Эсташ Доже и его дьявол

- Хвала Господу! - радостно вскрикнул женский голос. Следом раздался скрип резко отодвинутого табурета, шелест юбок и торопливый стук деревянных подошв. - Мадам! Мадам! Эсташ, который едва открыл глаза, успел увидеть только спину и покрытый чепцом затылок служанки. Старое меховое одеяло было пыльным и тяжелым, как могильная плита, и он откинул его, и тут же правую руку кольнуло болью. Эсташ закатал рукав сорочки и увидел широкую повязку, захватывающую сгиб локтя и предплечье. Под ней саднило нечто, по ощущениям похожее на прокол или глубокий укус. Похолодев, Эсташ сдвинул слои ткани - и облегченно зажмурился, увидев всего лишь следы от ланцета. Он был слишком слаб, чтобы встать с постели. Даже приподнять голову с подушки удалось не сразу. Он не сразу понял, где находится. Несомненно, в Шевенкуре, но почему не в своей комнате и не в своей постели? Вдруг его осенило: это же спальня отца, а он, Эсташ, покоится на его высокой старинной кровати под темно-зеленым тиковым балдахином. Тут друг за другом вошли матушка, сестра Анриетта с мужем, советником президаля Сентеном де Фабрегю, и братец Мартен в своей семинарской сутане. Все они были одеты в траур. - Что произошло? - прошептал Эсташ, не слушая их "слава Богу, ты очнулся", повторяемое на разные лады. Он сам не знал, зачем спрашивает: все было вполне очевидно. -Ты все забыл? - мадам Доже приподняла вуаль и промокнула платочком красные растертые глаза. – Твой отец погиб. Ты был прав со своими предчувствиями. Если бы он послушал тебя тогда... Мартен дотронулся до ее локтя. - Не стоит его волновать сейчас, матушка, он только очнулся от нервной горячки. Прости, Эсташ, мы похоронили его вчера, без тебя, но ты все лежал без памяти, и мы не могли больше ждать. Ну, ну, не волнуйся так, милый брат. На все воля Божья. Никто не хотел рассказать ему, как это случилось, потому что лекарь запретил тревожить его, но позднее Эсташ, притворившись спящим, подслушал разговор между служанкой Селестиной, которую определили ему в сиделки, и горничной, которую привезла с собой из Амьена сестра. Надо думать, в эти дни в Шевенкуре никто не мог говорить ни о чём, кроме ужасной гибели старого хозяина, и Селестина, обрадовавшись новым ушам, выложила все, что знала от других и видела сама. Кошмар начался с того, что судомойки, готовясь ко сну (а спали они на кухне), почувствовали сильный сквозняк из кладовой. Заглянув туда, они обнаружили, что кто-то сорвал ставень с окошка. Сначала решили, что это вор. Пока одни пытались приладить ставень на место, другие смотрели, что похищено, а третьи искали взломщика, из комнат господина донесся ужасный крик и выстрел. Слуги гурьбой побежали на место происшествия, но на лестнице были остановлены зрелищем, страшнее которого они в жизни не видели. Из покоев господина Доже вышел волк исполинских размеров. Глаза его горели белым огнем, шерсть на загривке стояла дыбом, как иглы, морда вся была в крови, и, в довершение ко всему, чудовище держало в зубах голову господина Доже, которую будто специально бросило к ногам слуг, столпившихся у подножия лестницы. Увидев, как катится по ступенькам изуродованная и окровавленная голова с выпученными глазами и разинутым ртом, все с дикими криками кинулись врассыпную, и никто, даже самые крепкие мужчины, не осмелился остановить зверя. Волк, по-видимому, просто ушел, не исключено, что прямо через дверь. Во всяком случае, когда самые храбрые из парней вооружились и осмелились вернуться к той лестнице, а потом и подняться и войти в комнаты господина Доже, там уже никого не было, не считая, само собой, обезглавленного тела в простой полотняной ночной сорочке. Рядом с ним лежал разряженный мушкет. Позднее нашли и пулю, застрявшую в деревянной стенной панели. По-видимому, непревзойденный стрелок господин Доже в кои-то веки промахнулся, и эта промашка, едва ли не единственная за всю его карьеру, стоила ему жизни. -Вот так-то, - заключила Селестина. - Накануне эта тварь убила двух женщин на винодельне. Господин после этого заставил всех мужчин охранять деревню, а о себе-то не подумал, решил, должно быть, что зверь не посмеет прийти сюда, а оно вон как. Волк, верно, увидел, что к деревне не подобраться, а человечьей кровушки хотелось. Говорят, они, как распробуют человечину, потом не могут остановиться. Диво, что с тех пор он никого больше не сожрал. Может, в других местах разбойничает. А может, еще вернется... - и Селестина с удовольствием вгляделась в меняющееся от ужаса лицо изнеженной городской горничной. Заодно Эсташ узнал о своей собственной судьбе. Его, по словам Селестины, нашли наутро лежащим в совершенном беспамятстве прямо на дороге возле моста через Сомму. Там же была привязана его лошадь. Никто не знал доподлинно, как он там оказался, а он не спешил прийти в себя и все объяснить, поэтому люди судили, рядили и сами выдумали объяснение, в которое, как это часто бывает, в конце концов непоколебимо поверили, забыв, что это всего лишь версия. Должно быть, решили они, господин Эсташ повредился рассудком при виде ужасной сцены и то ли погнался за волком, то ли просто поскакал, сам не зная, куда. Они совершенно забыли, что Эсташа не было в замке, когда случилась трагедия. Сам он во время приступов горячки метался и кричал: "Зверь! Это зверь!" И скоро уже никто не сомневался, что Эсташ вместе со всеми видел голову своего отца, катящуюся по ступенькам. Нашлись даже "очевидцы", которые утверждали, что на их глазах несчастный юноша в умоисступлении выбежал из замка, взлетел в седло и куда-то поскакал, не разбирая дороги. Словом, как и обещал Лазар, никто ничего не заподозрил. "Я убил своего отца, - повторял про себя Эсташ, бессильно вытянувшись на постели. - Он умер самой ужасной смертью из всех возможных. Я убил своего отца. Почему я сам еще жив?" Ему хотелось спрятаться от всего мира. Когда заходил кто-то из семейства, он притворялся спящим, а Селестине, дежурившей у его изголовья, велел уйти. Иногда он в самом деле погружался в дрему, но неизменно просыпался в холодном поту, увидев отца. В одном из этих видений Эсташ зашел к нему, чтобы просить денег. Он не испытывал никакого тягостного чувства, когда открывал дверь в его кабинет, наоборот, он был счастлив, что отец, оказывается, жив. Пусть откажет в деньгах, пусть унижает и оскорбляет сколько