Эсташ Доже и его дьявол

Для пущей безопасности Эсташа решили поселить непосредственно в покоях герцога Анжуйского: в эту часть дворца не было свободного хода, и там можно было спрятаться, если вдруг нагрянет арестная команда. Стоит ли говорить, как забилось сердце Эсташа, когда он узнал, что в течение нескольких дней, а то и недель (он, по правде, молился, чтобы гнев короля не утих никогда), будет жить поблизости от обожаемого принца? Сложность была, однако, в том, что свободного места в этих комнатах не было. Де Бру, мажордом Месье, совершил чудо – разместил Эсташа в маленькой каморке, которую ранее занимал паж, а пажа переселил куда-то еще. - Мы все называем эту комнату пыточной, – сообщил, зайдя за своими пожитками, паж, которого величали Паво, и черт его знает, что это было – имя или прозвище. - Почему? – озадачился Эсташ. Из недостатков своего убежища он пока отметил только тесноту и отсутствие окна. - Узнаете. – Паж с мечтательным видом прислонился к дверному косяку. – И все-таки я привык к этому месту, жаль его покидать. А вам не скучно будет одному? Хотите, я останусь? Паж был как картинка: нежные очертания личика, нежные краски, нежный розовый ротик, васильковые глазищи в пол-лица и пышно взбитый серебристый парик. Естественно, в Пале-Рояле его давно обучили всему, что только можно знать о науке любви. Как-то раз Эсташ (в компании с Гишем) видел в одном притоне диковинную восковую фигуру – женщину в полный рост, очень искусно и правдоподобно вылепленную, со всеми анатомическими деталями вплоть до того, что ее лоно и другое отверстие были выстланы изнутри мягким бархатом (Гиш потрогал и восхитился: вышло почти неотличимо!). Паж чем-то напоминал эту фигуру, разве что умел двигаться и разговаривать, но предназначен был, как и она, только для одного – доставлять удовольствие. Чужое вожделение, даже самое грубое и циничное, было в его глазах единственным достойным поводом для гордости, а количество любовников – основным мерилом успеха. Естественно, бедный развращенный мальчик сразу загорелся желанием добавить в список своих побед нового кавалера, появившегося при дворе. Взглядом он обещал целый набор позднеримских удовольствий, и не возникало ни малейших сомнений, что обещание он сдержит. Провести с ним ночь было так же соблазнительно, как с одалиской, выросшей в гареме и в совершенстве обученной своему единственному искусству. С пажом была только одна проблема: когда он раскрывал в улыбке свой кукольный ротик, то показывал совершенно гнилые зубки и, вдобавок, какие-то подозрительные язвы там, внутри. Впрочем, даже без этой детали Эсташ не ответил бы согласием на его любезное предложение: мыслями он стремился только к Месье и не желал никакой замены, пусть и временной. - Я польщен, Паво, – он пробежал пальцами по атласной щечке пажа, – но нет. Прости. Паво надулся, едва не расплакался и сообщил Эсташу, что он такой же злой и бессердечный, как шевалье де Лоррен, который тоже пренебрег бедным пажом – чуть ли не единственный из обитателей Пале-Рояля. Пренебрег! А ведь даже сам Монсеньор, было дело, однажды не побрезговал. - Он такой нежный и сладкий, – прошептал паж, почувствовав в Эсташе заинтересованность. – Вы знаете, он удаляет волосы на теле. Везде, абсолютно везде. И после купания всегда втирает в кожу сливки и масло какао. Тоже везде. - Хватит, – взмолился Эсташ, – прошу тебя, хватит. Паж еще немного повертелся в комнате, болтая всякий непристойный вздор, но наконец, к облегчению Эсташа, собрался уходить. В дверях он помедлил и спросил: - А вы не идете? - Куда? – удивился Эсташ. - Помочь монсеньору с вечерним туалетом. Вы разве не знали? Эсташ вспомнил, что у особо знатных персон, имевших собственный двор, действительно так принято, и поспешил за пажом. Так и вышло, что он оказался в спальне герцога Анжуйского и раздевал его раньше, чем мечтал, правда, в толпе других кавалеров. Месье встал посередине и развел руки в стороны, как кукла, и каждый по очереди снимал с него одну деталь туалета – только одну, чтобы по справедливости хватило на всех. Один снял парик, другой – сетку для волос, выпустив на волю буйные черные кудри, третий – перстни с тонких пальцев. Эсташу, когда очередь дошла до него, выпала честь снять чулок с левой ноги Месье. Распуская подвязку, он задел гладкую кожу подколенной ямки и опять обжегся. Голень оказалась гладкой, как у ребенка. Похоже, паж сказал правду. Сам ли Месье умащивает себя сливками и маслом какао? Хотя какие могут быть вопросы, принц ничего не делает сам, не раздевается, не одевается, даже за платком не нагнется. Ему помогают. Шевалье де Лоррен не принимал участие в церемонии и все время, пока она длилась, непринужденно посиживал на балюстраде, окружавшей кровать. - Шевалье будет последним и снимет с монсеньора сорочку, - тихо сообщил паж, который считал своей обязанностью давать Эсташу пояснения обо всем происходящем. «Мы что, и это увидим тоже?» - покрылся холодным потом Эсташ. Нет, не увидели. Когда герцог Анжуйский остался в одной пышной свободной сорочке, этаком облаке из батиста и кружев, он пожелал всем спокойной ночи, и это был знак, что кавалеры должны покинуть его опочивальню. Шевалье де Лоррен соскочил со своего насеста, чтобы самолично закрыть за ними двери, отрезая Монсеньора и себя от всего остального мира. Кровать наводила трепет: она стояла на возвышении, к ней вели, как к алтарю, широкие ступени, а темно-синий балдахин венчался золотой короной и был расшит геральдическими лилиями. Даже король не мог спать на таком помпезном ложе и после того, как его раздевали, тайком удалялся в маленькую спаленку с низким потолком, где и проводил ночь. Но Месье радостно бросился на эту кровать как ребенок и запрыгнул на высоко взбитые перины. Затем сел и поднял вверх руки. Поняв его без слов, шевалье подошел и стянул с него через голову сорочку. Платя услугой за услугу, принц принялся расстегивать его кафтан. Он не смущался своей наготы, даже того, что она сделала очевидным его возбуждение. Наоборот, он гордился тем, что может в любую минуту предстать перед любовником в каком угодно виде и не краснеть за себя, ведь он был прелестно сложен, и у него была совершенно дивная кожа, сиявшая особенной белизной среди темно-синих покрывал и занавесей. Какие бы