Эсташ Доже и его дьявол

Когда-то Шевенкур на Сомме был городом, и довольно преуспевающим, пока не пришла чума. Случилось это не то триста, не то четыреста лет назад. Город вымер почти полностью и так и не смог восстановить свое прежнее значение. От лучших времен остался лишь маленький замок на холме с двумя приземистыми круглыми башенками, крытыми черепицей. Укрепления вокруг него были срыты, как это делалось во всем королевстве по приказу Ришелье, но ров сохранился, зарос камышами и служил прибежищем такого количества лягух, что в теплые ночи воздух дрожал от их ора. Квадратный двор замка оставался небольшой мощеной камнем площадью с колодцем посередине. Никто не пытался превратить его в сколь-нибудь приятное местечко, поставить хотя бы скамьи или увить диким виноградом балясины старинных галерей. Точно так же никто не пытался разбить парк или хотя бы садик за рвом, хотя места было полно. Когда-то там, за рвом, начинались извилистые улочки вымершего города и стояли заброшенные дома, но недолго: если кому-то в округе требовался строительный камень, он адресовался в Шевенкур, и в конце концов все было разобрано подчистую. Сохранилась только церковь, в которую по-прежнему ходили господа из замка и крестьяне из окрестных деревень и которая теперь торчала посреди чистого поля, хотя когда-то, несомненно, являлась украшением городской площади, да кое-где в высокой траве можно было наткнуться на остатки фундамента, настолько древнего и рассыпающегося, что он уже не интересовал строителей. Пощадили только дома за рекой, которая протекала в полулье от замка: почву там по какому-то капризу природы заболотило, и вывезти оттуда камень было невозможно. Дома потихоньку оседали в болото, разрушались под ветрами, дождем и снегом, зарастали травой, диким хмелем и ежевикой. Говорили, что по ночам там до сих пор разъезжает телега могильщика, и слышен звон колокольчика, который оповещал жителей вымирающего от чумы города, что пора выносить тела. Но, в конце концов, в каждой деревне должно быть свое нехорошее место. Таков был Шевенкур, куда в один не слишком прекрасный день Эсташа доставила наемная карета. Родители были не особенно счастливы его лицезреть, но все-таки вышли во двор. С единодушным неодобрением они смотрели на слишком пышный, слишком изысканный для этих мест наряд сына, почему-то задержавшись взглядом на пурпурных чулках с вышитыми стрелками. - В прошлом месяце сюда приезжали искать тебя, – сообщил отец вместо приветствия. – Отряд мушкетер. У них был приказ о твоем аресте за подписью его величества. Дожили на старости лет, ничего не скажешь. - Но теперь все хорошо, – ответил Эсташ слишком торопливо и тут же подосадовал на себя за эту торопливость. – Его величество простил меня. - Никого в нашей семье его величество никогда не прощал – потому что не за что было прощать. Какой стыд. Нет, не рассказывай, пожалуйста, что ты натворил. Лазар невозмутимо руководил слугами, выгружавшими из кареты сундуки Эсташа. Слуги поглядывали на него неприязненно и шушукались. Во рву распевались лягушки, готовясь к вечерней вакханалии. Из распахнутых ворот конюшни несло навозом. Эсташу хотелось умереть. На третью неделю затворничества в Шевенкуре, когда каждый новый день был еще тягостнее, еще бессмысленнее предыдущего, нежданно-негаданно прискакал, как вестник из рая, гонец в придворной ливрее и вручил Эсташу послание от его королевского высочества герцога Анжуйского с приглашением присоединиться к его двору в летней резиденции Сен-Клу. Письмо было написано рукой секретаря, изысканным и грациозным, но чрезвычайно ясным почерком, Месье соизволил только нацарапать свое имя, однако Эсташ убедился, что желание пасть на колени и целовать бумагу может быть не только галантным жестом, но и искренним и необдуманным порывом. Он побежал к отцу сломя голову. Прибытие курьера произвело в замке фурор. Отца оно тоже должно было впечатлить. Кто в здравом уме не отпустит сына ко двору? Франсуа Доже стоял за конторкой и, нацепив на нос очки, рылся в связках гербовых бумаг. Он сам вел свои дела и гордился этим. Письмо он прочитал почтительно, чуть ли не вытянувшись в струнку, но заметил только, что его высочество слишком добр, и вернулся к своим бумагам. - Вы… позволите мне поехать? – спросил Эсташ, ненавидя себя за этот просительный тон и его – за то, что вынуждал разговаривать таким тоном. - Я разве держу тебя на привязи? – хмыкнул отец. О, чтоб тебя!.. Будь ты проклят. - Вы отлично знаете, – Эсташа трясло от унижения и ненависти, – что у меня нет денег даже на дорогу. Господин Доже бережно снял очки. - Сейчас у меня только трое детей. Господу было угодно, чтобы их осталось столько, но вообще в своей безграничной милости Он послал мне одиннадцать отпрысков… В порядке своего появления на свет дети господина Доже располагались следующим образом: Антуан (погиб под Лансом в возрасте семнадцати лет), Анриетта (жива и здорова, замужем, живет в Амьене), Раймон (умер от оспы в шестнадцать, вместе с погибшим старшим братом являлся… конечно, не любимцем отца, ибо у такого человека любимцев быть не могло, но, скажем так, наиболее полно отвечал его требованиям), Эсташ (жив, хотя лучше бы ему умереть), Мартен (тоже благополучно здравствует, учится у иезуитов, готовится принять сан) и еще шесть детских трупиков. Они рождались каждый год и сразу умирали, не задерживаясь в памяти. Эсташ не мог даже сказать с уверенностью, кто из них был мальчиком, а кто девочкой. - …Так вот, – продолжал господин Доже, – из этих одиннадцати детей ты один обошелся мне дороже всех остальных, вместе взятых. Ты находишь, что это справедливо? Ты получил больше всех, не заслуживая при этом ни су, и еще смеешь жаловаться, что тебе не хватает? Я выплачивал тебе содержание, честно, неукоснительно. Кто виноват, что ты израсходовал эти деньги на десять лет вперед, и на что? На распутство, кутежи и карты! На парики и кружева, на чулки и перчатки! Никому из твоих братьев не приходило в голову проситься ко двору, и только ты отчего-то воображаешь, что тебе пристало там блистать. Прочь с моих глаз, наглый ты щенок. В своей комнате Эсташ снова и снова перечитывал письмо, вернее, одну лишь подпись, эти кривоватые небрежные буквы, складывающиеся в одно слово: «Филипп». В том, что Месье подписался своим крестильным именем, ему виделось нечто очень милое и глубоко личное, хоть Эсташу и было известно, что принцы всегда подписываются так. Он отдал бы жизнь, чтобы перенестись в Сен-Клу и целовать руку, которая вывела эту подпись, но его жизнь не нужна никому, и даже дьявол ему не поможет. Ему пришлось писать ответ, в котором он страстно и многословно благодарил за столь милостивое приглашение и клялся воспользоваться им сразу же, как только поправится, ибо он не совсем здоров. Он примчался бы на крыльях все равно, невзирая на свое состояние, если бы не боялся подвергнуть бесценное здоровье Монсеньора опасности заражения. Он и в самом деле был не совсем здоров. Он не спал ночами и иногда чувствовал усиленное сердцебиение и лихорадку. Но, конечно, он вовсе не боялся заразить Месье, напротив, был бы счастлив, если бы тот заразился и переболел тем же самым недугом, хоть в самой легкой форме. Поверит ли Месье в его ложь? На первый раз – возможно. Но если Эсташ так и не соизволит приехать этим летом (а он не сможет, если не случится чудо, как, впрочем, не сможет приехать и осенью, и зимой, и весной…), о нем попросту забудут и перестанут приглашать. Отослав письмо, Эсташ спустился к ужину: зеленый горошек с салом, голуби и шампиньоны в хлебной корке. Ели