угодно, главное, что ужас оказался только сном и все осталось по-прежнему. Эсташ вошел в кабинет и увидел отца, как обычно, роющимся в бумагах. Откушенная голова стояла рядом на конторке. Другой сон был еще отчетливее и реалистичнее. Эсташ сам не понял, как соскользнул в него, и не заметил границы между ним и явью. Во сне он так же лежал, больной и бессильный, и думал, что сейчас придет отец и спросит, что Эсташ делает в его спальне и почему лежит на его кровати. Нужно было уйти как можно скорее, но Эсташ был слишком слаб и не мог даже пошевелиться. Между тем, дверь отворилась, и на пороге появился обезглавленный отец. Эсташ проснулся от собственного вскрика и зажал себе рот рукой, пока Селестина не услышала и не прибежала. Приподнявшись на локте, он оглядел полутемную спальню, убеждаясь, что действительно проснулся, и уговаривая себя успокоиться. Вдруг дверь отворилась - совсем как во сне. Эсташ едва не закричал снова, в самом деле ожидая увидеть на пороге лишенный головы труп в запятнанной кровью ночной рубашке. Но тот, кто в действительности переступил порог, был во много раз хуже. Страх сразу влил силы в ослабленное многодневной лихорадкой и кровопусканиями тело, и Эсташ резко сел, вжимаясь спиной в стену алькова. - Что вы, сударь? - Лазар выглядел совершенно буднично и говорил как обычно - мягко, вежливо и скромно. - Я не сделаю вам зла, вы сами убедились в этом. Не надо меня бояться. - Уходи, - ломким, почти детским голосом отозвался Эсташ, начиная трястись. - Вы же обещали, что примете меня на службу снова, - с почтительной укоризной напомнил Лазар. - Уходи, пожалуйста, уходи, пожалуйста, оставь меня, прошу тебя, сейчас же, не могу тебя видеть, выносить твоего присутствия не могу! - Эсташ вдруг истерически разрыдался. Лазар выглядел озадаченным и огорченным. - Ну-ну-ну, - пробормотал он успокаивающе, точно обращался к ребенку, и извлек из кармана свой скромный, без полоски кружева, но чистый и аккуратный платочек. Догадавшись, что тварь собирается вытереть его слезы, дотронуться до него, Эсташ еще сильнее вжался в стену, в ужасе закрываясь руками. - Не подходи! - крикнул он, пустив петуха. - Прошу вас, сударь, тише, а то еще услышит кто-нибудь, - тварь сделала шажок по направлению к кровати. Эсташ вдруг ударился затылком обо что-то твердое и машинально нащупал рукой драгоценное распятие из слоновой кости - подарок Ришелье своему верному телохранителю. Решение пришло мгновенно. Он сорвал крест со стены и трясущейся рукой выставил перед собой. С удовлетворением он заметил, что Лазар тотчас попятился, даже сделал такое движение, будто хотел закрыть лицо рукой, как закрываются от жара или слишком яркого света. Это сразу придало Эсташу сил, и распятие в судорожно сжатом кулаке перестало трястись. - Я разрываю наш договор! - объявил он громко. - Я говорю тебе, кто бы ты ни был: уходи и не возвращайся. Я не хочу от тебя больше никаких услуг, и ты от меня ничего не получишь. Я замолю свои грехи и исправлю то зло, которое успел совершить по твоему наущению. Я… – голос Эсташа дрогнул, и по щекам снова заструились обжигающие слезы, – пойду пешком в Рим и вымолю отпущение у святейшего отца… Слезы душили его, он не мог продолжать, и тогда Лазар, пользуясь паузой, сказал: - Полноте, сударь, вы ведь не собираетесь вечно прятаться от меня за этой штукой? Когда-нибудь ваша ручка устанет, и вы сами ее положите. Оставьте вы это. За что вы меня гоните? Я ведь выполнил свою часть договора. Верю, что и вы выполните свою, не нарушите свое слово дворянина. - Что? – Эсташ истерически хохотнул. – Какое слово? - Слово дворянина, – убежденно повторил Лазар. – Ибо вы – благородный кавалер, сеньор Шевенкура. А будь вы какой-нибудь швалью, я бы с вами по-другому разговаривал. Спросил бы, например, не боитесь ли вы, что я к вам однажды приду лунной ночью? Кресты, они ведь не всегда под рукой… - Ты мне угрожаешь?! Ты – мне?! Да знаешь ли ты, что решительно вся деревня знает, что ты такое на самом деле, и жаждет твоей крови? Я просто выдам тебя крестьянам, и ты мертвец. - Думаю, никто меня прямо так не убьет, – степенно и со знанием дела возразил Лазар. – Это ведь преступление, за которое самих же зачинщиков могут колесовать. Связать меня и отвести к бальи – это они могут. И вот он-то, скорее всего, сожжет меня на костре, особенно если вы добавите какие-то свои показания к толкам крестьян. Но только знаете, сударь, в чем загвоздка? Прежде чем сжечь за колдовство и разные другие дела, человека пытают, чтобы он назвал сообщников. Я, допустим, предан вам всей душой и по своей воле вас не выдам, но пытка – дело такое, она язык развязывает, так что я хоть и против воли, а могу проговориться, кто мне девственницу на винодельню привел и кто хотел убить родного отца. Как бы вам, сударь, не оказаться на соседнем костре, вот чего я боюсь. Высокие покровители вряд ли помогут вам на сей раз, слишком уж серьезно это дело. Как-никак, посреди всей этой заварушки торчат три настоящих покойника, в том числе ваш батюшка. Это вам не детские игры в гостях у герцога де Фуа. Так что, сударь, давайте лучше поддерживать друг друга, ведь мы теперь связаны. Эсташ бессильно выронил распятие на постель, и Спаситель, вырезанный из дорогой розоватой кости, с удивительно юным и нежным лицом, скользнул в складки одеяла. - Зачем я тебе нужен? – спросил Эсташ. – Почему ты просто не оставишь меня в покое? Пожалуйста, я прошу тебя. Уйди и дай мне тебя забыть. - Куда же мне уйти, сударь? На что я буду жить? Наняться в услужение не так-то просто для такого, как я. Все время боишься, что кто-то узнает… А с вами, выходит, бояться не надо, вы и так уже все знаете. - Я дам тебе денег! – страстно пообещал Эсташ, для убедительности широко раскрыв глаза. – Столько, сколько пожелаешь. Только уйди, ради бога, оставь меня. - Нет, сударь, простите, но не пойдет. Негде мне жить, хоть с деньгами, хоть без. Везде я начинаю вызывать подозрения, везде меня преследуют. Сами сказали только что насчет ваших крестьян. И вот, представьте себе, повсюду такое начинается рано или поздно. Лучше бы мне жить при знатном господине, который заступится, если что. Просто какой-то странный тип, да еще и при деньгах, непонятно, откуда взявшихся, – это одно, а доверенный слуга господина Доже де Кавуа – совсем другое, согласитесь. Эсташ рухнул