ссоры ни происходили между ними в течение дня, к ночи они забывались, потому что ночью у них были дела поважнее. Шевалье на первых порах нравилось это, но со временем стало бесить. Продолжать размолвку при свете нового дня после того, что происходило на этой кровати под сенью лилий и короны, было как-то глупо, и между ними воцарялся мир, что было вроде и неплохо («Милый, - говорил Месье, - мы с вами даже поссориться не можем. Только начнем, как сразу оказываемся в постели, и все на этом»), но приводило к тому, противоречия между ними не разрешались, а, наоборот, накапливались. Шевалье же считал, что надо, наконец, со всей решительностью поставить точку во всей этой истории, которая и так уже зашла слишком далеко - даже великий магистр притащился в Париж. Поэтому он всерьез собирался сегодня воздержаться, но, следя за движениями пальцев Месье, старательно вынимающими драгоценные пуговицы из тугих петель, почувствовал, как решимость его оставляет. Это шелковистое, горячее, пропитанное духами тело было необходимо ему каждый день, как пища, вода или сон. Находиться рядом с Месье и не поддаться исходившим от него флюидам сладострастия представлялось невозможным, этот тип мог соблазнить и мертвеца или деревяшку, даже не прибегая к своему обычному арсеналу – взглядам, позам, двусмысленным словечкам, – а просто за счет того, что он всегда, решительно в любой момент времени был не прочь, и это светилось огромными буквами у него на лбу. В постели он был великолепен. Сравнивая принца со своими прошлыми увлечениями, шевалье по справедливости ставил его на первое место, причем с огромным отрывом, и не только за мастерство, изобретательность, игривость и потрясающую неутомимость, но и за то, что они волшебно подходили друг другу. У них были одинаковые желания и одинаковые потребности. Месье был огнем и как огонь нуждался в топливе, и, если дрова, хворост или солома были сухими, костер горел до небес. Но шевалье, в таком случае, был порохом, и их соединение приводило к прекраснейшему фейерверку, а то и к опасному взрыву, после которого они лежали вповалку, опаленные и контуженные, а придя в себя, немедленно принимались за старое. Сложнее всего было остановиться вовремя. На первых порах они не вылезали из постели целыми днями, и если впоследствии пришли к некоторой упорядоченности, то вовсе не в силу привычки и охлаждения, а только лишь потому, что возник нешуточный риск для здоровья его высочества, и им пришлось поставить своего рода заслон, плотину в русле своей страсти и открывать шлюзы по расписанию – преимущественно в ночное время. - Я обожаю, когда вы сердитесь, - признался Месье и пробежал пальцами по спине шевалье, нашаривая застежку перевязи. - Не удивлюсь, если вы только для этого и затеяли все - чтобы я посердился. - Но что вам стоит, милый, выполнить мое желание? Я ведь выполняю ваши. - Зачем вам это нужно?! - возвысил голос шевалье, потеряв терпение. - Можете вы объяснить, наконец?! Пока я услышал только, что вас возбуждают черные хламиды и серебряные кресты. Ничего не скажешь, причина уважительная, но всё же не настолько, чтобы я ради этого взвалил на себя кучу самых серьезных обязательств на всю оставшуюся жизнь. Лицо Месье сделалось упрямым и надменным. - А я хочу, чтобы вы приняли эти обязательства. Хочу, чтобы вы отринули все в этом мире - ради меня. Я не могу вступить с вами в брак, и раз нельзя сделать так, чтобы вы клялись перед алтарем мне, значит, вы будете клясться этому треклятому ордену. Вы женились бы на мне, шевалье, если бы могли? - И стал бы зятем короля? Спрашиваете! Я был бы, вероятно, герцогом и пэром, а еще каким-нибудь маршалом или гранд-адмиралом... - Болван! Я хочу знать, любите ли вы меня по-настоящему. Женились бы вы на мне, если бы я был не братом короля, а... крестьянином, убирающим хмель? Шевалье расхохотался, запрокинув голову. - В этом случае, боюсь, нет, не женился бы. Но всласть покувыркался бы с вами в зарослях этого самого хмеля, это уж точно. Выйдя из себя, Месье хотел ударить его, но шевалье поймал его руку и заломил за спину. - Вы сами пустились в такие странные фантазии, монсеньор, никто не тянул вас за язык. Да, конечно, я с радостью вступил бы с вами в законный брак. Тогда все стало бы по-другому. Например, я не позволил бы вам приютить в Пале-Рояле этого скудоумного приятеля Гиша. Но я не ваш супруг и не могу ничего здесь решать, поэтому мне пришлось смириться со всем, даже с тем, что он смотрит на вас такими глазами, как у собачки Эффиа, когда у нее запор. Как видите, я только и делаю, что терплю и смиряюсь, но вам ведь этого мало, вы хотите, чтобы я шагу ступить не мог. У меня и сейчас нет ничего. Если мне нужны деньги, даже какая-нибудь мелочь, я вынужден просить у вас. Но я, по крайней мере, не теряю надежд изменить это. Если же я сделаю так, как вы требуете, надежд не останется. Что я ни приобрету, оно не будет принадлежать мне. Я буду до конца жизни зависим от вас и вашего расположения ко мне, которое долго ли продлится?.. А сами вы при этом, разумеется, сохраните полную свободу и не принесете никаких обетов. - Но я могу поклясться вам, если до сих пор еще недостаточно клялся, – Месье пламенно смотрел на любовника своими большими черными глазами, – что буду любить вас до конца своих дней. Почему вы не можете положиться на мое слово? - А вы почему не можете положиться на мое? – насмешливо спросил шевалье. - Милый, вы же знаете мое мнительное сердце. Вы для меня дороже всего на свете, и я дрожу при одной мысли, что однажды вы меня оставите, уедете во Фландрию или вовсе женитесь. А вы не хотите меня успокоить! - Беда в том, что если я успокою вас, то сам начну дрожать при мысли, что вы меня разлюбите. А если вы умрете? Что мне останется тогда? - Не рано ли вы собрались хоронить меня, любимый? - Но вы же не хотите сказать, надеюсь, что вы бессмертны? - Я начинаю думать, – Месье сердито трепыхнулся, освобождаясь из захвата, в котором все еще удерживал его шевалье, – что вы в самом деле собираетесь вытянуть из меня побольше средств, обеспечить свое будущее, а там сбежать от меня и жить в свое удовольствие. - А я начинаю думать, что вы хотите превратить меня в своего раба и посадить на цепь. - О… Я велел бы вам убираться немедленно, но, на ваше счастье, я слишком