ложками, потому что весть о вхождении в обиход вилок еще не достигла Шевенкура. У Эсташа была своя вилка, но сотрапезники, глядя, как он орудует ею, не вдохновлялись его примером и, очевидно, считали, что это какая-то придворная придурь, вроде моды на мушки или огромные парики с локонами до пояса, и нормальный здоровый человек совершенно не обязан ей следовать. Как всегда, к ужину в замок явился кюре, глуховатый отец Сен-Марс. На нем обычно лежала обязанность поддержания за столом светской беседы, темой которой могли служить виды на урожай, состав микстуры от кашля, которая так помогла святому отцу, или проклятый долгоносик в амбаре. Одно было хорошо: после ужина не засиживались. Кюре откланивался, посидев полчасика у камина, родители же после его ухода расходились по своим комнатам. В Шевенкуре рано ложились, чтобы не жечь свечи попусту. Потом пришло несколько писем от герцога де Фуа, на которые Эсташ даже не отвечал, и вдруг – огромное письмо от графа де Гиша. После скандала родитель собирался увезти его к войскам, но задержался в Париже, улаживая какие-то свои дела, а Гиш проводил время как обычно, пока пьяным не упал с лошади и не сломал ногу. Теперь, коль скоро он прикован к постели, у него появилось время для писания длинных писем, так что Гиш советовал Эсташу приготовиться. Первое письмо состояло из двух частей. Одна была посвящена описанию гулянки, которая привела Гиша к его теперешнему плачевному состоянию, а вторая, заставившая Эсташа задрожать от нервной лихорадки, – невероятным событиям при дворе герцога Анжуйского. Ничто не предвещало, уверял Гиш. Месье со своими присными с большой помпой переехал в Сен-Клу и достойно отметил это событие, вернее, начал отмечать, потому что программа развлечений была расписана на две недели вперед. И тут между ним и шевалье де Лорреном что-то произошло. Что именно, никто не мог сказать, но результат был налицо: шевалье уехал в Париж и дал понять, что назад не вернется. Иными словами, он бросил Монсеньора. Ну, каков финт?! Конечно, поначалу никто в это не поверил, и сам Гиш проиграл двести пистолей, которые поставил на то, что не позднее чем через двадцать четыре часа парочка помирится, и все пойдет по-прежнему. Но шевалье был серьезен как никогда. Все увеселения в Сен-Клу отменили. Монсеньор пребывает в ужасном состоянии, не выходит из своей спальни, в которой велел закрыть ставнями окна и запрещает приносить свечи, ничего не ест и, говорят, нуждается в помощи лекаря, но никого к себе не подпускает. Шевалье же в Париже предается безумному разгулу. Здесь их с Гишем траектории пересеклись еще раз, и Гиш описал свой разговор с пьяным в стельку шевалье, который стал настойчиво проситься с ним во Фландрию (это было еще до рокового падения с лошади, когда Гиш сам туда собирался). Пришлось ответить ему, что пусть он сначала уладит свои отношения с Монсеньором. Шевалье явно не ожидал, что даже его военная карьера целиком и полностью зависит от покровительства Месье, и это стало для него большим ударом, который не смогло смягчить даже тяжелейшее опьянение. Гишу было жаль его, но что он мог поделать? Не ссориться же с Месье ради этого типа. Эсташ крепко зажмурился и сложил ладони как в молитве. Пока он торчит в отчем доме, там, в Сен-Клу, все звезды сошлись для него. Шевалье больше нет. Сердце Месье свободно или скоро будет свободно, ведь не станет же он терпеть такое отношение к себе. Конечно, когда дело касалось шевалье, принцу изменял и всякий здравый смысл, и чувство меры, и, подчас, чувство собственного достоинства, но должны же у него сохраниться хоть остатки гордости. Если бы Эсташ был рядом! Он ворвался к отцу и стоял перед ним на коленях. - Пожалуйста, отец. Сто пистолей в месяц, которые вы давали мне раньше. Верните мне мое содержание, и я ничего больше у вас не попрошу. Сто пистолей в месяц – ничтожная сумма для двора герцога Анжуйского, и Эсташ сам знал, что не удержится в этих рамках, но он подумает об этом потом. Пока же главное – получить хоть что-то. Отец поманил его к своей конторке и развернул перед ним счет. - Иди сюда. Посмотри. Видишь: тридцать семь тысяч шестьсот двадцать семь экю? Знаешь, что это? Правда, не знаешь? Это полная сумма, которую я принужден был выплатить твоим кредиторам, а ты даже не потрудился ее запомнить. Но, надеюсь, ты помнишь хотя бы, что я сразу сказал тебе: я не плачу твой долг, я выкупаю его, и ты будешь возвращать его мне из своего ежемесячного содержания. Итак, изволь, я произвел расчет. Вот этот столбец, видишь? Для того чтобы расплатиться со мной полностью, тебе понадобится чуть более десяти лет. Наберись терпения. Через десять лет ты снова будешь получать свои деньги на руки, но не ранее. - Отец, выслушайте своего несчастного сына и поверьте ему. Я знаю, я причинил вам много огорчений, но ведь любите же вы меня хоть немного и не допустите моей гибели. Я не могу сказать вам всего, но вся моя жизнь зависит от того, смогу ли я попасть в Париж в ближайшее время. Если нет, то она кончена, потому что в этом мире для меня не останется больше ничего. - Что за вздор ты несешь? Встань, пожалуйста. Я догадываюсь, что у тебя в разгаре какое-то любовное увлечение. Я также догадываюсь, что это увлечение не из тех, которые я могу одобрить. В лучшем случае, какая-нибудь шлюха, которая тянет из тебя золото. Нет, я не сочувствую тебе, Эсташ. - Умоляю, отец! Вы ведь так богаты. Сто пистолей в месяц – это ведь ничто для вас. - Во-первых, с чего ты решил, что я богат? Ты когда-нибудь интересовался делами нашей семьи? По-моему, ты только швыряешь деньги на ветер, не задумываясь о том, как они достаются нам. Во-вторых, даже будь я Крезом, подумай сам, что осталось бы от моих средств, если бы я шел у тебя на поводу. Сто пистолей сегодня, двести завтра, а там вся семья пошла бы по миру. Ты разорил бы нас всех, Эсташ, дай тебе только волю. Я со страхом думаю о том, что будет, когда меня не станет. «Когда тебя не станет, старый ты хорек, о, когда тебя не станет…» – бормотал себе под нос Эсташ, выйдя от отца. Тогда настал бы конец всем его затруднениям и этой унизительной зависимости. Но Франсуа Доже был крепок, он проживет и десять лет, и даже больше. В тоске и задумчивости Эсташ остановился у окна, следя, как за буковой рощей догорает закат. Хотя солнце еще полыхало кроваво-красным, в небе уже показалась луна и висела прямо напротив окна. Огромный бледный диск казался идеально круглым, лишь приглядевшись, можно было заметить небольшой скос. Луна была покрыта едва различимым узором, похожим на таинственные письмена. По мере того, как гасло солнце, диск разгорался все ярче, и письмена проступали все отчетливее. С лестницы послышались тяжелые шаги и мерное металлическое дребезжание, похожее на звон кандалов каторжника. «Матушка», – догадался Эсташ. Звенели, разумеется, не кандалы, а ключи, десятки ключей, висевшие на поясе передника мадам Доже. Подобно тому, как ее супруг сам вел дела, она, не доверяя никаким экономкам, держала при себе ключи от всех дверей в Шевенкуре, сама совершала обходы, сама отмеряла провизию для кухарки, сало для свечей, щелок для стирки. Сколько ее помнил Эсташ, звон ключей сопровождал каждое ее движение. Должно быть, она и во сне не расставалась с ними и звенела, переворачиваясь с боку на бок. Эсташ был совершенно не готов иметь беседу еще и с ней (ибо ни одна их встреча не обходилась без нравоучений и изъявлений материнского недовольства) и хотел унести ноги, но галерея была слишком длинной, и матушка поднялась по лестнице и заметила его раньше, чем он успел