лицом в подушки. Лазар смотрел на него сочувственно, но и несколько иронически, как будто считал проблему совершенно пустяковой. - Будет, сударь, вам убиваться. Кого вы оплакиваете? Неужели батюшку? Не может быть, это ведь был изверг, а не отец, только вспомните, как он с вами обращался. Так бы и убил его еще раз, право слово. Зато вы теперь богаты и свободны, можете отправляться куда вашей душеньке угодно, хоть к монсеньору Анжуйскому. Помните, как он плясал в балете в красном таком костюме с перьями на голове? Перья огненные, а волосы черные – краси-иво. – Лазар опять говорил так, будто обращался к ребенку, которого надо срочно утешить, посулив какое-нибудь чудо. – Я и сам залюбовался. Слугам тоже разрешалось посмотреть через отверстие в потолке, вот я и посмотрел. Меня уверяли, что, хотя считается, будто его величество – самый искусный танцор, на самом деле его брат танцует гораздо лучше. Уж не знаю, правда ли это, его величество я никогда не видел, но монсеньор как будто вовсе не касался пола, так и порхал, что твой воробушек. Как, сударь, неужели позабыли монсеньора? А ведь истинно одержимы были, я за вас временами даже боялся. Ну да там лучше, если позабыли. Значит, вы совсем свободны. Само собой, мадам Доже не обрадовалась возвращению Лазара. - Я же сказала, чтоб его тут не было! - возмутилась она, когда однажды вошла в спальню сына и обнаружила там Лазара, который невозмутимо поил хозяина бульоном. - Матушка, - с холодной любезностью отозвался Эсташ, - у меня нет иного желания, кроме как угождать вам во всем и оставаться покорным вашей воле и любящим сыном. Однако, поскольку теперь я хозяин в этом доме, некоторые решения я считаю нужным оставить за собой. Теперь это мое дело, кто из слуг уйдет, а кто останется. После еще нескольких подобных стычек, в ходе которых Эсташ держал себя в новообретенной дерзкой учтивостью, вдова не выдержала и объявила, что ни за что не останется в Шевенкуре, где ее ни в грош не ставят, и будет жить у дочери в Амьене. Ей удалось настроить против Эсташа и остальных детей, поэтому все они собрались и довольно быстро укатили восвояси, даже не дожидаясь его окончательного выздоровления: если он так относится к собственной семье, пусть сам себя выхаживает и сам себя утешает в скорби, а они посмотрят, как быстро все пойдет прахом, Шевенкур окажется заложен, перезаложен и разорен дотла, а новый сеньор погрязнет в обычных для него разгуле и нечестивости и так встретит свой конец, который, несомненно, будет ужасен. Эсташ, естественно, не стал никого удерживать. Он и сам собирался уехать, как только покончит со всеми формальностями, связанными со вступлением в наследство. Он всё равно не смог бы жить в этом месте, связанном для него со столькими ужасами, где за каждым углом он боялся встретить призрак отца или матушки Като, даже если бы его не тянуло так в Сен-Клу. Мысли о герцоге Анжуйском со временем начали одолевать его снова, но это была уже не прежняя восторженная любовь, а более темное и циничное чувство, которое, однако, от этого стало еще более сильным, плотским и, в конечном счете, настоящим и осязаемым. Наследство оказалось совсем не так велико, как можно было ожидать. Франсуа Доже позаботился о том, чтобы лишить своего никчемного сына всего, что только можно было у него отнять, не нарушая определенных законом наследственных прав. Огромные суммы были завещаны церкви. Мадам Доже получила щедрую вдовью долю. Хорошо поживились богомольный братец Мартен и Анриетта, и даже детям Анриетты и ее советника досталось солидное состояние. Но уж Шевенкур со всеми угодьями остался за Эсташем, а это был солидный куш, которого хватит на много лет. Что будет потом, Эсташ даже не думал. Он и не рассчитывал встретить спокойную старость, и в предусмотрительности или осторожности не было никакого смысла. Но до чего же долгим и хлопотным оказалось это дело - получение наследства, особенно когда смерть случилась так неожиданно! В Шевенкур день за днем приезжали нотариусы, стряпчие, чиновники, и конца этому было не видно. В конце концов Лазар сам предложил, что уедет первым и подождет хозяина в Амьене: крестьяне не меньше, чем мадам Доже, были возмущены, что он снова объявился, да еще сразу после трагедии, когда все и так пребывали в возбуждении, и дело могло кончиться бедой. Эсташ охотно отпустил своего страшного слугу-господина и дал ему поручение, чтобы не зря прохлаждался в городе, - найти хорошего каретного мастера и заказать экипаж. Для этого он вручил Лазару необходимую сумму наличными, что было бы, конечно, крайне неблагоразумно при других обстоятельствах, но в данном случае Эсташ был бы только рад, если бы Лазар соблазнился деньгами и сбежал. Но Лазар не соблазнился. Вскоре после прибытия в Амьен он прислал господину подробное письмо со сметой и эскизами будущей кареты, деталей отделки и материалов для обивки (все в нескольких вариантах, чтобы Эсташ мог выбрать). Заодно Лазар давал советы по поводу выбора гостиницы в Амьене, предполагая, что, будучи не в ладах с родственниками, Эсташ вряд ли пожелает остановиться у них. Сам Лазар, разумеется, обитал на скромном постоялом дворе, но хозяину рекомендовал "Беффруа", что возле ратуши: эта гостиница открылась в нынешнем году, и можно было надеяться, что клопов там нет совсем или, по крайней мере, крайне мало. Лазар просил хозяина известить его заранее о своем грядущем прибытии, чтобы он успел занять для него лучшие комнаты. Живя в Шевенкуре, Эсташ добросовестно выполнял все, чего от него требовали приличия. После окончательного выздоровления он приехал на могилу отца в аббатстве Жолианж, закал мессы за упокой его души и оставил щедрые пожертвования, хотя, видит Бог, господин Доже и так завещал этим дармоедам кучу золота (и опять Небеса не поразили преступного сына молнией и даже не подали никакого знака, когда он в своем элегантном трауре преклонял колени перед надгробием и выслушивал слащавые утешения приора). В другие дни Эсташ принимал визиты соболезнования, которые наносила ему окрестная знать (и привозила заодно выводок своих дочек и племянниц). Поэтому, когда однажды по мосту через ров прогрохотала очередная карета, Эсташ не удивился, ожидая, что это опять какие-нибудь соседи. Но дворецкий через минуту доложил: - Его светлость герцог де Фуа. Эсташ собирался отказать, но