сильно люблю вас. - Но это не любовь, монсеньор, – медленно покачал головой шевалье. - Вот как? Что же тогда? - Похоть. Слово как будто расколдовало обоих, и шевалье, устав от бесплодных препирательств, набросился на принца и позволил темным водам этой самой похоти сомкнуться над их головами. А бедный Эсташ в ту ночь понял, почему его комнатка, примыкающая к опочивальне, называется «пыточной»: слышно было все, и отменно, особенно Месье, у которого рот не закрывался даже в такие моменты жизни. Эсташ спрятал голову под подушкой, но это, разумеется, помогло очень мало. Лазар же показал себя действительно хорошим слугой: лежал себе на полу и деликатно делал вид, будто спит и не замечает ни стонов за стеной, ни лихорадочного состояния своего хозяина. Но худшее было впереди. В три часа ночи, когда в опочивальне герцога Анжуйского воцарилась наконец-то тишина, а Эсташ забылся сном, полным безумных видений, вдруг раздался звон колокольчика. Эсташ застонал и открыл глаза. В самом деле, трезвонил колокольчик, висевший прямо над его постелью на шнуре, который уходил… Ну да, конечно, в спальню Месье. Ведь тут всегда спал паж, которого полагалось в случае надобности вызывать с помощью сонетки и колокольчика. Забыл ли Месье о том, что пажа в этой комнате больше нет? Или он хотел видеть именно Эсташа? Колокольчик снова требовательно зазвонил, не оставляя сомнений в том, что нужно немедленно явиться. С помощью Лазара Эсташ накинул одежду. Кажется, он провозился слишком долго (еще бы, его ведь никогда ранее не вызывали с помощью колокольчика, и он еще не научился мгновенно вскакивать и бежать на зов), и в спальне потеряли терпение. Он собирался постучать, но дверь приоткрылась сама (должно быть, по сторону услышали его шаги), и Эсташ столкнулся нос к носу с шевалье де Лорреном, на античный манер задрапированным в простыню. - Что за… – удивился шевалье и от неожиданности отпрянул, но тут же вспомнил все: – Ах, да, вы теперь спите в комнате Паво! Какой идиот это придумал? Как нам теперь его вызывать? Эсташ не мог ничего ответить, только заворожено смотрел через обнаженное плечо шевалье, туда, где тускло светили догорающие свечи. Кровать, несмотря на то, то ни корона, ни королевские лилии никуда не делись, выглядела уже не величественно, а откровенно непристойно – в таком красноречивом беспорядке была постель, вся кощунственно смята, будто выпотрошена. Перины, подушки, одеяла, тонкие кружевные простыни – все было скомкано, перекручено, свешивалось до пола и громоздилось друг на друге, и где-то среди этой кучи-малы находился Месье, но от двери его было не видно. Запоздало осознав, что глазеть не следует, Эсташ опустил взгляд в пол. Его лоб горел. Щеки горели. Даже уши горели. - Ладно, – решил шевалье, – раз уж так вышло, что мы вас побеспокоили, придется обратиться к вам. Вы ведь окажете услугу его высочеству, сударь? Эсташ кивнул, как тряпичная кукла. - Будьте любезны принести нам кусок черной ткани, – велел шевалье. - Кусок черной… чего? – тупо переспросил Эсташ, у которого и так голова не варила, а тут еще эта странная просьба. - Ткани! Я что, неясно выражаюсь? Можете принести черный шейный платок, если у вас есть, но только если шелк плотный. Нет платка – несите что угодно. Понятно? Эсташ кивнул, хотя ему было не особенно понятно. Он только догадывался, что черная ткань должна служить какой-то неприличной цели, и старался не думать, какой именно. Он передал полученное задание Лазару, и тот смог довольно скоро раздобыть неизвестно где кусок черного крепа. - Сойдет, – снисходительно одобрил шевалье, когда Эсташ постучал и передал ему через порог искомое, после чего, не потрудившись поблагодарить, просто захлопнул дверь перед его носом. И до Эсташа донесся его голос, одновременно злой и веселый: – Монсеньор? Вы готовы? Время шло, а никто не являлся в Пале-Рояль, чтобы арестовать Эсташа. Даже ни одной попытки не было предпринято. Можно было удивляться преданности людей герцога Анжуйского: ни одна душа не проболталась и не донесла. Впрочем, возможно, Эсташа просто не особенно искали. Хотя вся история наделала много шуму, на слуху, как водится, были в основном самые громкие имена – графа де Гиша и герцога де Фуа, тогда как остальные оказались несколько в тени, и вспоминали о них поскольку-поскольку. Лазара искали гораздо усерднее. Отец Лактанс в Руасси-ан-Бри прочесывал всю округу и пропустил всех жителей сквозь мелкое сито, но тщетно. Это загадочное исчезновение убедительнее всего доказывало, что Лазар – колдун (по мнению тех, кто стоял на стороне обвинения), или что никакого колдуна никогда не существовало на свете (как считали скептики). Партию скептиков возглавлял герцог Анжуйский. Он так осточертел царственному брату просьбами и уговорами, бесцеремонными и смиренными, назойливыми и деликатными, что однажды за семейным обедом его величество вдарил кулаком по столу (сгоряча доставив себе неприятные ощущения, которые, впрочем, вытерпел с истинно королевской выдержкой, даже не поморщившись) и запретил Филиппу раз и навсегда заикаться об этом деле в его присутствии. Но Месье все равно умудрялся доносить до него свою точку зрения. Он порхал по Сен-Жермену и делился с каждым встречным: какой ужас, какое варварство, какая жестокость, какие смехотворные суеверия. А еще в Пале-Рояле с недавних пор каждый день вызывали дьявола, и он исправно являлся в виде то самой непотребной из парижских девок, то дурачка по имени Тото Воробушек, обитавшего при церкви Сен-Жерве, то собачки маркиза д’Эффиа. Это бесконечное шутовство довело всю историю до такой степени абсурда, что говорить о вызове дьявола и колдовстве всерьез стало просто невозможно. Дошло до того, что, когда парламент Парижа рассматривал некое дело о колдовстве (никак не связанное с делом герцога де Фуа и компании), магистраты не могли сдержать смеха и чуть ли не пихали обвиняемого локтем в бок, а потом оправдали его. В Бастилию доставляли корзины с цветами, фруктами и вином, а стража за мзду устраивала для парижских дам свидания с узниками, которые стали кумирами общества и вошли в моду (а граф де Гиш так и вовсе не выходил из нее никогда). Те, кто встречался с этими жертвами произвола и поповского мракобесия, передавали, что они веселы и выглядят прекрасно, за исключением