скрыться за углом. - Эсташ, – повелительно позвала она, – как хорошо, что ты мне попался. Мне нужно поговорить с тобой. Что за свинская привычка у них обоих – обращаться к детям на «ты», точно к слугам! - О чем же, матушка? – спросил Эсташ своим мягким приятным голосом, с усвоенной в свете любезностью, и тут же сам поморщился от неуместности этого тона, казавшегося, должно быть, всем вокруг фальшивым и жеманным. Надо учиться разговаривать как родители – веско и отрывисто, без украшательств. Так он забудет свои прежние манеры, ну и плевать. Едва ли светские навыки когда-нибудь пригодятся ему снова. - Об этом твоем слуге. Я больше не хочу видеть его гадкую рожу. Чтобы завтра же его здесь не было. - Но, – удивился Эсташ, – чем Лазар провинился перед вами? - Он мне не нравится. Не могу сказать, что в нем не так, но он какой-то неприятный. Слуги говорят, что у него дурной глаз. Они боятся его и не хотят даже есть с ним за одним столом. Мне надоело слушать их жалобы, поэтому избавь нас от этого типа, сделай одолжение. Эсташ знал, что Лазар тоже не прижился в Шевенкуре. Если в Руасси-ан-Бри развращенная челядь герцога де Фуа не придавала значения его «дурному глазу», а уж в Пале-Рояле тем более всем было плевать, то в богоспасаемом отчем доме к этим материям относились серьезно. Некоторые крестьяне повадились бегать к Лазару со скромными подношениями, прося трав для захворавшего ребенка или скотины (и как они только пронюхали?), но большинство при встрече с ним отворачивались, сплевывали и хватались за крестики и ладанки. Лазар вдобавок сам совершил ошибку, упорно не желая посещать церковь, и его безбожие сразу обросло легендами. Утверждали, что однажды кюре обратился к Лазару с какой-то просьбой или разговором, но Лазар не мог не только беседовать со святым отцом, но даже смотреть на него, отворачивался, пятился, когда бедный тугоухий отец Сен-Марс пытался подойти поближе, и в конце концов попросту убежал. Другой свидетель якобы видел, как Лазар шел по дороге мимо большого каменного креста, установленного на обочине. Светило солнце, тень от креста легла прямо на дорогу, и Лазар не смог перешагнуть через нее и был вынужден лезть в придорожную канаву, чтобы обогнуть опасное место. Пожалуй, лучше бы ему действительно исчезнуть, пока шепотки и сплетни не переросли в прямые обвинения, а там кто-нибудь ретивый непременно донесет. Эсташу было жаль расставаться с Лазаром, тот хоть и не оказал ему никаких особых услуг, о которых шла речь первоначально, но все же был хорошим слугой и по-прежнему не брал денежной платы, прося только еды и крова над головой. Заменить его было некем, разве что каким-нибудь деревенским пентюхом с кривыми руками, грязью под ногтями, вонючими ногами и привычкой вытирать нос рукавом. Но если матушка желала избавиться от кого-то в своем хозяйстве, просить об отмене приговора или хоть об отсрочке было бесполезно. Эсташ хотел позвать Лазара, но тот явился сам – вошел в его комнату, бережно неся туфли хозяина, которые почистил и вообще постарался придать им приличный вид, насколько это было возможно. Почему-то в Шевенкуре гардероб Эсташа приходил в негодность со сверхъестественной скоростью. Туфли, в которых он без потерь расхаживал по Пале-Роялю, безбожно обтрепались, и даже красная краска с каблуков начала облезать. Деликатные воротники и манжеты в мясистых лапищах прачек превращались в лохмотья, но должной белизны отнюдь не приобретали. Стоило приподнять крышку одного из сундуков Эсташа, как оттуда поднимался дух мускуса, пряностей и экзотических цветов – запах Пале-Рояля. Но, поначалу такой сильный и устойчивый, он становился все слабее, все сильнее выветривался. Когда-нибудь от него не останется даже следа. Повеление мадам Доже, переданное Эсташем, привело Лазара в отчаяние. Он вздрогнул и втянул голову в плечи, будто его ударили, – странная реакция, так не вяжущаяся с его обычными степенными и скромными манерами. - Разве я плохо служил вам, сударь? – спросил он растерянно, стиснув руки в мольбе. - У меня нет к тебе никаких нареканий, ты это знаешь, – резко ответил Эсташ. – Но ты не нравишься мадам. Она навоображала бездну вздора насчет тебя. И поделом: чего тебе стоило хотя бы раз переселить себя и сходить к мессе со всеми? - Вы ведь знаете, сударь, почему я не могу посещать церковь. - Я-то знаю, но мою мать едва ли устроит такое объяснение. Так что, приятель, если не желаешь притворяться добрым католиком даже ради куска хлеба и крыши над головой, собирай вещи. Завтра тебя здесь быть не должно. - Может быть, вы попробуете переубедить мадам?.. - Ты смеешься надо мной?! – истерически закричал Эсташ. – У тебя нет глаз? Ты не видишь, как я тут живу и на каких правах? В этом доме я не могу «переубедить» даже дворецкого! Я только что ползал на коленях перед отцом, выпрашивая у него какие-то сто пистолей, и ничего не добился. А ты хочешь, чтобы я просил за тебя! И, кстати, сказать тебе, кто виноват во всем? Ты, и только ты! – в гневе Эсташ шагнул к Лазару и ткнул пальцем в грудь. – Вспомни, сколько я просил тебя помочь мне с монсеньором Анжуйским или хоть выиграть в карты! И что я получил от тебя, кроме резонерства? Можешь дальше хныкать, что и это невозможно, и то ты не в силах сделать, но мы оба знаем, что ты просто из трусости не хотел применить свои умения! Не будь ты таким жалким трусом, я бы сейчас был при деньгах и счастлив, и тебе было бы хорошо. Но ты не помог мне, так пропадай теперь сам! Сначала Лазар испуганно пятился от наступающего на него хозяина, вздрагивая от каждого его выкрика, но потом что-то в нем переменилось. Костистое невзрачное лицо сделалось отрешенным и замкнутым, светлый глаз загорелся бледным огнем, а темный в полумраке комнаты, наоборот, казался зияющим провалом. Теперь уже Эсташ попятился сам. Словно потеряв к нему всякий интерес, Лазар отвернулся к окну и молча созерцал луну, которую больше не затмевало солнце и которая сияла теперь во всем своем великолепии. - Я по-прежнему утверждаю, что не могу помочь вам ни с монсеньором Анжуйским, ни с картами, – заговорил наконец Лазар. Его темный угловатый силуэт был весь озарен серебряным зыбким светом. – Но, – тут он понизил голос до шепота, шелестящего как сухая солома, – избавить вас от власти отца – это в моих силах. Эсташ метнулся к двери и выглянул в гулкий каменный коридор, проверяя, не метет ли некстати пол какая-нибудь дуреха-служанка и не меняет ли мальчишка масло в лампионах. Но, конечно, за дверью не было ни души и не слышалось ни звука: в этот час весь замок уже спал. Эсташ задвинул щеколду и спросил таким же тихим шепотом: - С помощью яда? Лазар был так шокирован глупостью этого вопроса, что на время снова превратился из жутковатого чародея в прежнего заботливого слугу: - Что вы, сударь, что вы! Заклинаю вас, даже не пробуйте. Все яды легко распознаются, что бы там ни уверяли их составители. Если смерть вашего батюшки вызовет хоть малейшее подозрение, будет назначено вскрытие и следствие, а там уж вы, простите великодушно, первый подозреваемый. То же самое касается подстроенных несчастных случаев, наемных убийц и прочего. Ни-ни, сударь. - Тогда чего ты опять морочишь мне голову?! – Эсташу удалось удержаться от крика, но он злобно отшвырнул с дороги старинный резной табурет. - Есть еще способ, – скупо улыбнулся Лазар. – Надежный. На вас никто не подумает. - Какой способ? - Неважно. Все сделает тот, кого вы однажды видели. Эсташ сглотнул и оглянулся на дверь, но теперь он уже боялся не случайных свидетелей, а… сам не знал толком, чего. Например, что щеколда сама