День Сурка

Жданов целый день был как на иголках. Он полностью проигнорировал Киру, Малиновского и вовсе грубо послал куда подальше, но в банк ехать всё же пришлось. Когда же он вернулся, история повторилась с пугающей точностью. Катя снова была отстранённой, холодной и практически не смотрела на него. Андрей в очередной раз не понимал, что могло случиться за тот несчастный час, пока его не было в компании. Про злополучный пакет в кабинете Ромки он в этой суматохе так и не вспомнил. Время близилось к концу рабочего дня, и Жданов нервничал всё сильнее. Он понимал, что отпускать Катю одну сегодня нельзя ни в коем случае — страх повторения трагедии буквально парализовал его. «А что, если в этом-то всё и дело? — вдруг осенило Андрея. — Что, если круг замыкается именно из-за Кати? Каждый раз её сбивает машина, она впадает в кому, и день перезапускается…» Он отчетливо вспомнил её последние слова перед тем, как она теряла сознание в прошлые разы: «Всё закончилось… наконец-то… Боль прошла… я больше не чувствую её. Она ушла… и любовь… и ненависть…» Что она имела в виду? Какая боль? — Андрей Палыч, — тихий голос заставил его вздрогнуть. Катя стояла в дверях, выглядя невероятно уставшей. — Если я вам больше не нужна, то я пойду домой. — Да, конечно, Катюш. Я вас отвезу, — поспешно вызвался Андрей. Катя посмотрела на него странным, долгим взглядом, в котором читалась глухая обреченность, но отказываться не стала. — Хорошо. Спасибо. Они вместе спустились на первый этаж, и у самого выхода Катя вдруг запротестовала: — Андрей Палыч, вы идите на парковку один, а я подожду здесь, на крыльце. Воздухом хочу подышать. Андрей очень не хотел оставлять её ни на секунду, но здраво рассудил, что за пять минут на пороге «Зималетто» с ней ничего не случится. О, как же жестоко он ошибся… Жданов только успел вырулить с подземной парковки, как до него донёсся отчаянный, разрывающий барабанные перепонки визг тормозов.Он резко повернул голову и похолодел: из припаркованного такси к затормозившему посреди дороги автомобилю уже во всю прыть бежал Зорькин. Андрей, бросив машину прямо посреди дороги с открытой дверью, не теряя ни секунды, рванул туда же. — Катя! О нет, Катя… Нет, нет, нет, только не снова! — Коля упал на колени перед лежащей на асфальте девушкой. Он судорожно пытался докричаться до неё и одновременно дрожащими пальцами набирал номер на мобильном. — Алло, скорая?! ДТП возле здания «Зималетто»! Молодая девушка, двадцать пять лет. Тяжелая травма головы, сильное кровотечение! Быстрее, пожалуйста, быстрее! — Кать… Катюш… — Андрей опустился на холодный асфальт с другой стороны. Его руки ходили ходуном. — Кать, ты слышишь меня? Катя! И снова из её груди вырвались эти страшные, тихие, обреченные слова: — Всё закончилось… наконец-то… — Катя слабо улыбнулась окровавленными губами. Жданову показалось, что в эту секунду его собственное сердце просто остановилось. — Боль ушла… я больше не чувствую её… Больше нет любви… нет ненависти… Колька… мне было так больно… Я думала, больнее, чем с Денисом, уже не будет… Но Денис… и Андрей… они оба… Андрея будто обухом по голове ударили. В ушах пронзительно зазвенело, заглушая шум вечернего города. До него наконец-то дошёл весь первобытный ужас происходящего. Она знала. Она всё знала! Но как? Откуда?! — Кать, молчи, пожалуйста! Не разговаривай! — Коля уже навзрыд плакал, бережно, стараясь не навредить, придерживая её голову. — Всё будет хорошо. На этот раз всё точно будет хорошо, слышишь? Только прошу тебя, борись! Не сдавайся! У тебя есть я, мама, папа… Мы же любим тебя, Кать! Прошу, не уходи, не делай этого снова… — Колька… прости… — едва слышно прошептала она и окончательно обмякла на его руках. — Катя! Молчи, скорая уже едет! Тебе помогут! Жданов