герцога де Фуа, который пребывал в меланхолии, очевидно, боясь для себя, как для организатора сборища, самого строгого наказания. В столицу прибыл маршал де Грамон, прослышавший, что произошло с его сыном. Следом подтянулись родственники остальных. Начались хлопоты, обивания порогов и раздача взяток. Герцог Анжуйский всех привечал, направлял, поддерживал. Король скоро почувствовал себя в настоящей осаде. Да тут еще Мазарини, умасленный подарками, стал все чаще пускаться в рассуждения, что молодые люди получили хороший урок и можно уже простить их. Когда до Эсташа доходили эти добрые вести, он не знал, радоваться им или отчаиваться. Затворничество в Пале-Рояле было и раем, и адом. Пришла весна, и открылся сезон загородных прогулок, пикников и катаний по реке в сумерках при свете факелов. Эсташ не мог принимать участия во всем этом, и Месье ужасно ему сочувствовал (хотя, само собой, не настолько, чтобы отказаться от увеселений самому). - Вам не скучно у меня? – допытывался он однажды, ласково сжимая руку Эсташа, и заглядывал ему в глаза с таким волнением, будто умер бы от горя на месте, если бы только Эсташ ответил: «Скучно». – Невыносимо все время сидеть в четырех стенах. Хотя, конечно, в Бастилии вы бы тоже сидели в четырех стенах. Уж если сидеть, то там, где весело и где вас любят, не правда ли? - Любят, монсеньор? – глухо переспросил Эсташ. - Ну, конечно, неблагодарный! Бедный граф де Гиш завещал мне полюбить вас, но мог и не тратить красноречие: я полюбил бы вас все равно. – Месье медленно, будто с сожалением отпустил его руку и принялся накладывать румяна (разговор происходил во время его утреннего туалета), краем глаза следя в серебряном зеркале, как кавалер меняется в лице. Ему, конечно же, льстила эта отчаянная страсть. К тому же, он пытался использовать Эсташа, чтобы наказать шевалье за его возмутительную несговорчивость в мальтийском вопросе. Но шевалье был слишком опытен в делах сердечных, чтобы на него могли подействовать такие грубые приемы. Внимание, которое Месье оказывал Эсташу, вызывало у него вместо ревности только глумление. Он сделал вид, будто готов немедленно уступить место счастливому сопернику. О, он знает правила игры, ведь и самого его герцог Анжуйский как-то раз просто привел в Пале-Рояль за руку и за руку же увлек в спальню прямо на глазах у своей тогдашней пассии д’Эффиа, причем д’Эффиа был вовсе не в претензии и даже окружил пришельца дружескими заботами, давал советы и, в общем, очень помог на первых порах. Видно, теперь настало время шевалье передать свой бесценный опыт следующему счастливчику. И он не упускал случая справиться у Эсташа с превеликой заботой, как продвигаются его дела. Ну что, сегодня удалось? Вы пробыли наедине с Монсеньором целых пять минут. Уж наверное, воспользовались случаем? Как, опять ничего?! Не может быть! Что же вы, сударь, как младенец? Проявите, наконец, немного решительности – просто завалите Монсеньора или зажмите у стены. «Кстати, я вовсе не шучу, – веско добавлял шевалье. – Это правда могло бы подействовать. Но ведь у вас никогда не хватит на это кишок, не так ли?» Кроме того, шевалье обожал в самых циничных выражениях рассказывать Эсташу, что любит Монсеньор в постели (список был бесконечен). Это преподносилось как советы, дабы Эсташ не оплошал, когда настанет его час. Эсташ не знал, как это прекратить. Все, что он мог, это жалко огрызаться: «Ваши шутки, шевалье, недостойны и отвратительны». «По мне, недостойно и отвратительно пытаться разбить любящую пару и зариться на чужое имущество, – ответил как-то раз шевалье. – Я бы давно уже предложил вам встретиться в укромном месте и разрешить наши противоречия раз и навсегда, если бы не был так уверен, что как раз об этом мечтает один наш общий знакомый. А он, знаете ли, совсем отбился от рук, и я не хотел бы доставлять ему такую радость». - Я придумал, как мне вас развлечь! – вдруг возликовал Месье, отложив заячью лапку. – На будущей неделе будет маскарад на сюжет «Свадьба Посейдона и Амфитриты». Думаю, если вы появитесь под маской, опасности в том не будет. Не желаете ли участвовать в балете? Но не успел Эсташ с восторгом согласиться, как Месье охладел к этой идее: - Хотя нет, не следует привлекать к вам внимание. Лучше просто затеряйтесь в толпе. И он, завершив туалет, убежал разучивать танцы. Эсташу, как и остальным, кому не досталось роли в балете, запрещалось смотреть репетиции, потому что это был сюрприз. Было лишь известно, что Месье появится в образе ловца кораллов, и у него, якобы, совершенно фантастический костюм. После репетиции Месье расположился в гостиной с дамами, которые тоже участвовали в балете, и они принялись обсуждать моды, косметические рецепты, светские скандалы и своих любовников. Шевалье тоже сначала сидел с ними, но ему, видно, было скучно, и он нарушил грациозный ход беседы каким-то циничным замечанием, после чего был изгнан. - Шевалье! – защебетали ему вслед дамы. – Скажите, чтобы нам принесли мороженого! - Де Бру! – громко крикнул шевалье, призывая мажордома. – Обеспечьте нам мороженое! Разумеется, с шоколадом, карамелью, взбитыми сливками, цукатами, мармеладом, всеми возможными сиропами, мадерой, мальвазией, жженым сахаром и всем, что еще есть сладкого, чтобы у них слиплись, наконец, нежные места. Затем шевалье огляделся в поисках нового развлечения. Эсташ, как на грех, не успел спрятаться, и враг на всех парусах устремился к нему, расплывшись в приветливой улыбке. - Вот и вы, мой друг! Поведайте, как идет ваша кампания? Близки к заветной цели? - Мы можем для разнообразия поговорить о чем-то другом? – спросил Эсташ как можно более сухо. - Вы ставите меня в тупик, сударь. О чем же мне разговаривать с вами? У нас только один общий интерес, зато какой! Вы не в духе. Значит ли это, что вы еще не одержали полной победы? Не отчаивайтесь, она уже близка. Этой ночью, – шевалье понизил голос и мечтательно зажмурился, – он закрыл глаза, и я был уверен, что он представляет на моем месте вас. Кстати! О закрытых глазах. Забыл вам рассказать еще кое-что, что может вам пригодиться. Не повторяйте мой ошибки, сударь, никогда, вы слышите, никогда не завязывайте ему глаза! Можете связать руки и привязать к изголовью. Это будет уместно. Я вам уже рассказывал, что мы любим