потом, повиновавшись капризу, все-таки вышел к гостю. - Я был в своем поместье Морей, когда услышал о несчастье в вашей семье, - не без смущения объяснил герцог, в беспокойстве снимая и снова натягивая и разглаживая на пальцах тугие перчатки из блестящей кожи. - И подумал, что должен принести соболезнования. Я не имел чести знать вашего батюшку лично, но понимаю, как тяжела для вас утрата. Господь всеблагой да упокоит его душу. - Аминь, - откликнулся Эсташ, вслед за герцогом осеняя себя крестным знамением. Он не сомневался, что герцог торчал в Морей только потому, что так он мог быть в относительной близости от Шевенкура. Бедный, бедный герцог. Он ведь совсем не урод, с тонким лицом того типа, который называют "породистым", с резкими, чрезвычайно подвижными чертами, выдающими натуру темпераментную и необузданную, но лишенную воображения. Такие люди жаждут сильных впечатлений, но неспособны доставить их себе сами и оттого могут безоглядно влюбляться в того, кто их захватит и поразит. Наверное, и в постели он такой же - многого хочет, но мало что может предложить. Впрочем, Эсташ по-прежнему не собирался проверять это на практике, но из злого озорства позволил обнять себя и даже сам на мгновение прижался щекой к щеке герцога, слушая его прерывистое утяжелившееся дыхание. Ему вдруг стало ясно, какое удовольствие получал Месье, мучая его самого. - Не угодно ли вам задержаться на ужин? - светски поинтересовался Эсташ. - Вы сами знаете ответ, - невесело улыбнулся герцог. - Да, конечно, я хочу задержаться - и на ужин, и после ужина, и до тех пор, пока вы не пожелаете, чтобы я уехал. - Только без глупостей, - Эсташ тоже улыбался, но слова прозвучали сурово. - Это, надеюсь, понятно? - Уверяю вас, я никогда не позволю себе оскорбить ваш траур. - Сомневаюсь, что траур удержал бы меня, если бы я хотел. Но я не хочу, и в этом вся беда. Было все-таки хорошо, что герцог приехал. Эсташ соскучился по обществу (настоящему обществу, а не здешним деревенщинам) и надеялся, что веселый ужин прогонит хотя бы на один вечер мрачные тени, сгустившиеся в Шевенкуре. И как же они с герцогом напились! До полного изумления. Эсташ сломал отцовское кресло с резной спинкой, имитирующей фасад собора и украшенной деревянными готическими пинаклями и аркбутанами, а потом его стошнило прямо на пол в столовой. И, разумеется, он подробно и с наслаждением рассказал герцогу о своей любви к брату короля. - Бедный мой друг, - вздохнул герцог, не столько ревнуя, сколько опечалившись, как печалятся при виде болезни, - вы безумны. - Это почему же? - вопросил Эсташ с пьяным высокомерием и взгромоздил ноги на стол. - С ним спали многие, кто ничем не лучше меня. Он мне рассказывал, что в свое время положил глаз даже на вас. Герцог подтвердил, что это правда, пожаловался, что ему пришлось продать свой офицерский патент в королевском полку и сбежать подальше, чтобы положить конец этим домогательствам, и рассказал, как однажды Месье явился на бал, как это с ним нередко бывало, одетый женщиной и отплясывал с кавалерами, и герцогу сообщили, что его высочество желает быть приглашенным на танец. Делать было нечего, пришлось танцевать с Месье гальярду, что, впрочем, оказалось совсем не так страшно, если не считать того, что после той фигуры, когда кавалер подбрасывает даму и ловит, герцог долго опасался, что заработал грыжу. - Выдумки! - возмутился Эсташ. - Монсеньор - само изящество, и он так мал и нежен, что полетит как пёрышко, если его подбросить. - Пф! Надеюсь, когда-нибудь вы сами убедитесь, что весит сие изящество все-таки немало. Во всяком случае, значительно больше, чем обыкновенно весят дамы похожих пропорций. - Молчите, или я вас убью! Вы просто ненавидите его, признайтесь. - Я действительно не разделяю ваших с Гишем восторгов по его адресу, - герцог откинулся на высокую спинку стула, закинув одну руку за голову. - По мне, он какая-то ошибка природы. Эсташ, который в этом момент отхлебывал прямо из горлышка бутылки, поперхнулся. - А мы с вами кто? - Мы мужчины. Кем еще мы можем быть? Мы никогда не носим юбок и корсетов, не малюемся, не жеманимся и не заставляем других мужчин подбрасывать нас в гальярде. - Все-таки вы чуть-чуть узколобы для человека, который однажды взял у меня в рот. И хотел бы взять еще раз. Ведь хотели бы, герцог? - и Эсташ медленно облизал горлышко бутылки. Герцог залился краской, но пробудить в нем гнев не удалось. - Почему вы так жестоки? Вы знаете, вы очень переменились, Доже. Иногда вы пугаете меня. - Пугаю? - осклабился Эсташ. - Неужели? Давайте выпьем еще, и я напугаю вас по-настоящему. "Что я несу? - подумал он, заметив, что герцога по-настоящему передёрнуло от его ухмылки. - Зря я так напился, да к тому же при свидетеле. Надо следить за своим языком". Он удержался и ничего не рассказал герцогу, когда они выпили еще, но рассыпал достаточно намеков, чтобы его гость в конце концов почувствовал себя неуютно и пожалел, что остался в Шевенкуре на ночь. - Пойдёмте, герцог, - Эсташ потянул его из-за стола, - я покажу вам место, где умер мой отец. - Вы уверены, что мне действительно нужно его увидеть? - Почему бы и нет? Это же историческая лестница - лестница, по которой катилась его голова. Будете всем рассказывать, что видели ее своими глазами, - бормотал заплетающимся языком Эсташ, поднимаясь по ступенькам, и так размахивая свечой, что по стенам метались безумные искаженные тени. - Эй, вы идете? - Н-нет, - герцог, такой же смертельно пьяный, медлил у нижней ступени. - Да бросьте, давайте руку! Идите сюда. Я покажу вам комнату, где все случилось. Там, на полу, остались пятна крови, въелись крепко, не отмыть. - Не хочу. Пожалуйста, Доже, вернитесь. Мне страшно, когда вы такой. - А еще там моя спальня, герцог. Хотите ее увидеть? - Ну вас к чёрту, - герцог хотел повернуться и уйти, но его повело, и он беспомощно схватился за стену. - Вот, значит, как. Вы твердите, что любите меня, но на самом деле вам просто страшно. Вы еще ничего не знаете, а вам уже страшно. Вы не можете даже подняться по этой треклятой лестнице, хотя ничего с вами не случится. В самом худшем случае, встретитесь с моим папашей. Да, он иногда навещает меня, но это пустяк по сравнению со всеми остальными... обстоятельствами. Папаша не докучает мне - теперь. Он даже не может говорить, потому что у него нет головы. Есть