День Сурка

Андрей снова проснулся у себя дома. Но на этот раз в его душе не было привычной, парализующей обреченности — впервые за все эти бесконечные, кошмарные дни он почувствовал сумасшедший, почти болезненный прилив надежды. Этот проклятый временной круг, казавшийся раньше изощренной пыткой вселенной, вдруг открылся ему с другой стороны. Это был его шанс. Шанс всё исправить, вырвать Катю из лап смерти и искупить ту гниль, которую они сотворили. Он собрался за считаные минуты, на ходу застегивая пуговицы рубашки и едва не забыв ключи. Уже садясь в холодный салон машины, Андрей дрожащими, непослушными пальцами набрал номер лучшего друга. Гудки казались бесконечными. — Алло, Ромка, ты дома? — выпалил он, едва в трубке раздался щелчок соединения. — Жданыч, ты на часы-то смотрел? — из динамика донесся заспанный, откровенно недовольный голос Малиновского, перебиваемый зевком. — Где я, по-твоему, могу быть в такую рань? Конечно, дома. Подожди… у тебя голос какой-то дикий. Что-то случилось? В «Зималетто» пожар? — Всё потом. С места не сдвигайся, я сейчас буду, — оборвал его Жданов и сбросил вызов. Он бросил мобильный на соседнее сиденье и до упора вдавил педаль газа. Машина с визгом вылетела со двора. Андрей понятия не имел, как его рассказ будет звучать со стороны. Безумно? Определенно. Шизофренией? Без сомнения. Но он точно знал одно: еще одной ночи у залитых мертвенным светом дверей реанимации, еще одного ледяного, презирающего взгляда Коли Зорькина и, самое страшное, еще одной тихой, прощальной улыбки Кати на окровавленном асфальте Садового кольца он просто физически не переживет. Разум откажет раньше. И если цена выхода из этого персонального ада — признать собственную низость и трусость перед Романом прямо сейчас, он заплатит её не раздумывая. Когда Андрей, запыхавшийся и бледный, ворвался в квартиру Малиновского, Рома уже успел принять душ и накинуть махровый халат. Лицо вице-президента было не по-утреннему серьезным и собранным — Жданов в такой час без предупреждения и в таком взвинченном состоянии просто так никогда не приезжал. — Кофе будешь? — хмуро спросил Роман, проходя на просторную кухню, где уже уютно шумела и исходила паром кофемашина. — Только сварил. Черный, как ты любишь. — Давай… — Андрей без сил опустился на деревянный стул, запустив пятерню в растрепанные волосы. Его плечи мелко, лихорадочно дрожали, а в груди клокотал неровный пульс. Малиновский поставил перед ним дымящуюся чашку и оперся спиной о столешницу, скрестив руки на груди. Он пристально, с нарастающей тревогой разглядывал друга. — Ну? Выкладывай. На тебе лица нет, Андрюх. Синяки под глазами такие, будто ты неделю не спал. Что стряслось? С Кирой окончательно порвал? Или проверка какая нагрянула? — Ох, Ромка… — Андрей судорожно глотнул обжигающий кофе, даже не заметив, как больно опалил губы. — Я даже не знаю, как начать. В голове полный бардак. Мне кажется, что я схожу с ума. В самом прямом, клиническом смысле этого слова. — Ну, как говорят умные люди: начни с начала, — мягко, пытаясь сбить панику друга, произнес Роман. — Что за дикая спешка? Из-за Праги, что ли? — Нет никакой Праги, Рома. Точнее, её не будет, — Андрей поднял на друга воспаленный, дикий взгляд, в котором плескалось столько отчаяния, что Малиновский невольно подобрался. — Короче… слушай меня молча. И, умоляю тебя, просто не перебивай. Иначе я собьюсь и не смогу договорить. И Андрей выложил всё. Он говорил захлебываясь, путаясь в словах, отчаянно жестикулируя дрожащими руками, но с каждой секундой его голос становился всё тише, глуше и страшнее. Он подробно, в деталях рассказал про утренний звонок Дорошева, который раздастся через пару часов, про отмену поездки в Чехию, про грандиозную истерику Киры в приемной… И про Катю. Андрей содрогался всем телом, описывая, как она находит в шкафу злополучный желтый пакет. Как бежит из офиса, ослепленная болью. Как мокрый асфальт окрашивается багровым цветом под её головой, и этот страшный, выносящий приговор вердикт врача в коридоре больницы: «Она просто не хочет возвращаться к нам. Её мозг заблокировал реальность». А затем Жданов рассказал про бесконечные перерождения в собственной постели под звон одного и того же будильника. И про Зорькина, который — господи, поверить невозможно! — тоже всё помнит, тоже застрял в этом лимбе и несколько часов назад отдал ему в больничном коридоре ту самую проклятую инструкцию. Когда Андрей наконец замолчал, на кухне воцарилась мертвая, звенящая тишина. Слышно было только, как за окном просыпается город и гудят редкие машины. Малиновский смотрел на него как на опасного сумасшедшего. Его лицо выражало крайнюю степень недоумения и скрытого страха за душевное здоровье друга. Рома медленно, очень аккуратно поставил свою чашку на стол, так и не сделав ни одного глотка. — Андрюша… скажи мне честно, — очень тихо, почти вкрадчиво, словно боясь спровоцировать припадок, произнес Роман. — Сколько ты вчера выпил? Или, может, принял чего на стороне? Ты меня по-настоящему пугаешь. Какая петля времени? Какие аварии? Ты бредишь, Жданыч. — В том-то и дело, что я трезв как стеклышко! — Андрей резко вскочил