игру в «я буду умолять, а вы не слушайте и не снисходите». Эта прелестная игра прямо-таки требует, чтобы руки были связаны, ибо мы от отчаяния склонны к рукоблудию. И однажды я подумал: а что, если еще и завязать ему глаза? Вы помните, как я просил у вас кусок черной ткани? Это был как раз тот случай. Мне казалось это такой изящной, такой логичной придумкой: ведь он не просто окажется в полной вашей власти, но еще и не увидит, как вы эту власть собираетесь осуществить. Я предвкушал, какой долгой пытке подвергну его, но, видно, фантазии оказались слишком сильны и заменили телесные ощущения. Я едва успел сделать вот так, – шевалье медленно провел подушечкой большого пальца по губам Эсташа, – как он кончил. Только подумайте! Все приготовления оказались напрасны. Пусть эта история послужит вам уроком. У Эсташа взмокли виски и лоб. Сбежать под демонический хохот шевалье было слишком унизительно, и он пытался, как мог, изображать презрительный и почти скучающий вид. К счастью, шевалье отвлекся. - Де Бру! – снова принялся звать он. – Где вы? Монсеньор желает мороженого! Воспользовавшись этим, Эсташ улизнул. Но, конечно, это было не окончание пытки, а только перерыв, ведь настала ночь. Даже без рассказов шевалье Эсташ знал бы об их отношениях с герцогом Анжуйским все. Стонами и непристойной возней за стеной бедствие не исчерпывалось. Парочке было словно тесно в огромной опочивальне. Начиналась беготня по всей анфиладе, прятки, попытки утопить друг друга в фонтане, игры, смех. Словом, принц и его миньон вели себя как юные развеселые молодожены в медовый месяц. Однажды Эсташ, выйдя на рассвете из своей комнаты, чтобы глотнуть воздуха (в помещении без окон было нестерпимо душно), обнаружил их мирно спящими прямо на полу в гостиной. Случались, однако, и драматичные ночи. Услышав первый раз крики Месье, что ему больно, Эсташ сдуру едва не бросился на помощь. Потом эти двое все утро нежничали друг с другом в беседке как ни в чем не бывало, и только сорванный голос Месье выдавал, что ночные события не были безумной галлюцинацией. Впрочем, каковы бы ни были ночи, мирные или не очень, дни все чаще омрачались ссорами, ибо великий магистр ордена Иоанна Иерусалимского терпеливо ждал (чего не сделаешь ради поддержки, которую оказывала ордену французская корона!), но никак не мог дождаться. И это давало Эсташу некоторую надежду. - Помоги мне, – умолял он Лазара, в изнеможении раскинувшись на кровати и кусая подушку. – Сделай хоть что-нибудь. Достань хоть какое зелье. - Могу предложить вам успокаивающий отвар. - Провались со своим отваром! Ты что, не понимаешь, балда, что мне нужно любовное зелье, или как там они называются? Лазар вздыхал и принимался терпеливо объяснять: все эти любовные, или иначе приворотные, зелья – не более чем шарлатанство. Да, существуют так называемые афродизиаки – вещества различного происхождения, усиливающие плотское желание, но даже они не властны направить это желание на определенного человека. В случае монсеньора Анжуйского оно, скорее всего, будет по привычке направлено на шевалье де Лоррена, а они, насколько можно судить, и так не жалуются на недостаток любовного пыла. Но, в любом случае, Лазар не советует своему господину подливать какие-либо жидкости в стакан брата короля, потому как если его за этим, боже упаси, застанут, нынешние нелады с законом покажутся ему легкой прогулкой в живописной роще. Эсташ подозревал, что Лазар просто-напросто напуган и решил покончить с прежним ремеслом. Но однажды ночью тот без предупреждения исчез. Это случилось как раз перед маскарадом, и Эсташ был готов убить слугу, потому что некому было помочь ему облачиться в сложный фантазийный костюм (в конце концов пришлось прибегнуть к помощи пажа Паво и вытерпеть во время одевания беспардонные домогательства и сладкое гнилостное дыхание мальчика). Наутро Лазар появился, чрезвычайно измученный, а на ругань господина ответил, что искусство, которому он посвятил свою жизнь, требует от него посещения тайных собраний, поэтому три ночи в месяц он вынужден отсутствовать. В свое оправдание Лазар прибавил, что на собрании все думали, как пособить его господину в любовных делах, и, наверное, Эсташ должен был заметить эту заботу в ту ночь. Эсташ сразу перестал злиться, потому что на маскараде действительно произошло кое-что особенное. Начать следует с того, что костюм ловца кораллов, в котором вышел Месье, сам по себе надолго остался в его памяти. Это была короткая туника, едва прикрывающая колени, отделанная серебристой рыбачьей сетью, расшитая жемчужинами, мелкими раковинками и перламутровыми блестками. Обулся ловец кораллов в греческие сандалии, которые уж никак невозможно было надеть поверх чулок, и принц предстал перед своими гостями с голыми ногами, что было не только не вполне прилично (чтобы не выразиться сильнее), но и опасно. Месье убедился в этом, когда вышел в сад смотреть фейерверки и потешные огни и в темноте напоролся на острый сучок. Кровь все не останавливалась. С помощью оказавшегося рядом Эсташа Месье доковылял до беседки и засел там в ужасном сокрушении: мало того, что он не сможет больше танцевать, так ему теперь придется сделать перевязку и испортить свой костюм, щеголяя с окровавленной тряпкой на ноге. - Я знаю, как остановить кровь, если позволите, монсеньор, – Эсташ встал на колени и прильнул губами к ранке на лодыжке. Время застыло. Он вылизывал ранку, всасывая в себя очень соленую, очень горячую кровь, пока она не иссякла. Ножки герцога Анжуйского мало напоминали ноги обычного мужчины, который много ходит и ездит верхом, обзаведясь в результате крупными комьями мышц, толстыми икрами и массивными коленями. Нет, все линии были плавными и долгими, мышцы – эластичными, кости – тонкими и сухими. Эсташ гладил эти ножки и целовал, оставляя на серебрящейся в лунном свете коже кровавые отпечатки своих губ. Но стоило ему запустить руку под подол туники, как ловец кораллов вскочил и убежал. За этим случаем последовал второй, еще более волнующий. Шевалье де Лоррен, в дополнение к описанным выше пыткам, придуманным для Эсташа, любил иногда среди ночи вызвать его звонком. Поскольку зов поступал из спальни его высочества, Эсташу ничего не оставалось, кроме как одеваться и тащиться туда. Шевалье встречал его