сидел на грязном асфальте Садового кольца, раздавленный безжалостной правдой. Катя знала о его предательстве. Знала о мерзком заговоре с Ромкой. И эта правда убивала её ментально ещё до того, как хрупкое тело сбивала машина. Физическая авария была лишь следствием той катастрофы, что произошла в её душе. — Так, молодые люди, расступитесь, дайте пройти! — сквозь плотную толпу зевак пробился тот самый дежурный врач. — Что тут у нас? Наташа, готовь носилки, она без сознания, большая потеря крови. Срочно в реанимацию! Так, вы её знаете? — доктор перевёл строгий, оценивающий взгляд на Андрея и Колю. Оба синхронно кивнули. — Кто вы ей? — Муж! — выпалил Андрей. — Друг! — одновременно с ним крикнул Коля. Доктор устало вздохнул, понимая, что сейчас не время разбираться в чужих семейных драмах: — Понятно. Поедете оба. Быстро в машину! И снова всё пошло по давно заученному, адскому кругу. Больница, залитый мертвенно-белым, флуоресцентным светом коридор, часы мучительного, удушающего ожидания и тот же безальтернативный приговор врача: физически стабильна, но находится в глубокой психогенной коме. Мозг Кати просто отказывался возвращаться в реальность, защищаясь от невыносимой душевной боли. Андрей и Коля остались вдвоем на жесткой кушетке возле дверей реанимации. Тишину полупустого больничного коридора нарушал лишь мерный, монотонный гул вентиляции. — Она знает, да? — неожиданно севшим, хриплым голосом спросил Жданов, не поднимая головы. Колька вздрогнул от этого вопроса и медленно повернулся к нему. — О чём именно? — хмуро спросил он, желая лично убедиться, что Жданов до конца осознает масштабы устроенной им катастрофы. — Я имею в виду… мой обман. Нашу с Романом «игру». Катя всё знает. Она узнаёт об этом каждый раз, и день снова заканчивается этим кошмаром, — Андрей закрыл лицо ладонями. Это был уже не вопрос, а горькая, выстраданная констатация факта. — Авария, операция, кома… Потом ты засыпаешь здесь, а просыпаешься у себя дома. И всё по новой. — Засыпать не обязательно, — тихо отозвался Зорькин, и в его голосе Андрей впервые услышал странное, усталое понимание товарища по несчастью. — День всё равно перезапустится ровно в полночь. И да, она знает. Вот, держи. Коля полез в глубокий карман своей куртки и протянул Андрею измятые, сложенные в несколько раз листы бумаги. Это была та самая инструкция Малиновского. — Будь добр, Жданов. Сделай в следующий раз так, чтобы этой дряни вообще не существовало в природе. Они оба были настолько истощены — и физически, и морально, — что сил на драки, взаимные обвинения и выяснение отношений просто не оставалось. Андрей дрожащими, непослушными пальцами развернул листы. Ему хватило первых двух строчек, написанных циничным почерком Ромки, чтобы понять, в какую бездну низости они скатились. — Это же бред… — прошептал Андрей, чувствуя, как к горлу подступает удушливый ком, мешающий дышать. — Всё давно уже не так. Я люблю её, Коля. Всё изменилось! Я действительно её люблю! — Мне плевать, — холодно и абсолютно безучастно отрезал Зорькин, поднимаясь с жесткой кушетки. — Мне абсолютно всё равно, что ты там чувствуешь и кого любишь. Главное для меня — чтобы это безумие прекратилось. Я больше физически не могу видеть Катьку в реанимации. Поэтому будь добр, Жданов, собери свои президентские мозги в кучу и останови этот ад. Коля развернулся и медленно, тяжело ступая по кафельному полу, пошел по коридору в сторону терапевтического отделения, где ждали новостей заплаканные, ничего не понимающие родители Кати. Андрей так и остался сидеть один под холодными лампами. Он мертвой хваткой сжимал в руках мерзкую писанину Малиновского, а стрелки на больничных часах неумолимо приближались к двенадцати, готовые снова запустить этот бесконечный круг ада.