собой отодвинется, дверь с тихим скрипом приоткроется, и из темного коридора послышится глухое рычание и пахнет звериной шерстью. - Не бойтесь, – мягко сказал Лазар, – вам не придется вызывать его и встречаться с ним. Но от вас потребуется кое-что другое... У Эсташа подкосились ноги, и он тяжело опустился на край кровати. - Вы ведь сами должны понимать, сударь, – продолжал Лазар, отвечая на непроизнесенный вопрос, – что дьявол не помогает просто так. Ему нужно что-то взамен. - Моя душа? – Эсташ невольно поднял глаза на скромное деревянное распятие, висевшее над изголовьем. – Я должен продать душу? Сколько раз он вполне серьезно клялся, и вслух, и про себя, что готов отдать душу ради герцога Анжуйского, но никто не приходил за его душой. А сейчас, как дошло до дела, его затрясло, и он не мог оторвать взгляда от искаженного мукой лика Спасителя. - В некотором роде, – подтвердил Лазар. – Но это делается не так, как представляют авторы всех этих захватывающих трактатов по демонологии. Не нужно никаких письменных договоров и посещений шабаша. Вы просто оставите в условленном месте плату. - К-какую?.. - Девушку. Живую. Юную, желательно пригожую. И непременно девственницу. Услышав, что ему не придется отрекаться от Господа, топтать распятие, осквернять Святые Дары и подписывать своей кровью ужасный договор, Эсташ выдохнул с облегчением. - Где же я возьму живую девушку, да еще непременно девственницу? – как ни было ему страшно, все-таки он слабо улыбнулся этому не лишенному пикантности заказу. - В деревне их полно. Уж вы найдете способ завлечь одну из них после заката куда-нибудь в укромное место… скажем, на винодельню. Только сами с ней не оставайтесь, ни к чему вам это. Как увидите, что солнце заходит, тихонько уйдите как бы до ветра, а сами бегите, не оглядываясь. Иначе встретитесь… вы понимаете. А еще лучше назначьте ей свидание после заката, а сами не приходите. В общем, придумайте что-нибудь для своей безопасности. Эсташ не стал спрашивать, что произойдет с девушкой. Ясно, что больше никто ее не увидит в живых. Но одна из деревенских замарашек в деревянных сабо и заплатанных юбках – так ли уж велика эта цена, даже если дьявол надует и ничего из всей затеи не выйдет? - И еще, – добавил Лазар, – это нужно сделать завтра ночью. Если вы решитесь, порядок действий у нас будет такой: утром я уйду во исполнение приказа вашей почтенной матушки, вечером вы приводите девушку, а на следующий день очередь за вашим батюшкой. Потом, когда дело будет сделано, я вернусь. И вы должны обещать, что примете меня назад на службу. Обещаете, сударь? – Лазар серьезно заглянул в глаза хозяину, и Эсташ, хотя и пробормотал, что обещает, но все же почувствовал сомнение. Лазар это почувствовал. – Темновато стало, да? – заметил он. – Простите, сударь, заговорился и позабыл принести вам свет. Сию секунду сделаю. А вы пока подумайте хорошенько над тем, что я вам сказал. Лазар ушел, и Эсташ остался один в темной спальне. «Они изуродованы, растерзаны и частично съедены». «Как увидите, что солнце заходит, тихонько уйдите как бы до ветра, а сами бегите, не оглядываясь. Иначе встретитесь…» Единственным источником света была луна – зыбкое, ненадежное, опасное светило, но Эсташ бросился к ней как к единственному спасению и встал у окна. Надо рвом, в котором надрывались лягушки, висели тучи мошкары. Черная вода плескалась с тихими непристойным звуками – чавканьем, чмоканьем, шуршанием камышей. Столько раз Эсташ слышал похожие звуки за стеной, лежа без сна в «пыточной»… Его мысли перенеслись к герцогу Анжуйскому, и страх ушел. Он почувствовал великую решимость. И когда Лазар вернулся, прикрывая ладонью горящую лучину, от которой собирался зажечь свечи, Эсташ встретил его словами: - Я согласен. На следующий день с утра пораньше Лазар покинул замок. Он увязал свои пожитки в узел и ушел пешком, потому что желающих подвезти его не нашлось. Эсташ же немедленно принялся за свои хлопоты: ему нужно было срочно отыскать девственницу. К счастью, он знал, к кому обратиться. Когда ему было четырнадцать лет, и он, еще не ведая, что на свете бывают другие удовольствия, со смутным интересом посматривал на горничных (особенно на одну из них, худенькую и быструю, как оса, Жаклин, которая со значением переглядывалась с ним, а пробегая мимо, всякий раз задевала его своими юбками), но не решался к ним подойти, старая служанка Като пришла ему на помощь. Она сама предложила все устроить за небольшую мзду, провела переговоры с Жаклин и организовала им с господином Эсташем встречу на сеновале. Впоследствии она с успехом сватала ему других деревенских красавиц податливого нрава, и он пользовался ее услугами, пока не покинул отчий дом. Теперь же, когда Эсташ вернулся, матушка Като первым делом лукаво поинтересовалась, не скучает ли он и не нуждается ли в приятной компании по вечерам. Женская часть обитателей Шевенкура единодушно считала господина Эсташа весьма пригожим. Многие охотно пошли бы с ним за скромный подарочек. Но Эсташ выслушал это лестное предложение и покачал головой. Женщины больше не интересовали его. Что, интересно, если попросить у мамаши Като мальчика? Придет она в ужас или просто не поймет, чего он хочет (она ведь, бедная, поди, даже не знает, что такое бывает на свете)? Впрочем, и это было не более чем праздной игрой ума: Эсташ по-прежнему желал одного Месье и не был согласен ни на какие замены, хотя, возможно, если бы ему удалось выпустить пар с кем-то другим, это принесло бы облегчение. Но даже те, кто вроде бы был в его вкусе, не вызывали в нем никаких чувств: все было израсходовано на одного-единственного человека. Эсташ разыскал старую служанку на кухне, где она чистила песком медное блюдо. - Матушка Като, – начал он, усевшись на край стола и покачивая ногой, – я тут подумал и решил, что я согласен на твое давешнее предложение. Матушка Като снисходительно улыбнулась, давая понять, что недолго он противился соблазну. - Слезли бы вы оттуда, господин Эсташ: испачкаетесь. Эсташ соскочил со стола и с досадой повернулся, пытаясь рассмотреть подол кафтана – чистый ли? - Я, собственно, почему колебался так долго, матушка Като: один мой друг в Париже подхватил дурную болезнь. Насмотрелся я на его мучения и решил, что лучше уж без женщин. Ну их совсем, раз они могут привести к такой беде. - Как же, – хмыкнула матушка Като, – вашему брату без женщин невозможно. А насчет болезней не волнуйтесь, господин Эсташ. В Париже-то они, конечно, на каждом шагу, а у нас откуда бы им взяться? Все наши молодицы блюдут себя в лучшем виде. Что вы скажете насчет Жаннетты Бруссон? Помните ее, а? Кровь с молоком, а волосы какие, а плечи, а грудь!.. Муж умер в том году на Троицу, так что к ней можно в любое время заглянуть. - Нет, – отрезал Эстащ. – Вот уж от кого запросто можно подцепить подарок, так это от веселой вдовушки. Мне нужна девственница, Като, чтоб я был уверен, что до меня у нее никого не было. - Девственница?.. – растерялась мамаша Като. – Будет вам, сударь! Слишком хлопотное дело, да и толку-то? За добродетельными девицами надзор строже, чем за мужними женами, да и сами они за свою честь дрожат, а так дойдет до дела, так и не умеют ничего, только лежат пластом и хнычут. То ли дело женщина, которая знает, что к чему… – И она принялась перечислять других кандидаток: взять хоть Симонетту Коле – кроткий нрав, прелестные глаза, а уж такая чистоплотная, что у нее не только дурной болезни, но и простого насморка быть не может, или Элизабет Легу – пятнадцать лет, замужем всего несколько недель, почитай что