в дверях, полный раскаяния: - Как, опять я потревожил вас? Простите великодушно! Что поделать – привычка. Но раз уж вы тут… – И следовало какое-нибудь поручение, более или менее унизительное: принести огня, потому что свечи погасли, открыть окно, закрыть окно. Эсташ все ждал, когда ему поручат вынести ночной горшок. Однажды шевалье, принеся обычные извинения, сообщил, что Монсеньор желает пить и пусть Эсташ принесет вина. Это произвело впечатление даже на Месье, и он высунул свою растрепанную голову из-за занавесей с лилиями: - Шевалье, всякая шутка должна иметь предел. Если не перестанете издеваться над господином Доже, я велю оторвать этот шнур ко всем чертям. - Но кто же тогда будет вам прислуживать, если вдруг что-то понадобится ночью? – спросил шевалье. – Паво загнали куда-то на антресоли, до него теперь не докричишься. Кто, скажите, принесет вам вина? - Если вы такой умный, – надменно изрек Месье, – то сходите сами. Быстрее, шевалье. Вы же знаете, я хочу пить. Тут можно было предвидеть очередной бунт шевалье, но он, очевидно, взял за правило всегда делать противоположное тому, чего от него ждали, поэтому поклонился и мягким и грациозным придворным шагом проскользнул мимо замершего в дверях Эсташа. Правда, эффект несколько подпортило то, что шевалье был одет в одни лишь батистовые нижние панталоны. Хотя во дворце ввиду ночного времени едва ли можно было встретить много свидетелей, все равно выйти за порог в таком необременительном костюме решились бы немногие. Да что там, никто, кроме шевалье. - Подойдите, – сказал Месье Эсташу. – Сядьте сюда, не бойтесь. Мы не даем вам спать, сударь, не сердитесь на нас. - Я не… – пробормотал Эсташ, остановившись как вкопанный на верхней ступеньке возле самой кровати и не решаясь сесть. Месье выпростал из-под одеяла обнаженную руку и усадил его на край постели силой. - Нет-нет, шевалье ведет себя совершенно возмутительно. Я хочу, чтобы вы помирились. Раз уж мы все равно потревожили ваш сон, вы не откажетесь выпить с нами? – и Месье звонко крикнул вслед удалившемуся фавориту: – Шевалье! Принесите три бокала, слышите? Три! - Если уж мне суждено терпеть муки, – сказал Эсташ, вдыхая полной грудью уже знакомый ему телесный запах, сгустившийся в алькове, – я хотел бы, чтобы вы мучили меня сами, а не перепоручали эту задачу шевалье. - Странный выбор, мой дорогой, – заулыбался Месье потягиваясь под одеялом. – Неужто вы в самом деле предпочтете жалкого любителя истинному мастеру своего дела? Полюбуйтесь только, как он мучает меня, – и он вдруг откинул одеяло до пояса, открыв ужасные черные отметины на шее, плечах и груди. Эсташ застыл, уставившись на светящуюся в полумраке кожу, на округлые плечи и тонкий стан. - Что вы молчите? – спросил Месье и закинул руки за голову, как бы выставляя себя напоказ. Эсташ коснулся черных следов и, не встретив сопротивления, осмелел и провел по его груди раскрытой ладонью. - Что сказать вам, монсеньор, кроме того, что слепая любовь к этому человеку унижает вас?.. - Тогда как любовь к вам, без сомнения, возвысит… – Месье сдавленно, почти болезненно ахнул, потому что Эсташ, не удержавшись, кинулся целовать его. – Су-ударь… Сейчас вернется шевалье и убьет вас, прежде чем я успею что-то предпринять. - А если это я убью его? – Эсташ схватил его за плечи, пытаясь поцеловать в губы. - Тогда моя месть будет ужасна, и я вовсе не шучу. Все, довольно! Пустите меня! Хорошенького понемножку! Месье принялся отбиваться всерьез, и у Эсташа не хватило смелости настаивать на своем. Бледный от страсти и от злости, он снова уселся на краю постели. И Месье тотчас снова сделался милостивым. - Должны же мы что-то оставить на следующий раз, – прошептал он, погладив руку Эсташа. Вернулся шевалье с кувшином охлажденного сотерна. Бокалов, вопреки приказанию, он принес только два, один с поклоном наполнил для Месье, второй взял себе. Месье хотел без церемоний забрать у него бокал и отдать Эсташу, но шевалье исчерпал свой запас смирения на сегодня. Когда их руки соприкоснулись на серебряной чеканной ножке бокала, он просто и без затей выплеснул вино прямо в лицо принца. Конечно, при очень большом желании это можно было счесть несчастным случаем, вызванным тем, что Месье неосторожно схватил его за руку, но для этого надо было сделать над собой изрядное усилие и не увидеть очевидного. Эсташ онемел от ужаса. У его высочества сам собою приоткрылся рот, будто под тяжестью нижней губы, слишком пухлой по сравнению с верхней. (Вообще в очертании рта Месье можно было опознать габсбургский мотив, наследованный по материнской линии, но только значительно смягченный и из безобразного ставший прелестным и пикантным. Эту пухлую, сочную нижнюю губку так и хотелось укусить. И, судя по тому, как часто она кровоточила, не одному Эсташу было знакомо это желание.) - Что вы уставились, скажите на милость? – осведомился шевалье у Эсташа, прерывая ужасную паузу. – Ступайте отсюда! Разве вы не понимаете?.. Эсташ понимал и поэтому не просто ушел, а убежал из опочивальни. Анна де Гонзага, с которой его величество пытался утешиться после трагического расставания с мадемуазель Манчини, в самый лирический момент вдруг отчаянно разрыдалась. Король, который в ту минуту был готов сделать для нее все, что угодно, стал умолять ее открыть причину этих горьких слез, но дама твердила, что боится его прогневать, и только усердно мочила его жабо. Король стал настаивать. Король почти пал на колени, и только для того, чтобы предотвратить это, она призналась: - Простите, сир, но мне так жаль бедненького графа де Гиша!.. Тем же вечером мадам Гонзага в большой спешке, даже не приведя в порядок свой туалет, примчалась в Пале-Рояль. - Его величество обещал мне помиловать их всех! – выпалила она, задыхаясь от быстрого бега по лестнице. Ей не нужно было объяснять, кого именно. - Вы что, отдались ему? – строго спросил Месье, оглядев ее орлиным взором. Мадам Гонзага была не из робких, но покраснела от такого прямого вопроса, да еще заданного мужчиной в присутствии десятка других мужчин (путь всех этих мужчин можно было и не стесняться). - Боже мой! – патетически вскричал Месье. – Женщины! Почему вас надо учить тому, что в вас должно быть заложено самой природой?! Он же получил от вас все, что хотел, и теперь у