вещи и пострашнее, скажу я вам. Что же с вами будет, когда вы узнаете о них, и как скоро испарится ваша великая любовь ко мне? Если я скажу вам: я люблю вас, будьте со мной, но выслушайте сперва мою тайну, - вы побежите от меня впереди своего визга, да еще, пожалуй, донесете. Собравшись с силами и сфокусировав взгляд прямо перед собой, чтобы не потерять равновесия, герцог одолел лестницу и, оказавшись рядом с Эсташем, схватился за его плечи. - Ну, вот, видите? Я люблю вас, каковы бы ни были ваши тайны. Можете рассказать мне все. "Нет, - подумал Эсташ, - нет, идиот, не вздумай!" Он держал свечу перед грудью, огонек метался между ним и герцогом, подгоняемый их дыханием, овевал жаром лица и чудом не касался кружевных жабо. Герцог ждал, ужасно серьезный, когда ему доверят страшную тайну, но Эсташ только пьяно и глупо улыбнулся. - Вы смеетесь надо мной, - с явным облегчением вздохнул герцог. Поддерживая друг друга с нетрезвой заботливостью, они вернулись в столовую, так и не войдя в комнату, где умер господин Доже. - Помните Лазара? - внезапно спросил Эсташ, наполняя бокалы трясущейся рукой, так, что вино лилось большей частью на стол. - Еще бы. Но к чему вы спрашиваете? - Вы знаете, кто он такой? - Чернокнижник. Знается с нечистым. А... что? - Что-то еще вы о нем знаете? Учтите, мне известно все. Понимаете, все. Можете говорить вполне свободно, если вам есть что сказать. - Но мне нечего сказать! Что вы хотите от меня услышать? При чём тут Лазар? Он давно пропал. С чего вы о нем вспомнили? - С того, что вовсе он не пропал. Он теперь служит мне. - Лазар? - И его дьявол. - Вы все-таки смеетесь надо мной! Глупо. Где же он, в таком случае? - Кто, дьявол? - Лазар! - В Амьене. Я отправил его с поручением. - Дьявола? - Лазара. Хотя какая разница? – и Эсташ уронил голову на стол, опрокинув свой бокал. Герцог гостил в Шевенкуре три дня, которые они с Эсташем провели главным образом в пьянстве, оправдывая прогноз мадам Доже, что ее сын, оставшись без присмотра, немедленно пустится в разгул. Герцога поместили в спальне, которую прежде занимала хозяйка и которая соединялась со спальней хозяина коротким коридором. По этому коридору Эсташ прибегал среди ночи к гостю, увидев очередной кошмар, или герцог сам приходил к нему, услышав его крики, будил и успокаивал. Но между ними так ничего и не случилось. Во всяком случае, Эсташ на это надеялся, хоть головой бы не поручился, потому что его воспоминания об этих трех днях по понятным причинам были полны лакун. В любом случае, если что и было, то они оба об этом напрочь позабыли. Герцога пугало состояние Эсташа, которое, по его мнению, граничило с подлинным безумием. Но от этого Эсташ становился только притягательнее в его глазах. На самом деле, по-настоящему обезумел сам герцог. Он, например, задался целью приобрести офицерский патент в полку Месье, чтобы хотя бы так, в составе стражи, находиться в Сен-Клу рядом с Эсташем, и напрасно Эсташ убеждал его, что даже если дело с патентом и выгорит, все равно им не суждено проводить время вместе. - Там я не смогу общаться с вами так же коротко, как здесь. Монсеньор однажды устроил мне сцену из-за вас, поэтому я буду с вами предельно холоден, уж простите. Дело, конечно, ваше, но мой долг вас предупредить. Герцог ответил, что это не имеет значения. Он жил ради того момента, когда Эсташ разочаруется в своей злополучной страсти, и Эсташ больше не пытался объяснять ему, сколь тщетны его надежды, – не пытался, потому что отлично понимал, что творится в его душе. Разве сам он не точно так же подстерегал Месье, питая безумные надежды вопреки всякой очевидности? Хлопоча об офицерском патенте, герцог разослал письма и успел получить ответы. Поэтому-то он и уехал на четвертый день: дальше дело требовало его личного присутствия. Вскоре и Эсташ поставил последние подписи под документами, уплатил последние пошлины и мог считать себя наконец-то полноправным хозяином Шевенкура. Больше ничто не держало его здесь, и он выехал в Амьен, чтобы дальше проследовать в Париж. Лазар как ни в чем не бывало встретил его на дворе гостиницы «Беффруа», открыл дверцу тяжелого старомодного экипажа, верой и правдой служившего покойному господину Доже, и протянул руку, дабы помочь хозяину выйти. Эсташ поколебался, прежде чем принять помощь. С недавних пор он с трудом выносил прикосновения Лазара, когда тот помогал ему одеться, брил, умывал или делал еще что-то, столь же обыденное. Он смотрел сейчас на услужливо протянутую руку, и аккуратно подстриженные ногти перед его мысленным взором желтели, удлиннялись, загибались крючьями, кожа на ладони и фалангах пальцев сморщивалась, грубела и порастала густой шерстью… Эсташ помотал головой и вышел из кареты, заставив себя опереться на руку слуги. Раз уж Лазар навсегда при нем, пусть хоть приносит пользу. К тому же, Эсташ боялся его и потому не осмеливался слишком откровенно проявлять брезгливость. Кто знает, что придет твари в голову? Лазар повел его в комнаты, нанятые в «Беффруа», на ходу докладывая, что новая карета почти готова. - Собственно, остались только гербы, сударь. Никогда бы не подумал, что их так долго рисовать. Не желаете ли взглянуть? Так как Эсташу все равно было нечем заняться, он согласился, пока готовился обед, прогуляться до каретного мастера и посмотреть свой будущий экипаж. По справедливости ему следовало быть довольным. Лазар расстарался: точно передал все его указания, поторапливал рабочих и заставил провинциального каретника превзойти самого себя. Конечно, карета была не такая красивая, как у шевалье де Лоррена, да и гербы (когда они появятся) будут поскромнее лотарингских львов и орлов, но краснеть за нее не придется даже при дворе. - Осмелюсь спросить, – заговорил Лазар на пути обратно в гостиницу, – куда же мы поедем? Все-таки в Париж? - Разумеется, – Эсташ от удивления даже приостановился. – Куда же еще? Лазар слабо вздохнул. - Видите ли, сударь, в большом городе мне как-то неуютно. И небезопасно. Теперь вы сами знаете, почему. А уж при дворе тем более все на виду, даже такие маленькие люди, как я. Придется нам с вами быть очень осторожными, а лучше вообще туда не соваться. - Ты же сам соблазнял меня монсеньором Анжуйским! – возмутился Эсташ. - Если вы про наш давешний разговор, так это я для того, чтоб вас приободрить, очень уж вы были