девственница, а в господина Эсташа прямо влюблена – так и пялила на него глаза давеча в церкви, небось, влетело ей потом от мужа-то. Но Эсташ упрямо качал головой: ни за что, ему не нужен порченый товар, он слишком устрашен примером своего парижского приятеля, чтобы даже дотронуться до женщины, в чистоте которой есть хоть малейшие сомнения. Самой девице он посулил серебряную булавку, а Като, если ее миссия увенчается успехом, – настоящие алансонские кружева. Сначала он собирался пожаловать обеим по золотой цепочке, на которой носил брелоки, но чутье подсказало ему, что чрезмерная щедрость может вызвать подозрение. Матушка Като с сомнением покачала головой, особенно когда узнала, что девственница нужна непременно сегодня, ибо молодому господину не терпится. - Ничего вам не обещаю, сударь, уж простите, – заявила она, не скрывая неодобрения. – Видать, привыкли вы в Париже ко всяким штучкам и запамятовали, что у нас так дела не делаются. Ну да ладно. Чем могу, помогу. Эсташ даже забеспокоился. Задача, казавшаяся такой простой, обросла осложнениями. Что ему, скажите на милость, делать, если матушка Като не найдет девушку (или не захочет искать)? Просто похитить первую попавшуюся крестьянскую девчонку, утащить на винодельню и там привязать до захода солнца? К полудню Като разыскала его в замке и, демонстративно вытирая пот со лба (дескать, пришлось же старухе побегать ради вас, распутника этакого), с гордостью отчиталась, что нашла требуемое. Пьеретта Дютю, четырнадцать лет, довольно миленькая, но немного худа и плохо одета, потому что ее семейство крайне нуждается. Живет с отчимом, который сам ей проходу не дает. Должно быть, поэтому Пьеретта и согласилась: если ее шансы сохранить добродетель и без того малы, лучше уж лишиться своего единственного сокровища не с вечно пьяной свиньей, а с красивым молодым господином, и получить вместо побоев серебряную булавку. - Я ей еще сказала, что если будет умницей, то ее возьмут в услужение в замок, – прибавила Като. – Надо бы, в самом деле, попросить за нее мадам. Девочка-то славная и работящая. - Ладно, – прервал ее Эсташ: чем меньше знаешь о будущей жертве, тем легче на душе. – Пусть приходит после захода солнца на винодельню. - На винодельню? – удивилась Като. – К чему в такую даль, да на ночь глядя? Хотите, я ее прямо к вам в комнату приведу? - А если кто-нибудь заметит? Матушка Като сочувственно покачала головой. - Эх, господин Эсташ… В слишком уж большой строгости держат вас батюшка с матушкой. «Это ненадолго», – мрачно подумал Эсташ. Его немного беспокоило, что будет, когда Пьеретта… скажем так, исчезнет. Проболтается ли Като, что водила ее к нему? Что ж, даже если так, Эсташ подтвердит, что действительно побаловался с Пьереттой на винодельне, но потом они расстались, и он знать не знает, что с ней сталось. Или он должен был проводить ее до дома? Этого будет достаточно. Ни разу на его памяти гибель, исчезновение или насилие, совершенное над крестьянской девушкой, не расследовались по-настоящему, когда в деле был замешан знатный господин, даже если имелись более очевидные доказательства его вины, нежели в случае Эсташа. Да что там, даже если бы его застали с поличным. В любом случае, он дошел до такого отчаяния, что готов и на более серьезный риск. Ночь Эсташ провел ужасно, терзаясь страхами и видениями. Спасаясь от теней в углах комнаты, он зажег все свечи, но их теплый, дрожащий свет тонул в сиянии великолепной полной луны. Луна тревожила и изводила Эсташа. Ее свет проникал даже сквозь зажмуренные веки, когда он пытался заставить себя заснуть. Собаки во дворе замка и в деревне просто сходили с ума. Одна из них прямо жуть наводила своим низким, пронзительным, монотонным воем. Стоило ей подать голос, как Эсташ подскакивал на постели и садился, тяжело дыша, будто увидел кошмар. Он старался не думать о Пьеретте Дютю. Хорошо, что он никогда ее не видел (или видел, но не знал, что это она). Испытывать муки совести перед безликой фигурой он не мог. «Хорошо моему брату творить зло, запершись с Мазарини в тихом кабинете. Если бы он хоть раз столкнулся с последствиями своих жестоких решений, интересно, смог бы он так легко обрекать на муки заточения живых людей?» «Монсеньор, – мысленно умолял Эсташ, кусая уголок подушки, – не судите строго, ведь я делаю это только ради вас. Я дойду до врат ада, только бы быть рядом с вами. С вами носятся, вам льстят, вас пытаются соблазнить, перед вами пресмыкаются, но никто не совершит из любви к вам того, что совершу я». Он старался думать о том, что такая же луна сияет над Сен-Клу, и Месье, возможно, тоже лежит сейчас без сна, растревоженный ее светом и собственными сердечными муками, один на своем помпезном ложе или (не станем уж тешить себя иллюзиями и примем за исходную гипотезу то, что наиболее вероятно) со случайным любовником, в объятиях, не приносящих никакой радости. Только когда собаки умолкли, лунный свет побледнел, а над горизонтом зажглась полоска рассвета, Эсташ смог забыться поверхностным, беспокойным сном, но даже такое забытье не продлилось долго. В девять утра его растолкал Шарло – новый лакей, принятый вместо Лазара (и оказавшийся в точности таким, как боялся Эсташ: грязным, неуклюжим, вонючим и тупым, как башмак). - Господин Эсташ, вставайте, беда! Господин Доже уже ускакал на винодельню, приказал, чтобы вы немедленно догоняли. - На винодельню?! – Эсташ сел на постели так резко, что едва не впечатался лбом в курносую носопырку Шарло. Потом вспомнил, что надо быть очень внимательным и ни в коем случае не выдавать себя, и шумно перевел дыхание: – Как ты меня напугал, олух! Я же спал! О чем ты вообще говоришь? Что стряслось? - Я не очень понял, сударь, но, вроде как, убили кого-то, – дрожащими от спешки руками Шарло натягивал на хозяина чулки (и цеплялся, разумеется, всеми своими заусеницами и нестриженными ногтями за тонкий шелк). – Ой, поспешите, там такой шум!.. Эсташ подумал, что если он будет слишком торопиться, то это может показаться подозрительным, поэтому заставил себя смирить волнение, шикнул на торопившего его Шарло и оделся быстро, но тщательно, повязал галстук и даже покрыл голову париком. Когда он вышел на двор, его лошадь была уже наготове. Он прыгнул в седло и полетел по следам отца, который, чтобы срезать путь, скакал на винодельню не по дороге, а напрямик через поля. - Что случилось, отец? - прокричал Эсташ в спину старику, нагнав его на полпути. - На винодельне нашли два женских тела, - господин Доже осадил коня, давая сыну возможность поравняться. - Говорят, в ужасном виде, растерзаны до неузнаваемости. Одна из них - наша матушка Като. Твою мать это опечалит. - Ох, господи. А кто вторая? - Крестьянская девчонка. Осторожно, выказывая больше любопытства, чем волнения, Эсташ принялся выспрашивать дальше. До этого момента он почему-то был уверен, что дьявол не оставит следов, но даже если бы оставил, их никак не должны были обнаружить так скоро: винодельня стояла на отшибе, за большим яблоневым садом. По осени, после сбора винограда и яблок, она станет самым посещаемым местом в усадьбе, но пока до этого было далеко, и никакая надобность не могла привести туда свидетелей. Однако Жан Бабелон, отчим Пьеретты, и впрямь питал к ней преступную страсть. Когда падчерица не явилась ночевать, он заподозрил тут любовную историю и всю ночь не мог успокоиться сам и не давал спать домочадцам, в красках расписывая, как найдет паскуду и что с ней сделает после этого. Едва забрезжил рассвет, он отправился на поиски и добросовестно прочесал всю округу, пока не дошел до