него никакого резона держать слово. Это же азы! Ладно, будем надеяться, что вы ничего не испортили. - Его величество не нарушит своего королевского слова, – заметил граф де Вард, но Месье только досадливо отвернулся с видом человека, достаточно на своем веку навидавшегося вероломства, тем более, от мужчин при известных обстоятельствах. Эсташ в своей «пыточной» комнате был готов биться головой об стену. После королевского помилования у него была одна дорога – домой, в замок Шевенкур, что в пятнадцати лье от Амьена. Месье не возражал против того, чтобы он остался в Пале-Рояле, но у Эсташа не было никакой должности при его дворе и, соответственно, никакого дохода. Деньги, выигранные в карты, давно уже вышли. Эсташ сумел еще влезть в долги (кредиторы, обманутые его временной платежеспособностью, поверили ему снова), но при том расточительстве, которое было принято при дворе герцога Анжуйского, и этих средств хватило ненадолго. Достаточно сказать, что Эсташу пришлось заново обзавестись гардеробом, а гардероб требовался, разумеется, роскошный. Дважды устраивались маскарады, а значит, понадобилось два маскарадных костюма – совершенно бессмысленная трата, ведь эти костюмы не наденешь второй раз, а обошлись они дороже обычных. Карточные проигрыши, подачки для челяди, плата куаферу – все это и многое другое день за днем пробивало бреши в его бюджете. И ведь он безвылазно сидел дома, а после помилования ему придется выезжать, и страшно подумать, как тогда возрастут расходы. Лазар больше не мог или не хотел ему помочь, сколько Эсташ ни требовал подсказать, как снова выиграть в карты. Колдун отвечал, что он не умеет устраивать карточные выигрыши, он просто может видеть, когда есть такая возможность, и указать на нее. Пока же возможностей не было, и Лазар советовал Эсташу не играть. Можно было обратиться к Месье и откровенно рассказать ему о своем бедственном положении. Он был сказочно щедр и милосерден, все его приближенные купались в золоте. Шевалье де Лоррен, на которого вроде бы так гневались за непослушание, на днях получил в подарок карету, стоившую столько, что на эти деньги можно было построить дом. В этой карете, на дверцах которой блистали гордые гербы Гизов, были целые огромные стекла, живописные плафоны, заказанные модному венецианскому мастеру Пьетро Либери, обивка сплошь из тончайшей кожи, которая шла на дамские перчатки, а на украшения, как говорили, пошел слиток золота размером с голову теленка (превращенный, разумеется, в тончайшие листы). Да, наверное, в свете такой щедрости Эсташ мог бы тоже что-то поклянчить, но ему мешала смешная гордость. Бескорыстие его страсти – вот главное, что отличало его от шевалье, и принц должен был рано или поздно заметить это. Эсташ суеверно боялся, что, если он возьмет в подарок хоть что-то, Месье никогда не полюбит его. Хотя и без того шансы были не слишком велики. - Я хочу, чтобы ты снова вызвал дьявола, – обратился Эсташ к Лазару, который был занят тем, что укладывал в сундук выстиранное и накрахмаленное белье хозяина, и делал это так споро и аккуратно, точно всю жизнь был слугой знатного кавалера. От изумления и испуга Лазар выронил стопку кружевных воротничков. - Что вы, сударь! Это не игрушки! Разве вы не видели, к чему это может привести? Эсташу самому было страшновато. Стоило только вспомнить ужасную фигуру на пороге темной комнаты, как спину продирал мороз. Но ведь дьявол сам назвал его по имени. Не было ли это… приглашением? - Я хочу обратиться к нему с просьбой, – твердо сказал Эсташ. – Если ты не можешь мне помочь, пусть поможет он. Лазар смотрел на него сочувственно. - Если вы думаете, что дьявол заставит монсеньора Анжуйского полюбить вас, то забудьте об этом, сударь. Не в обиду вам будь сказано, но если бы существовала возможность вот так просто повелевать чувствами сильных мира сего, думаете, я стал бы искать места вашего слуги? Нет, я давно уже сам был бы знатным господином, жил в замке и раскатывал в карете. Увы, расплодилось слишком много мошенников и шарлатанов, которые обещают любовь, богатство, почести, а ведь это все не делается по щелчку пальцев, сударь. Иначе все эти великие маги первым делом осчастливили бы себя, а не вас. Я-то не шарлатан, поэтому и говорю вам об этом прямо. - Какая мне польза от того, что ты не шарлатан?! – заорал Эсташ. – Что толку от твоих умений… и от твоего дьявола?! - Вы хотите слишком многого, а отдать готовы, поди, мало. - Я готов отдать все! Все! - Вы даже не знаете, что он от вас потребует, дьявол-то. И лучше бы вам не узнать вовек. Оставим этот разговор, сударь, ни к чему он. Я служу вам верно и не хочу, чтобы вы себя погубили, тем более ради испорченного юнца, который только играет вами. К тому же, здесь неподходящее место для того, чтобы вызывать дьявола: слишком многолюдно, мы непременно попадемся, и этим все кончится. Забудьте, сударь. Когда помилование стало свершившимся фактом, Эсташ попросил у герцога Анжуйского дозволения покинуть его двор. Он сказал, что его родители встревожены всей этой историей, и его долг – показаться им как можно скорее. Объяснение ни у кого не вызвало сомнений, и Месье сразу отпустил его. Он любезно расспросил Эсташа о его родителях – кто они такие и каковы их характеры. Почему они сами не могут приехать в Париж? Эсташ и тут из гордости не смог сказать правду и изобразил и отца, и матушку очаровательными домоседами, этакими Филимоном и Бавкидой, которые обожают свой замок Шевенкур, устроили там рай земной и только поэтому не бывают в столице. В рай земной в Шевенкуре все тоже сразу поверили. Единственное, что смутило и Месье, и его присных, это то, что замок очень уж далеко. Сколько же времени Эсташ собирается провести в этой глуши? Не скучно ли ему будет? Чем он будет там заниматься? Ах, охотиться! Месье поморщился: он лично терпеть не мог охоту, но сам понимал, что является редчайшим исключением, и хорошая охота для большинства мужчин является достаточной причиной, чтобы укатить хоть на край земли. Граф де Гиш и компания, только оказавшись на свободе, первым делом дружно явились в Пале-Рояль – благодарить его высочество за заступничество и поддержку. Так Эсташ снова встретился со старыми приятелями. Выглядели они действительно хорошо, разве что некоторая бледность лиц указывала