грустны. А на самом деле, сударь, если вам угодно знать мое мнение, лучше бы нам с вами жить в деревне. Не в Шевенкуре, разумеется, а где-нибудь в безопасном месте, достаточно уединенном. Там мы сможем устроиться так, что и вам будет хорошо, и мне… - Ты считаешь, что я совершил все, что совершил, только для того, чтобы жить с тобой в деревне? – страшным шепотом перебил Эсташ. – Я убил родного отца, попал к тебе в кабалу, навеки погубил свою душу – и за это даже ничего не получу? Посмей только меня удерживать, зверь. Либо мы поедем в Париж, либо я прямо сейчас пойду и объявлю о наших преступлениях, и будь что будет. - Ладно, сударь, ладно, – Лазар сложил ладони в молитвенном жесте. – Я ведь только сказал, как, по моему мнению, будет лучше, но ни на чем не настаиваю. Если для вас это действительно важно, пусть будет так. Рискнем. Только не выйдет ведь из этого ничего хорошего. Эсташ прошел несколько шагов вперед, но вдруг остановился, пораженный новой мыслью, и обернулся: - Я надеюсь, монсеньору не грозит никакая опасность? Лазар даже обиделся. - Сударь! Что же я, по-вашему, не понимаю, что ли? Если с ним что случится, так землю рыть станут и нас мигом найдут. Поэтому – ни за что. Сам его охранять готов. Дай ему Бог здоровья, пусть живет подольше, и все у него будет хорошо… только пусть уж избавится от своих странностей. Этого я и вам, кстати, от всей души желаю. При последнем замечании Эсташ не смог удержаться от смеха. - Ты сначала от своих странностей избавься, – ответил он, нервно прыснув в воротник, – а потом другим советы раздавай. - Вы думаете, я не хотел бы? – меланхолически отозвался Лазар. – Думаете, мне по нраву такая жизнь – все время таиться, прятаться, быть начеку? Я только три ночи в месяц сам охочусь, а остальное время как будто на меня охотятся, и таким я себя чувствую загнанным временами, что хоть в петлю лезь. Ни кола, ни двора, ни жены, ни детишек… - Я сейчас зарыдаю, – глумливо предупредил Эсташ. - Смейтесь-смейтесь. Вам-то, конечно, смешно. Вы любите говорить, что теперь, мол, прокляты навеки, а ведь по сравнению со мной вы счастливчик… Впрочем, извините, сударь, что лезу к вам со своими жалобами. Я ведь до сих пор не мог даже поговорить об этом ни с кем, только с вами, вот и расчувствовался немного. Простите великодушно. То, что Эсташ начал шутить на эту тему, было добрым знаком. Возможно, кто-то счел бы это бесспорным свидетельством его продолжающегося нравственного падения, но все-таки к нему возвращалось некоторое душевное равновесие. Эсташ дошел до того, что на пути в Париж от скуки начал расспрашивать Лазара о том, что же он такое на самом деле и как он таким стал. Лазар в самом деле был рад возможности поговорить откровенно и всю дорогу развлекал хозяина своей историей. Откуда он взялся, он, впрочем, мог только предполагать и считал своей родиной Эльзас, потому что именно к этому краю относятся его первые детские воспоминания. Он разъезжал по городам и селам со стариком, который продавал лекарственные снадобья и называл себя дедом Лазара, но какова была в действительности степень их родства (да и было ли родство на самом деле), бог весть. - Он был такой же, как я, – добавил Лазар. – Вернее, это я такой же, как он. Когда приходило время, он уводил меня в лес, но запрещал задавать вопросы и не желал обсуждать эту тему ни в какую. Наверное, из осторожности. Однако осторожность не помогла, и дедушка в конце концов попался, а потом, без сомнения, угодил на костер. Лазару удалось скрыться, и начались тяжелые времена. Он скитался пешком один-одинешенек от Бенфельда к Шлеттштадту, от Шлеттштадта к Кольмару, впрочем, не являясь исключением, потому что шла война, Эльзас опустошали шведы в союзе с французами (бог весть, недоумевал Лазар, как они вообще ухитрились повстречаться друг с другом, не то что заключить союз), и дороги полнились беженцами. Но Лазару приходилось тяжелее всех. Даже если ему удавалось найти какое-нибудь пристанище или работу на крестьянском дворе за кусок хлеба, он никогда не мог задержаться. Участь деда служила грозным предостережением, и, как только в округе начинались разговоры о загадочном исчезновении женщины или ребенка или находили растерзанное тело, тихий странный подросток сразу незаметно исчезал. - Почему бы тебе просто не прятать тела понадежнее? – спросил Эсташ. – В реку, например. Или хоть закопать. Зачем, прости господи, оставлять этакую красоту на виду у всех, как будто ты ей гордишься? - Я стараюсь их прятать, сударь, но только если сам могу вспомнить, где это было, – объяснил Лазар. – Я ведь потом ничего не помню. Наутро иду искать. Если найду, то спрячу, но если кто найдет раньше меня, как в тот раз на винодельне, тут уж начинается шум. Но в конечном итоге испытания пошли Лазару на пользу. Кто выживал в такой мясорубке, тот мог выжить везде. Чему только ни научился Лазар – доить коров и читать, кузнечному делу и математике, принимать роды у женщин и выращивать в оранжереях редкие растения и цветы. Больше всего дала ему служба у одного алхимика в Страсбурге. Лазара всегда тянуло к тайным знаниям, потому что он надеялся найти в них спасение от своей напасти. Алхимик знал о его особенности, но не возражал, наоборот, был от нее в восторге, потому что ему казалось, что Лазар, способный превращаться, каким-то образом может стать ключом к алхимическим превращениям, и он использовал в своих опытах его когти, шерсть, кровь и даже всевозможные выделения. Но потом между алхимиком и подопытным что-то произошло. Лазар рассказал об этом как-то глухо и путано. По-видимому, он просто не смог справиться со своим аппетитом. Как бы то ни было, история с алхимиком наделала много шума в Страсбурге, и Лазару пришлось не просто бежать, а бежать очень далеко, так он и оказался на территории Франции. Там ему тоже пришлось пережить немало приключений (рассказ о которых занял почти все время пути до парижской заставы), пока его не прибило к тихой гавани Руасси-ан-Бри. С помощью знаний, почерпнутых у алхимика (а также своего природного, так сказать, дара), Лазар сумел произвести впечатление могущественного чернокнижника и прожил у герцога де Фуа целых пять ничем не омраченных лет. От всех подозрений защищал и прикрывал его герцог, и, не придумай он в недобрый час вызвать дьявола для развлечения своих гостей, возможно, Лазар