винодельни. После этого Бабелон прибежал назад как безумный и поднял всеобщую тревогу рассказом о своей кошмарной находке, так что, когда господа подъехали к винодельне, там уже толпилась вся деревня. Заглянуть внутрь отваживались только самые смелые, остальные стояли вокруг, перешептывались, крестились и мяли в руках шапки. Двое отделились от толпы, чтобы принять поводья коней. Прочие молча расступались, пропуская старого господина и молодого к зияющему дверному проему (изъеденную жучком дубовую дверь приперли камнем, чтобы не закрывалась). Старый шагал целеустремленно, ни на кого не глядя, сурово поджав губы. Молодой, как всегда щеголеватый, в парике с долгими локонами, почтительно держался за его плечом и был бледен до прозрачности. Что-то с ним станется, когда он увидит всю картинку, если он уже сейчас готов свалиться в обморок? Из распахнутой двери винодельни неслось гудение мушиных полчищ и разило кровью. Утро выдалось прохладное, поэтому запах был сильный и острый, без примеси тления, как будто злодеяние случилось только что. Он смешивался с неистребимым запахом старых деревянных бочек, забродивших яблок и винного уксуса. А еще - звериной шерсти. Тело матушки Като лежало у самого порога. Видно, она пыталась убежать, но не успела. Одна ее рука, будто выкрашенная красной краской, была протянута к двери как к спасению, кулак отчаянно сжат. Что бы ни убило матушку Като, оно выгрызло из ее горла огромный кусок плоти вместе с хрящами и костью, так, что запрокинутая голова держалась на лоскуте кожи. Зияющая рана была облеплена мухами. Запекшаяся кровь покрывала и саму матушку Като, и пол вокруг, как ковер, а кишащие кругом мухи и муравьи казались черными узорами на этом ковре, непрестанно шевелящимися, будто ожившими перед взором больного белой горячкой. Пьеретта лежала за винным прессом. Забилась ли она туда сама, или ее утащило в укромный уголок чудовище, чтобы заняться ею более обстоятельно? Ее голова была отделена от тела полностью и лежала лицом вверх, окутанная как паутиной растрепанными волосами, и были эти волосы совершенно седы, только кое-где окрашены кровью. Глаза смотрели в потолок, широко распахнутые и облепленные мухами. Рот был раскрыт в безумном крике, и внутри, конечно, тоже все было черным-черно, отвратительно шевелилось, копошилось и гудело. Тело напоминало груду тряпья. Трудно было различить, где одежда Пьеретты, а где ее внутренности и плоть - все было одного цвета, все одинаково рваное, влажное и липкое. Одна нога лежала отдельно, бедро частично обглодано. Деревянный башмак наполовину свалился, открыв мозолистую пятку. - Жанно, езжай за бальи, - начал отдавать приказания господин Доже твердым, но тусклым голосом. - Сдается мне, ему надо это увидеть, хоть приятного тут мало. А ты, Паскье, проследи, чтобы прибрали тела, пока их не сожрали мухи. Он прикрыл своей шляпой искаженное лицо матушки Като и покачал головой: - Кто мне скажет, с чего этих баб понесло на винодельню?.. Крестьяне как будто обрадовались этой задачке для ума, отвлекающей от ужасного зрелища, и начали строить предположения. Эсташ мог бы им все объяснить, он знал, как обстояло дело. Пьеретте было страшно одной на винодельне после захода солнца, и матушка Като сказала: «Ладно уж, побуду с тобой, пока господин Эсташ не придет». И они стали ждать. Были они в приподнятом настроении или чувствовали нечто скверное и пугающее и пытались избавиться от необъяснимого страха, думая о серебряной булавке и кружевах? Потом они услышали шаги. На этом месте матушка Като должна была бодро сказать: «Вот и господин Эсташ», но не была ли бодрость напускной, не подсказало ли ей шестое чувство, что это пришла ее смерть? Наверное, Пьеретте тоже стало не по себе, и она прошептала, что лучше уж пойдет, не нужна ей серебряная булавка, и матушка Като, из последних сил стараясь удержаться разумом в привычном мире с повседневными делами (так человек, сорвавшийся в пропасть, хватается за какой-нибудь выступ), должна была ответить: «Не будь дурочкой», и стала ее уговаривать: какой славный и пригожий господин Эсташ, он не обидит ее, он водился в Париже со знатными дамами, а они ни за что не подпустят к себе омерзительного мужлана. Но дело в том, что Пьеретта и не смогла бы уйти далеко: дверь была всего одна, и к ней приближались шаги. И, наверное, тяжелое дыхание с булькающими вдохами и рычащими выдохами. А потом она отворилась (Эсташ помнил, как это было, как отворялась дверь в Руасси-ан-Бри), и то, что явилось им, заставило четырнадцатилетнюю Пьеретту полностью поседеть. - Господин Эсташ, позвольте, я помогу вам выйти на воздух, – участливо подхватил его под локоток управляющий Паскье. – Очень уж вы побледнели. Эсташ рефлекторным движением высвободил руку. Он был в том самом состоянии, доселе совершенно непонятном ему, когда бросаются на колени при всем частном народе, рвут на себе волосы и кричат: «Это я убил их, я! Я заключил сделку с дьяволом! Я желал смерти своему отцу!» – а в камеру пыток и на эшафот идут с радостью и облегчением. Если он не сделал этого, то только из-за ступора. Потом самоубийственный порыв прошел, но остался кромешный ужас перед содеянным и еще более темный ужас перед тем, что должно было произойти: отец. Какая смерть его ждет – такая же, как и женщин (боже упаси!), или дьявол устраивает кровавое пиршество только для собственного удовольствия, а ради необходимости убивает незаметно и не вызывая подозрений? И когда это случится? Лазар сказал: «На следующий день», не уточняя времени. Значит, в любой момент. Эсташ принялся озираться, как безумный, потому что гибель могла поджидать господина Доже прямо сейчас, на этой самой винодельне. Ему показалось, что одна из потолочных балок шатается, готовясь обрушиться, и он крикнул: - Отец, берегитесь! – и оттолкнул старика в безопасное место. - С ума сошел? – спросил господин Доже, потирая плечо. Эсташ поднял взгляд: потолок выглядел крепким, как никогда. - Господин Эсташ немного взволнован, – заметил Паскье. - Еще как взволнован, – хмыкнул отец. – Точно барышня. Я понимаю, Эсташ, что при дворе герцога Анжуйского таких картинок не показывают, и ты к ним не привык, но хоть при своих крестьянах держи себя в руках. Что за позорище? Измученный раскаянием Эсташ не оскорбился даже глубоко в душе. Он не мог простить себе, помимо всего прочего, что не договорился с Лазаром ни о каком способе связи и не мог отменить приговор, нависший над отцом. Он не понимал, почему не чувствовал такого страха и стыда, одно лишь постыдное ликование, когда обсуждал отцеубийство с Лазаром. Видно, он сам чудовище, погибший человек, порочный не в том смысле, как это понимали в Пале-Рояле, а по-настоящему. Но если так, то почему он терзается сейчас? Не Господь ли явил чудо и пробудил в нем совесть, чтобы в последнюю минуту отвратить от гибельного пути? Если так, Эсташ принимает это послание с благодарностью. "Направь меня, о Господи, - взмолился он про себя, чувствуя, как глаза горят от слез. - Скажи, что я должен сделать". Но Господь не подавал больше никаких знаков. Выход был только один: находиться неотступно рядом с отцом и оградить его от любого зла, которое могло произойти. Эсташ хотел немедленно пойти на исповедь и был готов принять любое покаяние. Он пойдет в Рим пешком, босой и в рубище, с веревкой на шее. Будет поститься до конца жизни на хлебе и воде. Прислуживать больным в лепрозории. Все, что угодно. С величайшей радостью, только бы поскорее. Но он суеверно боялся оставить отца хотя бы на минуту, и исповедь пришлось отложить. В Шевенкур прибыл бальи