на пребывание в каменном мешке. Месье сначала долго вис на Гише, потом все же обратил внимание на остальных: как-никак он за них бился и теперь обязан был обласкать. Он обратился было с любезным приветствием к герцогу де Фуа, но вдруг на полуслове сам себе зажал рот рукой. - Что это я? Какие могут быть речи в таких обстоятельствах? Простите меня, герцог, я не в себе от радости и забыл, что здесь есть кто-то, кого вы хотите видеть больше, чем меня. – И Месье широким жестом пригласил выйти вперед Эсташа. Эсташу пришлось подойти к герцогу. Все глазели на них, изображая умиление и слезы восторга. - Вы можете удалиться, если вам нужно побыть наедине, – слишком сладким голосом пропел Месье. Герцог вперил в Эсташа изумленный взгляд, безмолвно спрашивая, что, черт побери, происходит. - Не обращайте внимания, – шепотом ответил он, – тут приняты такие шутки. - Вот как… – пробормотал герцог, оглядываясь почти затравленно. По мнению Эсташа, он слишком уж смутился. – Ну что ж… На самом деле, мне действительно нужно поговорить с вами, и если монсеньор дозволяет нам… Эсташу совершенно не хотелось уединяться с герцогом: он предвидел, какой взрыв веселья вызовет это событие, а между тем ему было достаточно издевательств шевалье де Лоррена и не было никакого желания служить развлечением для остальных. Но он не знал, как объяснить это герцогу с должной деликатностью, и ему пришлось согласиться на конфиденциальный разговор. Они прошли сквозь строй кавалеров, утирающих платочками фальшивые слезы и благословляющих чету де Фуа – де Кавуа, и вышли в сад. Герцог долго и слезливо рассказывал, как плохо ему было в Бастилии. Эсташ почти не слушал его: у него были свои неприятности, причем не минувшие, а весьма насущные. Он никак не ожидал, что герцог способен быть таким нытиком. Видно, в заключении им и впрямь овладела меланхолия. И вдруг краем уха он услышал: - …Все это время, сударь, я думал о вас. Иногда мои мысли были мучительны, иногда, напротив, сладостны. Но они всегда касались того, что произошло между нами в моем замке, и если бы я мог повернуть время вспять… Эсташ вытаращил глаза. Герцог же, как видно, решил, что его оторопь вызвана радостью и без предупреждения кинулся к нему в объятия и припал к его губам. - Я знал, я знал, мой милый друг, что вы чувствуете то же, что и я, – сбивчиво лепетал он, гладя лицо Эсташа, пока тот пытался высвободиться из его хватки. – В ту ночь между нами произошло какое-то чудо… - О чем вы говорите?! – вскричал Эсташ, из последних сил отрывая от себя герцога. – Мы ведь достались друг другу по жребию! Какое еще чудо? Вы с ума сошли? - Вы не любите меня? – помертвел герцог. - Я люблю вас как друга, но – не более того. - Нет. Не могу поверить в это. Вы не можете вот так… - Возьмите себя в руки, герцог. Но герцог не мог взять себя в руки. Вместо этого он упорно ловил руки Эсташа. За него становилось по-настоящему страшно. Выпустив на волю свое злополучное чувство, он уже не мог остановиться. Эсташу пришлось обогнуть клумбу, оставив герцога с другой стороны: только так он мог чувствовать себя в достаточной безопасности. - Вы позволите мне быть с вами? – спрашивал бедный герцог. – Я хочу завоевать вашу любовь. - Я не знаю, каким образом вы собираетесь быть со мной, когда на днях я собираюсь в Шевенкур. Боюсь, мне будет затруднительно объяснить для отца ваше присутствие. - Тогда я буду писать вам. Вы ведь разрешите мне писать?.. - Никому в королевстве не запрещено писать письма, – дипломатично ответил Эсташ и обратился в бегство. Ему было и смешно, и противно, и досадно. Он даже заподозрил, что все это является розыгрышем, подстроенным каким-то весельчаком из Пале-Рояля (и как бы не шевалье де Лорреном). Во дворце он застал жуткий переполох: все суетились с холодной водой, полотенцами, туалетным уксусом и нюхательными солями. - Монсеньор ни с того, ни с сего впал в душевное расстройство, – объяснил Гиш, деликатно обозначив этим оборотом заурядную истерику. – Ей-богу, никто не понял, почему. Сидит в своих комнатах и даже меня не хочет видеть. Где шевалье? Надо найти его срочно! Пока шевалье не нашли, Эсташ сам поспешил к Месье и нашел его сидящим на бортике фонтана. Гроза уже миновала, и вместо нее воцарилось мертвенное спокойствие, но при виде Эсташа Месье снова впал в гнев. - Как у вас хватило наглости показаться мне на глаза?! – воскликнул он. – Убирайтесь сейчас же, низкий, низкий человек! - Но, монсеньор… – опешил Эсташ. - Как смели вы петь мне в уши о любви? Я вам не белошвейка, которой мушкетер может шепнуть пару нежных слов, и она готова! Я брат короля, сударь, и вы пожалеете о том, что одурачили меня. Эсташ рухнул на колени. - Монсеньор, я не могу представить, в чем провинился перед вами… - Ах вы лжец! Вы целовались с ним прямо у меня под окнами! Какая наглость! После всех клятв, в которые я в конце концов почти поверил! Вы еще хуже шевалье. Он, по крайней мере, правдив и не поет этих красивых песен! Началась бурная сцена. Эсташ пытался объяснить, как было дело. Месье не хотел ничего слушать. Он метался по комнате, швырялся вазами и статуэтками, ломал руки и рыдал. Эсташ уже сам был на грани безумия, когда ревнивец наконец угомонился и затих в его объятиях. Но, едва Эсташ, не веря в свое счастье, приблизил губы к его губам, Месье оттолкнул его. - Я вам не верю. - Мой принц, я клянусь вам… - Довольно клятв. Теперь я знаю, для чего вы у меня отпросились. Вы вовсе не собираетесь к своим почтенным родителям. Вы хотите уехать с герцогом. Посмейте только отрицать! - Я все-таки посмею, монсеньор, утверждать, что вы заблуждаетесь. Я собираюсь в замок Шевенкур к родителям, и никакого герцога там не будет даже близко. Вы сами убедитесь в этом. - Вот тогда и поговорим, – заключил Месье. – А пока даже не приближайтесь ко мне, чудовище. Отойдите и стойте там, – он грозно указал на самый дальний угол. Тем временем граф де Гиш пытался побудить шевалье де Лоррена к вмешательству, но не преуспел. Шевалье считал, что истерика Месье объясняется просто: - Он так заходится лишь из-за того, что ваше дело закончилось. Только подумайте, что ему теперь снова нечем заняться, некуда приложить силы. Хотя… у него есть я. Будет с новым рвением толкать меня в братство иоаннитов. Господи, сохрани нас и помилуй.