до сих пор спокойно жил бы в его лесу, играя свою роль. - Так ты на самом деле вовсе никакой не колдун? – растерялся Эсташ. - Сударь, – Лазар посмотрел на него с кротким упреком и даже некоторым разочарованием, – разве вы до сих пор верили в это? Я вам скажу больше: колдунов и колдовства, по-видимому, не существует вовсе. Сколько я ни общался с этим племенем, сколько ни изучал все эти так называемые «тайные науки» (а я, скажу не хвастая, собаку съел – все надеялся, что есть какая-то магия, которая мне поможет), все оказывалось сплошным надувательством. Уж извините меня за эту мистификацию, просто я понял, что безопаснее жить при знатном сеньоре, а как еще добиться благосклонности знатного сеньора, если не с помощью всяких чудес? Иначе ведь вы на такого, как я, даже не поглядите. - Но как же… мой выигрыш в карты? - Дался вам этот выигрыш, сударь! Я просто приметил, что герцог нервничает, а когда он нервничает, он всегда страшно продувается в карты, только и всего, поэтому и посоветовал. - А как ты оказался в Пале-Рояле? - Услышал ваш разговор с графом де Гишем в лесу. Мне стало интересно, что за суматоха в замке. Я как почувствовал, что что-то стряслось. А потом увидел, как вы двое скачете сломя голову. Вы остановились на опушке и стали обсуждать, как вам теперь быть. А я слушал и мотал на ус. Мне было ясно к тому времени, что мое житье у герцога кончилось, и я решил держаться вас, сударь, поэтому и двинулся за вами следом. Эсташ невольно отодвинулся в угол кареты, снова чувствуя страх, но уже не перед тайной сущностью Лазара, а перед его человеческой ипостасью, способной сплести такую паутину. - Теперь вы понимаете, надеюсь, – спокойно продолжал Лазар, – почему я не могу сделать так, чтобы монсеньор Анжуйский любил вас. Я могу, если хотите, убрать с вашего пути шевалье де Лоррена, как убрал вашего батюшку, но не могу обещать, что его наследство непременно перейдет к вам. Мысль о шевалье с оторванной головой, отгрызенными и обглоданными руками и ногами и выпущенной из живота мешаниной внутренностей не вызвала у Эсташа ни малейшего внутреннего протеста. Вот уж кто заслужил такую смерть десять раз, так это он. Но где же его теперь найти, шевалье, если он сам ушел с дороги? И нужно ли это? - Пусть живет пока, – Эсташ опустил ресницы, пряча огонек в глазах. – Но я запомню твое любезное предложение. - Уж пожалуйста, сударь, рассчитывайте на меня, – охотно покивал Лазар. – Мне очень жаль, что я не могу поколдовать для вас, вернее, могу, но толку с этого будет как с козла молока. Очень хочется быть вам полезным. Я ведь вам благодарен за все, вы не думайте. Вы хороший хозяин, гораздо лучше, чем герцог. «Боже правый, о чем мы говорим? – подумал Эсташ. – Да еще так буднично, с таким спокойствием. Безумие какое-то. Я, наверное, просто сплю». В Париже пришлось задержаться: Эсташу опять был нужен новый гардероб. Старый мало того, что истрепался, так еще и матушка без спросу, пока Эсташ лежал больной, перекрасила в домашней красильне два его лучших костюма в черный цвет и таким же варварским образом поступила с лучшей шляпой, не пощадив даже дорогущие перья райской птицы. Эсташ не желал появиться перед Месье в трауре – хотя бы потому, что траур при дворе вообще неуместен, это состояние, как известно, подразумевает уединение и отказ от развлечений (и любовных интрижек тоже), – поэтому он без сожалений отдал изуродованные костюмы Лазару (которому пришелся к лицу черный цвет, а элегантные фасоны придали представительности и статности), а сам отправился к портным. Теперь он мог позволить себе любой каприз, даже не интересуясь ценой. Никакой больше брокатели, только настоящая парча, протканная узорами. Китайский шелк, венецианский бархат, арабский муслин, батист из Камбре, кружева из Брабанта, кожа из Кордовы. Цвета, которые подойдут для лета в загородной резиденции: жемчужно-серый, неаполитанский желтый, чертополоховый, фиалковый, для приемов – цвет подгнивших фруктов, черного янтаря, коричневой глины с муаровым узором. Разумеется, не жалеть отделки. Обшить золотом все разрезы на кафтанах. Расшить каменьями отвороты. Покрыть плотной золотой сетью весты, и чтобы в каждом пересечении нитей сидел крошечный гвоздик или камешек. Пуговицы чтоб слепили взор. Эсташ окунулся в составление гардероба с головой, как до этого с герцогом де Фуа – в пьянство (и, вероятно, причина нового, одежного запоя оставалась той же самой). Всем портным было приплачено за скорость, и ему доставляло удовольствие видеть, как они совершают невозможное для него. Парижского дома у него не было. Он остановился бы в гостинице, но Лазар смущенно напомнил, что скоро полнолуние. Пришлось снять дом в строящемся квартале Марэ: тамошнее безлюдье было им на руку. Ближе к делу Лазар снова попросил хозяина найти девственницу. Эсташ раскричался последними словами, но доводы твари были довольно разумны: - Ведь не захотите же вы, сударь, чтобы я сам выходил на охоту. Это слишком опасно в Париже. В прошлый раз, помню, я едва не попался. - Но, черт возьми, непременно девственницу ему подавай! – продолжал возмущаться Эсташ. – Еще и заказы мне оставляет, точно приказчику в лавке! - И в мыслях не было, сударь. Я просто подумал, что если вы будете так добры, что приведете кого-нибудь ко мне, то почему бы и не девственницу, вам ведь все равно. Но если нет, я ни в коем случае не посмел бы утруждать вас. Ведите кого хотите, хоть портового грузчика, если мы сможем удержать его тут до заката. Купить девственницу в Париже было проще, чем в Шевенкуре. Проблема состояла в том, что значительная их часть продавала свою невинность далеко не первый раз, подновляя ее с помощью пузыря с кровью, засунутого куда следует, или даже иголки с нитками, поэтому опытные клиенты иногда устраивали предполагаемым девственницам врачебный осмотр, прежде чем заплатить. Эсташ, конечно, не собирался заходить так далеко. Девочка, на которой он остановил свой выбор, выглядела достаточно правдоподобной девственницей, диковатой и перепуганной. Мозолистые руки свидетельствовали, что до сих пор ей приходилось заниматься исключительно честным, хоть и нелегким трудом, а горькие слезы говорили о том, что она охотно занималась бы им и далее, если бы родная тетка не надумала продать ее молодому, явно благородному развратнику, низко надвинувшему шляпу и