в сопровождении большого отряда стражи, охотно принял приглашение на обед, но толку от его посещения было немного. Он осмотрел останки матушки Като и Пьеретты, зажимая нос платочком, и глубокомысленно изрек, что все это весьма странно и никогда в их краю такого не случалось, но на вопрос господина Доже, что делать, посоветовал только похоронить несчастных поскорее, ибо разлагающиеся тела могут стать причиной эпидемии. Впрочем, бальи великодушно предложил оставить в замке свою стражу на случай, если хозяева не чувствуют себя в безопасности, но господин Доже отказался: - Если это сделал дикий зверь, он не войдет в замок. Если же дьявол, то ваши люди не защитят от него. Эсташ поражался, с какой готовностью отец идет навстречу собственной гибели, как Цезарь в мартовские иды. Матушку Като и Пьеретту похоронили, причем отцу Сен-Марсу пришлось выдержать настоящий бой с родственниками покойниц, желавшими непременно проткнуть тела колышками из боярышника. Кюре заклеймил этот обычай как языческое варварство, напомнил, что надругательство над мертвым - тяжкий грех, и призвал пощадить несчастные останки, которые и так почти потеряли человеческий облик, но крестьяне твердили, что женщины умерли нехорошей смертью и как бы не вернулись потом. Кто знает, что убило их? Чтобы утихомирить страсти, отец Сен-Марс собрал крестный ход. В процессии приняли участие все от мала до велика, включая господина Доже с семейством. Эсташ с трудом заставил себя переступить порог церкви. Он вполне серьезно ожидал, что его испепелит молния, и, когда этого не случилось, и даже пальцы удалось опустить в каменную кропильницу со святой водой, снова вздохнул от облегчения, что Господь еще не отверг его. Но крестьяне не успокоились. После богослужения они окружили своего господина и стали просить защиты. Ни один из них, сказали они, не сможет спокойно уснуть этой ночью. Чего именно они ждали от него, они и сами не могли сказать. Господин Доже был не самым добрым и великодушным сеньором, просить его о каких-либо поблажках или прощении недоимок было бесполезно, его приговоры были суровы и не подлежали обжалованию, но в обстоятельствах чрезвычайных он всегда был со своими подданными, не смешиваясь с ними, не допуская фамильярности, но во всем принимая участие. Вот и сейчас, поднявшись на паперть, он объявил свою волю: каждый мужчина от четырнадцати до сорока лет от заката до рассвета будет охранять деревню, все подходы и подъезды к ней, чтобы ни зверь, ни человек не прошел незамеченным. А командовать ими будет господин Эсташ, который тоже всю ночь не сомкнет глаз и будет объезжать посты. В случае малейшей тревоги надлежит немедленно обращаться к нему. Эсташу было совершенно не с руки заниматься этими глупостями, но он не мог ослушаться, наскоро собрал свое деревенское войско, произвел смотр и распределил посты. - А сами-то вы что об этом думаете, господин Эсташ? - вдруг спросил Батист Капо, солидный тридцатилетний деревенский богатей, пользующийся авторитетом, который позволял заговаривать с господами и высказывать свое мнение. Эсташ занервничал и отвернулся как бы от солнца, бьющего прямо в лицо. Дела его нечистой совести крестьян не касались, но он боялся, что они знают о случившемся больше, чем господин Доже, отец Сен-Марс и бальи. Ему не нравилось, как они перешептываются и многозначительно переглядываются, дотрагиваясь до нательных крестов, образков и ладанок. - О чем? - глупо спросил Эсташ. - Да насчет того, кто убил матушку Като и маленькую Дютю. От кого мы, по-вашему, будем охранять деревню? - Ну конечно, - сквозь зубы отозвался Эсташ, старательно щурясь и глядя в сторону, - это дикий зверь. Может быть, волк или медведь. - Нет, сударь, - Капо со значением покачал головой, и это движение как по команде повторили все остальные. - Колдовство это, вот что. Мне бабка рассказывала, она из Латтенвиля, у них в стародавние времена такие же черные дела творились. Потом нашли того, кто это делал, и поджарили, и сразу вся чертовщина прекратилась. Угодно вам знать, на кого мы думаем? - Ну? - Эсташ счел за лучшее держаться насмешливо, глядел с ироническим любопытством, заложил руки в карманы, покачивался стоя с пятки на носок. - На того человека со скверными глазами, которого вы привезли из Парижа. - На Лазара? Какой вздор! - Не вздор это, сударь. Не в обиду вам будь сказано, но слишком долго вы прожили в Париже, а там, говорят, и в Бога уже не верят. У любого здесь спросите, вам каждый подтвердит, что тот человек знается с нечистым. Только вы один ничего не замечали. - К вашему сведению, добрые люди, - Эсташ скользнул насмешливым взглядом по мрачным и серьезным бородатым лицам, - Лазара уже нет в Шевенкуре. Вчера утром ему пришлось уйти, потому что вы не давали ему житья. Выберите себе другого колдуна, если вам так нужно в него верить. - Ага! - загалдели крестьяне. - Уйдет он, как же! - Вы, сударь, уж простите, чисто младенец. Какой-то дядя, от которого разило луком, выступил вперед, комкая заплатанную войлочную шапку: - Моя жена видела его сегодня за рекой. Говорит, он мелькнул и сразу спрятался, как зверь, но она его узнала. - Хватит, - отрубил Эсташ. - У меня нет времени слушать ваши бредни и толки ваших жен. Я воевал с испанцами, а не с колдунами, и буду действовать как привык, уж простите великодушно. Итак, засады расставлены. Чтобы ночью все были на своих местах, я проверю. Он крутанулся на каблуках и величественно удалился, помахивая в такт походке замшевыми перчатками, которые держал в одной руке, и чувствуя прямо между лопаток сверлящие взгляды. Отец! Как там отец без него? Оказалось, что господин Доже прилег отдохнуть. Эсташ прокрался в его спальню и сел на табурет возле кровати. Старик спал чутко и сразу открыл глаза. - В чем дело? - Я... хотел сказать вам, что расставил посты, - нашелся Эсташ. - Хотите знать, как? - Я надеюсь, хотя бы одну деревню ты сможешь оборонять без моего надзора, победитель при Ландреси, - насмешливо откликнулся господин Доже. - Ступай, Эсташ, я устал и хочу вздремнуть до ужина. Ужин прошел безрадостно, ни у кого не было аппетита, и даже отец Сен-Марс не мог подобрать подходящей темы для разговора. Эсташа мутило от постоянного нервного напряжения. За весь день с отцом не произошло ничего угрожающего или хоть сколько-нибудь необычного. Присутствия дьявола не ощущалось. Значит, все случится ночью, а ночь уже скоро. С мучительной тревогой Эсташ провожал заходящее солнце за узкими готическими окнами столовой. Никогда он так пристально не следил за закатом. Вот солнце опустилось немного. Вот еще немного - прямо на глазах! Все меньше золотых красок в небе, все больше багровых. И уже различим был прозрачный диск луны. - Тебе разве не пора? - спросил отец. - Куда?.. - растерялся Эсташ. - К твоим людям. Я обещал им, что ты будешь с ними всю ночь, ты же слышал. - Но... Но... - второй раз за день Эсташ был почти готов рухнуть на колени и сознаться во всем. - Только не говори мне, что ты боишься, сосунок! - господин Доже грохнул кулаком по столу. - В самом деле, какого рожна ты весь день ходишь за мной как пришитый? Только этого не хватало! Не могу поверить, что мой сын, ко всему прочему, еще и трус. Да есть ли в тебе хоть что-то от мужчины? - Я боюсь не за себя! - крикнул Эсташ и взвился из-за стола, роняя на пол посуду. - За вас, отец! - За меня? Скажи-ка на милость, что со мной может случиться? - Не знаю, - Эсташ с мольбой протянул к нему руки. - Но у меня ужасное предчувствие. - Еще и предчувствие у него, - господин Доже широко развел руками в знак своего величайшего