День Сурка

— Катя! — едва открыв дверь приемной, во весь голос позвал Андрей. Его хриплый, взволнованный голос натолкнулся на глухую, звенящую тишину пустого кабинета. Катерины на рабочем месте не было. От этого Жданов впал в ещё большую, почти паническую ярость. Он принялся нервно наматывать круги по просторному кабинету, попутно пытаясь лихорадочно сообразить, какими словами, какими безумными доводами убедить её остаться. Он перебирал в голове аргументы, злясь на собственное косноязычие. Ему нужно было доказать ей, что его любовь — это не минутная прихоть, а единственное, что держит его на плаву. В этот момент дверь приемной негромко скрипнула. Вошедшая Катя с охапкой папок в руках буквально налетела на него прямо в проходе. — Ой! Андрей Палыч, простите… Я не думала, что вы уже вернулись… — Катя, где вы ходите?! — Андрей резко обернулся. Его лицо, бледное, со следами жестокого внутреннего напряжения, не предвещало ничего хорошего, и Катя испуганно сделала шаг назад, прижимая папки к груди как щит. — Я… я только что вернулась с обеда, Андрей Палыч. Но я вроде бы не опоздала? Мой перерыв заканчивается через три минуты, — не то спрашивая, не то робко оправдываясь, тихо ответила она. Катя отступила еще на один шаг назад, в каморку, готовая в любой момент скрыться за перегородкой. Андрей по-настоящему пугал её своим диким, взъерошенным видом. На его щеках горел лихорадочный румянец, галстук был слегка ослаблен, а в глазах металось какое-то отчаянное, почти безумное пламя. Таким злым, взвинченным и одновременно растерянным она видела своего шефа, пожалуй, впервые в жизни. — Да, конечно… Всё в порядке, — Жданов шумно, со свистом выдохнул сквозь зубы, заставляя себя унять дрожь в руках и успокоиться. — Просто я не увидел тебя на месте и… растерялся. Катюш, я думаю, нам нужно поговорить. Нам жизненно необходимо поговорить прямо сейчас. Он попытался сделать шаг к ней, протянув руку, но Катя мгновенно отпрянула, словно от прокаженного, вжимаясь спиной в стеллаж с архивными папками. Андрей болезненно стиснул зубы, стараясь не обращать внимания на эту обидную, выстраиваемую ею дистанцию. Каждая пядь расстояния между ними сейчас казалась ему личным оскорблением. — Катюш, ну я же тебя не съем, господи. Чего ты бегаешь от меня, как от чумы? — Андрей… Палыч, — Катя занервничала еще сильнее, её подбородок упрямо задрожал. Ей и самой стоило колоссальных, нечеловеческих усилий изображать эту холодную отстраненность, когда внутри всё буквально кричало от боли. — Мы, кажется… мы ведь вчера обо всем договорились. Я всё вам сказала. Пожалуйста, не нужно ничего усложнять. Так будет лучше. Для всех. — Кать, я вчера ни о чем с тобой не договаривался! — вскричал Андрей, теряя остатки самообладания. — Я просто молча слушал твой приговор! А если ты про тот бред, что нам нужно расстаться, то запомни раз и навсегда: я с ним категорически, абсолютно не согласен! В один стремительный прыжок Жданов оказался у двери каморки, захлопнул её со щелчком повернул ключ в замке. Всё произошло так быстро, что Катя даже не успела выпустить из рук документы — папки с шорохом посыпались на пол, рассыпая листы, а сама она оказалась зажата в узком, полутемном пространстве каморки между массивным шкафом и тяжело дышащим Андреем. Не давая ей опомниться и закричать, он уверенно, собственнически положил ладони ей на талию, притягивая к себе и полностью лишая малейшей возможности отступить. — Кать, ты что, правда думала, что я тебя отпущу? После всего, что было? После того, как я едва не потерял тебя навсегда? Жданов сам себе поражался. В глубине его сознания еще билась слабая мысль: что он творит? Почему нарушает все правила безопасности, которые еще утром казались ему единственным спасением от новой трагедии? Он ведь должен был быть аккуратным, должен был уберечь её от потрясений. Но физически, на уровне первобытных инстинктов, Андрей чувствовал: отпустить Катю сейчас, позволить ей уйти в эту серую, правильную жизнь без него — значит добровольно сделать шаг в бездну и потянуть за собой всех остальных. Без неё его жизнь превратится в бессмысленное, пустое прозябание. — Андрей Палыч, отпустите… вы не понимаете, это неправильно, так нельзя! — Катя предприняла отчаянную, но слабую попытку высвободиться, упираясь ладонями в его жесткую грудь. она от шока даже не замеила его оговорку. — Это ты ничего не понимаешь, Кать, — хрипло перебил её Жданов, не дав договорить ни слова. Он прижал её к себе еще сильнее, ломая её хрупкое сопротивление, чувствуя, как быстро, испуганно, словно пойманная птица, бьется её сердце под тонкой тканью блузки. Ее родной запах — смесь дешевого цветочного мыла, ромашкового чая и бумажной пыли — мгновенно затуманил ему разум, вытесняя всю злость и оставляя лишь чистую, звенящую нежность. — Я не могу тебя отпустить. Слышишь? Физически не могу. Поэтому прошу: никогда, слышишь, никогда