки в стороны. Аля тоже спит без задних ног — папина радость. — «Как же так? — спросил мальчик. — Ты не хочешь домой?» Звезда улыбнулся ему. «Ты — мой дом», — сказал и протянул руку навстречу, коснулся тёплой кожи — и не обжёг совсем. Мальчик едва помнил себя от радости и схватил свою звезду в охапку, обнимая. С тех пор ни мальчик, ни звезда больше не были одиноки — они жили вместе долго и счастливо, и у них родилось много детишек-звёздочек. И все эти звёздочки сейчас спят, кроме одной, — журит дочку Антон, и Аглая сияет под стать своему прозвищу, но послушно укладывается и прижимает к себе своего покоцанного Сёню. Жмурится, чувствуя горячий поцелуй у кромки волос, и тихо выдыхает. Антон поправляет одеяло у дочери в ногах, забирает телефон с полки и уходит из детской. Уже забираясь в постель и просматривая отправленные Арсением фотографии с участием Серёжи, на которых они бесятся, Антон понимает, как соскучился, отправляет пару голосовых со словами любви и пожеланием спокойной ночи и засыпает сам, обняв Арсову подушку. Спать без любимого омеги под боком уже непривычно, но Антон слишком устал — день был долгим. Арсений возвращается уже через три дня, бодрый и весёлый, и Антон с порога хватает его в охапку, крепко сжимая в объятиях — от омеги всё ещё пахнет дурацкими лекарствами и горькими травами, режущими обоняние, но так похуй, ведь среди этой адской смеси запахов Антон чувствует вишню, любимую, сладкую и самую родную. Последние трое суток для него были бесконечным днём сурка, полным попыток приготовить что-то одновременно вкусное и не аллергенное, нормально развести смесь, которой они никогда раньше не пользовались, и уследить за тремя непоседами, пытаясь при этом работать, — и даже неумение Тёмы и Али ходить ни капли ему не помогало. Дети от него уползали. — Антош, раздавишь, — хрипит Арсений, но ластится сам и смотрит на мужа влюблённо, когда тот наконец выпускает омегу из объятий, забирает сумку с вещами и стаскивает с тёмных волос шапку. — Папуля! — в прихожую с радостным криком залетает Аглая, и Арсений едва успевает снять ботинки, чтобы подхватить дочку на руки. — Где ты прятался? Я тебя искала-искала, и за шторками, и под ванной, везде искала! Вид у неё очень озабоченный, и Антон едва не прыскает, пока Арсений пытается выдумать отмазку. — Я в Подкроватье прятался, — находится Арс пару мгновений спустя и следует хвостиком за Антоном на кухню. — Как в Зазеркалье, но без говорящих цветов, а жаль. Аглая просит рассказать подробнее — какое там небо, из лоскутков, как одеяло, или нет, какого цвета там трава и пьют ли зайцы чай. Неуёмной фантазией и любопытством она с макушки до пят пошла в Арсения, и Антон с улыбкой слушает их, заваривая чай. Спиной он чувствует Арсов взгляд, и всё его нутро согревается и полнится нежностью. Ведь мальчик вновь обрёл свою звезду.