изумления и повернулся к супруге и кюре, которые молча наблюдали привычную сцену между отцом и сыном. - Вот что, Эсташ, сейчас ты сядешь на коня и отправишься в деревню. Если у тебя и впрямь "предчувствие", наплюй на него. Если же это бабьи страхи, то их пора искоренять. Иди, и чтоб до утра я тебя тут не видел. -Хорошо, батюшка, как скажете, - Эсташ отвесил общий поклон. - Матушка. Святой отец. В этот момент он придумал выход. На улице было гораздо светлее, чем в замке с толстыми стенами и узкими окнами, и у Эсташа стало немного легче на душе. Сумерки еще не наступили, время есть. Он забрался в седло и поскакал навстречу закату. Конечно, путь его лежал не в деревню. Он скакал по дороге на Руазель, пока она не привела его к мосту через Сомму. Эсташ проехал по мосту и на другом берегу свернул с хорошей проезжей дороги в перелесок. Солнце все еще окутывало землю теплым золотистым сиянием, и Эсташу пока удавалось не думать ни о чем пугающем, но лошадь вдруг стала нервничать и упираться. Даже с помощью шпор ее невозможно было стронуть с места больше чем на пять-десять шагов. В конце концов Эсташ сказал себе, что не стоит, в самом деле, гонять ее по бездорожью, а то еще переломает себе ноги, и как он отсюда выберется? Но на самом деле он просто не хотел, чтобы нервное состояние животного передалось и ему, отвел лошадь назад к мосту, где она чувствовала себя спокойнее, и привязал к перилам, после чего пешком углубился в перелесок, без особой надобности поправляя на плече мушкетон, а на боку шпагу – просто чтобы почувствовать тяжесть оружия и немного успокоиться. Кругом стояла особая тишина – тишина безлюдья, тишина места, которое обходят стороной, – только ласково и успокаивающе журчала река. Ноги увязали в болотистой земле, шпоры цеплялись за густые сочные травы, выдирая их и распространяя сладковатый запах осоки. Эсташ никогда раньше не был здесь и сомневался, правильно ли идет. Собственно, он не был уверен и в том, действительно ли ему хочется дойти. Солнце неумолимо клонилось к земле и перестало греть. Холод и сырость проникали под одежду, вызывая озноб. Почему здесь даже птицы не поют? Весна на дворе, они должны горланить на каждой ветке, особенно когда в лес заходит человек. Эсташ остановился перевести дух. Плечо ныло от тяжести мушкетона. Не вернуться ли восвояси, пока не поздно (в смысле, пока солнце не зашло)? Но он должен был идти. Если Лазар в самом деле прячется тут, Эсташ найдет его и скажет, что он передумал и отец должен жить. Это же Лазар, верный слуга, который брил Эсташа каждый день, одевал его, так ловко накручивал на папильотки локоны аллонжа, выносил ночную посуду, бегал по поручениям… Главное, чтобы Эсташ не встретил никого, кроме него. Но даже если встретит, неважно. Он довольно проявил малодушия. Иди вперед, Эсташ Доже де Кавуа. Есть ли в тебе хоть что-то от мужчины? И он шел дальше, читая про себя Pater noster и Ave Maria, пока, раздвинув ветви ольхи, не увидел перед собой осыпающиеся каменные стены – то, что осталось от зачумленного города. Дома были похожи замки из мокрого песка, постепенно оседающие на линии прибоя. Они стояли по обе стороны того, что столетия назад, без сомнения, было улицей, а теперь там качался и шелестел кронами тенистый сырой лесок. Эсташ углубился в него, сняв мушкетон с плеча и держа перед грудью. Может, стоит просто позвать? Лазар! Лазар! Если он действительно здесь, то услышит и узнает голос хозяина. И выйдет. А если услышит и выйдет кто-то другой? Покажется в одном из полуобвалившихся дверных проемов… Позади хрустнула ветка, и Эсташ обернулся. Сердце остановилось, но пальцы привычно легли на курок, и он порадовался, что, по крайней мере, владеет собой настолько, чтобы постоять за себя или хоть попытаться сделать это. Нет, сзади не было никого. Ну что же, если он не хочет нарушать тишину этого места, значит, остается только заглядывать в дома, хотя бы в окна. Скорее, пока солнце не село, в темноте ведь ни черта не видно (не говоря уж о прочих возможных осложнениях). Эсташ приблизился к первому дому. Нет, там Лазар, пожалуй, не мог прятаться: крыша полностью провалилась, а комнаты заросли вездесущей ольхой и орешником. Второй дом – одноэтажный, весь оплетен плющом, даже оконные проемы. Направляясь к нему, Эсташ заметил краем глаза мелькнувшую за углом тень. На этот раз у него сдали нервы, и он успел взвести курок, прежде чем увидел: опять никого. Однако было поздно, запал тлел, и ему пришлось разрядить мушкетон – с облаком дыма и адским грохотом, который посреди вымершего города прозвучал отменно гулко, с множественным эхом, как в колодце. Что ж, если присутствие чужака в этом зачарованном царстве не было замечено раньше, то теперь-то, кто бы тут ни прятался, он предупрежден. Стуча зубами, Эсташ заглянул в очередное окно. Там тоже провалилась крыша, и тоже росли деревья, но нижние ветви были обломаны и примяты. Кто-то заходил туда и продирался сквозь заросли. - Лазар? – позвал Эсташ, вглядываясь в сумрак и тени. Ответом ему был какой-то шорох, или опять показалось? Эсташ осенил себя крестным знамением и переступил порог. Тотчас на него набросились сзади, а в горло врезалась пеньковая веревка. Эсташ испугался до полусмерти и заорал как резаный только в первую секунду. Но руки, державшие веревку, были, несомненно, человеческие, а людей из плоти и крови он не особенно боялся и раньше, теперь же и вовсе был готов выйти один против десятка, ибо, видит бог, это были сущие пустяки по сравнению с тем, чего он ждал. Он принялся вырываться, от души врезал нападавшему прикладом мушкетона и сбросил его с себя. Злоумышленник, скуля, мешком свалился в высокую траву. - Лазар?! – вскричал Эсташ. - Это вы, сударь?! – одновременно с ним вступил Лазар, ибо это, несомненно, был он, только в нем больше ничто не напоминало прежнего корректного камердинера. Он дрожал как в лихорадке, безостановочно вертел головой и лоснился от пота, покрывавшего, будто лак, все его тело, ибо Лазар был совершенно гол. Его одежда, аккуратно сложенная, лежала в оконной нише. Там же рядышком стояли башмаки со скромными оловянными пряжками. - Почему ты в таком виде? – спросил Эсташ, нервно смеясь. – Ты что, спятил? - Уходите, сударь, – Лазар опустился на колени и умоляюще смотрел то на него, то на полную луну, висевшую над их лишенным крыши домом и наливавшуюся сверхъестественно яркими красками по мере того, как в небе догорал последний закат. – Уходите прямо сейчас! Бегите! - Нет, я не уйду. Я должен тебе сказать, Лазар, что моего отца трогать нельзя. Я передумал, слышишь? Лазар, заткнись сейчас же и послушай меня! Но слуга впервые в жизни не слушал его. Обхватив руками голые плечи, он раскачивался и твердил свое «уходите, бегите, уходите», пока вдруг не повалился со стоном наземь. - Лазар! Он бился в припадке у ног Эсташа, катался от стены к стене, по-звериному рычал, скаля зубы, покрытые белой пеной. Вдруг откатился к стене и затих, сжавшись в комочек. - Лазар?.. – едва слышно выдохнул Эсташ и хотел подойти к нему, но припадок возобновился, правда, уже не с такой силой. Одна рука Лазара вскинулась вверх, пальцы судорожно хватались за стену, когти с отвратительным звуком скребли по сухому камню. Но ведь у Лазара никогда не было таких когтей. Слуга повернул голову и уставился на Эсташа. Глаза сияли как новенькое полированное серебро, отражая лунный свет. Рот был приоткрыт. Он не мог закрыться, потому что зубы были слишком длинные и не позволяли челюстям сомкнуться. Эсташ, кажется, начал кричать, а может, и нет. Он перестал осознавать, что происходит.