на ноги, едва не опрокинув стул, который с грохотом отъехал назад. — Ромка, умоляю тебя, не смотри на меня как на психа! Мне некогда доказывать тебе теорию относительности, квантовую физику и временные парадоксы. У нас просто нет на это времени! Хочешь — верь, хочешь — считай меня сумасшедшим, но у меня к тебе одна-единственная, жизненно важная просьба. Заклинаю тебя всем, что у нас есть: не пиши эту чертову инструкцию! Слышишь? Не оставляй никаких открыток, никаких стихов и розовых зайцев в кабинете. Уничтожь эту мерзость в своей голове прямо сейчас. И вообще — не приходи сегодня в офис. Не звони мне. Езжай в аэропорт прямо отсюда, из дома. Роман молча всматривался в осунувшееся лицо друга. Он отчаянно искал на нем хоть малейшие признаки глупого розыгрыша, пьяного бреда или шутки. Но видел лишь первобытный, дикий, леденящий кровь ужас в глазах Андрея. На лбу Жданова выступила испарина, а пальцы продолжали судорожно сжимать край стола. Малиновский впервые в жизни видел лощеного, уверенного в себе Жданова в таком состоянии. Таким бесконечно сломленным и искренним. — Ну ладно, ладно, остынь, — Рома примиряюще поднял открытые ладони, пытаясь утихомирить бурю. — В «Зималетто» я сегодня не поеду. Допустим… Господи, поверить не могу, что я действительно это обсуждаю на полном серьезе… Допустим, всё, что ты сейчас рассказал, — это правда. Но ты уверен, что дело именно в этой бумажке? В инструкции? Что, если мы уберем её, и круг всё равно не разорвется? — Это моё единственное логическое предположение, — севшим, надтреснутым голосом ответил Андрей, снова тяжело опускаясь на стул и пряча лицо в ладонях. — Каждый раз она узнаёт правду, Ром. Понимаешь? И эта правда выжигает её изнутри дотла. Ещё до машины. Её сбивает автомобиль, да… Но в кому она впадает не от физического удара. Мозг Кати просто блокирует реальность, где мы с тобой — два последних, циничных подонка, которые играли её чувствами. Она просто выбирает смерть и пустоту вместо нас. И пока она там, на грани жизни и смерти, время не идет дальше. Вселенная заперла нас здесь, пока мы не исправим то, что натворили. Роман медленно отвел взгляд в сторону окна. Слова друга, произнесенные с такой страшной убежденностью, отозвались в его груди тяжелым, липким и очень неприятным эхом. Та самая циничная «инструкция», которую он набросал в порыве практичности и легкого злорадства, теперь казалась ему чем-то невероятно грязным, постыдным и уродливым. — Подожди… — тихо, после долгой паузы спросил Малиновский. — Но даже если она не найдет бумаги и не узнает правды… Ты говоришь, авария происходит в любом случае? Она всё равно выходит на ту дорогу? Как ты предотвратишь это? — Я не допущу этого, — жестко, с нажимом отрезал Андрей, и в его глазах наконец блеснула сталь. — Я заберу её из офиса сам. Увезу на машине подальше от Садового кольца, запру в кабинете, буду держать за руку — сделаю всё, что потребуется. Главное — чтобы внутри у неё больше не было этой мертвой, уничтожающей пустоты. Чтобы ей было за что цепляться в этой жизни. — Андрей, ты не Господь Бог, — грустно покачал головой Рома. — Жизнь — штука странная и упрямая. Что, если эта авария — неизбежная точка этого дня? Что, если судьба всё равно заберет свое? — Значит, если авария случится, Катя должна бороться за жизнь. Физически бороться. А бороться она будет только тогда, когда будет точно знать, что её любят. По-настоящему любят, Ромка! Не по твоей схеме, не ради спасения акций компании, а просто потому, что она — всё, что у меня есть. Без неё мне этот мир и даром не нужен. Роман тяжело, шумно вздохнул. Он подошел к другу и крепко, по-мужски положил руку ему на подрагивающее плечо. — Хорошо, Андрюх. Я тебя понял. Никаких писем. Никаких дурацких открыток и зайцев. Я сейчас же сажусь за компьютер, стираю этот файл из системы и уничтожаю черновики. И сразу еду в аэропорт, Кира как раз к рейсу подтянется. — Спасибо тебе, Ромка, — Андрей вымученно, одними уголками губ улыбнулся и поднялся со стула. Напряжение, державшее его в тисках все эти часы, немного спало. — Я поехал к её дому. Хочу успеть встретить её до того, как она выйдет на работу. Хочу убедиться, что она улыбается… Вечером я позвоню тебе. Обязательно. — Давай, Жданыч. Буду ждать твоего звонка, — серьезно, без тени привычной иронии ответил Роман, провожая друга до входной двери. — А то я теперь сам с ума сойду в этой Праге, прислушиваясь к каждому шороху. Я хоть и циник, но, видит бог, такой страшной судьбы для Катерины я не желал. Удачи тебе, Андрей. Она тебе сегодня очень понадобится. Когда тяжелая входная дверь за Андреем захлопнулась, Роман вернулся на кухню. На столе остывал нетронутый, крепкий кофе. Малиновский подошел к окну и молча провожал взглядом черную машину Жданова, которая на бешеной скорости вылетела из ворот двора и скрылась за поворотом, уносясь в утренний туман просыпающейся Москвы. «Да уж… — подумал Рома, чувствуя, как по его спине снова пробежал противный, липкий холодок предчувствия. — Чуть не натворили мы дел. Не хотел бы я сейчас оказаться в шкуре Андрюхи. Хоть бы у него всё получилось. Хоть бы этот чертов день наконец закончился».