больше не проси меня об этом. Я даже слушать этот бред не хочу. Андрей наклонился и резко, требовательно поцеловал её. Сначала Катя изо всех сил упиралась руками в его плечи, пыталась отвернуться, зажмурив глаза и тихо всхлипывая от бессилия. Но это сопротивление быстро, в несколько секунд растаяло под напором его отчаянной ласки. Со вздохом, похожим на стон облегчения, она сдалась, раскрывая губы навстречу его поцелую и обвивая руками его шею. Андрей не целовал её целую вечность. А если учитывать, что за последние дни он несколько раз прожил один и тот же леденящий душу кошмар, этот поцелуй казался ему триумфальным возвращением к жизни после долгой клинической смерти. Он целовал её жадно, почти грубо, с примесью той яростной обиды, что кипела в нем с самого утра. Надо же, ей взбрело в голову принести себя в жертву ради чужого спокойствия! Решила поиграть в благородство за его счет! «Разбежалась! Дудки! Кто ей позволит? Она моя, только моя, и никакой Зорькин, никакая Кира, никакой здравый смысл её у меня больше не заберет», — дикие, ревнивые, но безумно счастливые мысли метались в его воспаленном мозгу. Когда он всё же нехотя оторвался от её припухших, искусанных губ, то уткнулся своим лбом в её лоб. Его дыхание было прерывистым, а голос звучал хрипло, но абсолютно не терпящим возражений тоном: — Ты моя, Катюш. Слышишь меня? Только моя. Поэтому даже не думай больше сбегать. Обещай мне. Кать, посмотри на меня. Слышишь? — Андрей, ты сошел с ума… ты совсем сумасшедший, — по её щеке, оставляя влажный след под очками, покатилась одинокая, горькая слеза. — Неужели ты не понимаешь, что это нужно прекратить? Ради Киры… Ей ведь больно. И нам обоим потом будет еще больнее, когда всё вскроется… — Понимаю. Всё понимаю, — он бережно, самым кончиком большого пальца стер слезинку с её щеки, вглядываясь в её любимые глаза. — Но ничего не могу с собой поделать. Потому что я люблю тебя, Кать. Люблю больше жизни. Андрей произнес эти слова и сам поразился тому, как легко, естественно и свободно они сорвались с его губ. Больше не было той фальшивой, отрепетированной театральности, не было заученных фраз и репетиций перед зеркалом в туалете под диктовку Малиновского. Что-то внутри него окончательно сломалось, сгорело и переродилось за те страшные ночи, когда он сидел на холодном больничном полу, моля бога лишь о том, чтобы на мониторе Кати снова забился пульс. Только теперь, потеряв её несколько раз в своей голове, он по-настоящему осознал, насколько сильно эта невзрачная, тихая девочка проросла в его душу. — А ты, Кать? Ты меня любишь? Я хочу это услышать. Именно сейчас, глядя мне в глаза. Без лжи и страха. Катя всхлипнула, всматриваясь в его лицо. Её губы дрогнули. — Люблю… Господи, Андрей, конечно, люблю, — едва слышно, одними губами прошептала она, окончательно сдаваясь, и спрятала лицо у него на плече, крепко сжав пальцами ткань его дорогого пиджака. В ту же секунду вся злость, обида, ревность к Зорькину и удушающее напряжение, терзавшие Андрея с самого утра, бесследно испарились. Внутри воцарилась звенящая, теплая тишина. Катя его любит. Она здесь, в его руках, её сердце бьется в лад с его собственным. Она жива и здорова. А со всем остальным — с огромными долгами, с разгневанными банками, с неизбежным и тяжелым разговором с Кирой, с ухмылками Малиновского и даже с суровым Зорькиным — он обязательно разберется. Теперь, когда у него была её любовь, у него появились силы перевернуть эту вселенную. Этот бесконечный, изматывающий день наконец-то завершился так, как должен был с самого начала. Они остались вместе. Вечером они, как и планировалось, вместе поехали на презентацию к Волочковой. Андрей весь вечер не отпускал её руку, наплевав на удивленные взгляды коллег и шепотки за спиной. Затем они тихо уехали, скрывшись от суеты, и поужинали в маленьком, полутемном ресторанчике на окраине Москвы, скрытом от лишних глаз. Катя робко улыбалась, а Андрей не мог наглядеться на неё, чувствуя, как внутри разливается забытое, детское ощущение счастья. Но вместо того, чтобы отвезти её к подъезду, Андрей увез Катю к себе домой. В этот раз всё было совершенно иначе. Не было той мучительной неловкости первого раза, не было глупых, трусливых попыток залить страх алкоголем или спрятаться за напускной веселостью. В полумраке его спальни была только чистая, оглушительная страсть, нежность, от которой перехватывало дыхание, и бесконечное, пьянящее облегчение от того, что они наконец-то победили время. Андрей целовал её плечи, её руки, шептал глупые, бессвязные слова любви, а Катя отвечала ему с той же неистовой силой, окончательно отпустив все свои страхи. Об остальном — о том, что принесет им завтрашний день, о неминуемых бурях и сложных решениях — Жданов решил подумать завтра. Главное, что это «завтра» теперь у них точно наступит. Настоящее, живое и общее на двоих.