прикрывающему лицо воротником. Если же и это – одно только притворство, ну что ж, значит, Лазару не повезло. Пусть в следующий раз устраивает свои дела сам. В то самое время, когда Эсташ искал девственницу среди трущоб в окрестностях Большого Рынка, шевалье де Лоррен в Лувре преклонил колени и прикоснулся губами к синеватому аметисту, сверкавшему на руке, тонкой и дряблой, как снятая перчатка. Какое-то время господин кардинал молча разглядывал нарушителя спокойствия в королевском семействе, его красивое серьезное лицо, темные глаза без блеска под опахалами длиннейших ресниц, чувственные губы, упрямо сжатые и оттого еще более пухлые и упругие даже на вид, – и наконец, завершив осмотр, сделал небрежное движение рукой, которое могло означать и пастырское благословение, и просто позволение встать. Шевалье выпрямился во весь рост, с безупречной благовоспитанностью прижимая к груди шляпу, украшенную длинным пятнистым пером китайского фазана. Оглядев его длинноногую фигуру, кардинал подумал, что года через два этот молодец вытянется как грот-мачта. Бедняжка Филипп будет дышать ему в подмышку, он-то вряд ли подрастет еще. - Как вы можете догадаться, шевалье, – заговорил Мазарини без предисловий, будто возобновляя прерванную беседу, – у меня немало забот. Сейчас, к примеру, встречи со мной ждут послы Савойи и Испании. Как вам, надеюсь, известно, его величеству пришла пора вступить в брак. Кто станет королевой Франции – вопрос первостепенной важности, согласны, шевалье? Мы выбираем между принцессой савойской Маргаритой и инфантой и это собирались обсуждать на сегодняшних переговорах. Понимая значение этого дела как для всего королевства, так и для себя лично, его величество сегодня не поехал на охоту, дабы присутствовать на обеих встречах с послами. В настоящую минуту он ждет в своих покоях. Итак, шевалье, подведем итог: король ждет, два посла ждут, а я в это время занят вашей персоной. Скажите по правде, не испытываете ли вы никакой… скажем, неловкости? - Мне надлежало бы испытывать глубочайшую неловкость, чтобы не сказать более, но я убежден, что приглашен вашим высокопреосвященством не зря и что связанное со мною дело тоже имеет некоторую важность. Хоть я не знаю, в чем оно состоит, но не могу помыслить, что ваше высокопреосвященство станет тратить свое драгоценное время на нечто незначительное. Голос шевалье был под стать его внешности: твердый и прохладный основной тон, мягкие и обволакивающие обертоны. Пожалуй, он был довольно монотонен, но это была вовсе не противная, а чувственная и гипнотическая монотонность. Таким голосом впору заклинать змей. Или шептать кому-нибудь на ушко восхитительные и пугающие признания. И… что это, скажите на милость, мальчик пытается дерзить? - Браво, шевалье, вы находчивы в разговоре. Надеюсь, вы сможете дать такой же быстрый и удовлетворительный ответ на мой основной вопрос: долго ли еще будет продолжаться вся эта глупая и прискорбная история? Долго ли вы собираетесь испытывать терпение своего великодушного покровителя, который столько вам дал, окружил вас такой любовью, а вы так платите за нее? Сколько еще, спрашиваю я вас, вы намерены оскорблять того, кто поставлен Богом неизмеримо выше вас и, возможно, был слишком великодушен и не напоминал вам об этом с надлежащей частотой? Шевалье, конечно же, на самом деле догадывался, зачем его вызвал Мазарини, но готовился к витиеватой и полной намеков беседе, которая пристала такой скользкой теме. Вопрос, заданный настолько без церемоний и в лоб, выбил его из седла, и на этот раз он не смог изобрести никакого остроумного ответа. Да и вообще никакого ответа. Но Мазарини ждал, подавшись вперед и подпирая кулаком подбородок, и тогда он ответил столь же прямо: - Мне казалось, вы будете только рады, если я развяжусь с ним. - Я был бы безмерно рад, – Мазарини глубоко кивнул, – если бы он развязался с вами. Чувствуете разницу? Судя по вашему воинственному виду, нет. Что ж, попробую объяснить. Прежде всего, должен подтвердить, что вся королевская семья смотрит на вас как на безусловное зло. Король не может даже слышать вашего имени. Когда вы покинули Сен-Клу, он вынашивал на ваш счет самые кровожадные намерения, и мне лишь с огромным трудом удалось его отговорить. Да что там, я буквально удержал его руку, когда она уже тянулась к перу, чтобы одним росчерком отправить вас туда, где вам по справедливости надлежит быть. Кстати, коли зашла речь: прошу вас, шевалье, не заставляйте меня жалеть об этом сейчас, убавьте немного свой гонор. Я не Месье, и вам все равно не удастся произвести на меня впечатление таким образом. Вам вообще не удастся произвести на меня впечатление, ибо я вижу вас насквозь. У вас нет ни стыда, ни совести. Вы как будто рождены, чтобы множить несчастья этого мира. Если вы являетесь причиной таких бедствий в свои юные годы… Между прочим, сколько вам? - Шестнадцать, господин кардинал. - Прекрасный возраст. Дальше будет хуже – не для вас, разумеется, вы-то не пропадете, а для тех, кто попадется вам на пути. И вот такой-то подарок, ядовитого скорпиона, вырвавшегося из золотой клетки, я должен поймать и вернуть Месье. Можете представить, как все во мне сопротивляется? Раздавить бы гадину, и дело с концом. Но счастлив ваш бог, шевалье. Хотите знать, почему? Извольте. Кардинал поднялся с кресла, как бы собираясь с мыслями, прошелся вдоль длинной стены, завешанной картинами. Шевалье все это время неподвижно стоял посреди кабинета. Его мутило с похмелья, голова болела, глаза болели, в рот как будто нагадили. И ведь это, судя по всему, было наименьшим из его бедствий. - Известно ли вам, – начал издалека Мазарини, – какая это головная боль – младший брат монарха? В Турции и Персии от этой пагубы принято избавляться с помощью яда или удавки. В той земле, откуда я родом, вам расскажут великое множество однообразных историй о владетельном сеньоре, свергнутом младшим братом и убитом или заточенном в подземелье, в каких-нибудь варварских условиях. Удивительно ли, что некоторые сеньоры, устав ждать подобной подлости от младших братьев, опережали их и, в свою очередь, убивали или заточали в подземелье? Это, безусловно, правильно, если младший брат действительно имел преступные намерения, ну а если нет, если сеньору просто показалось? В общем, трагедиям, связанным с младшими братьями, несть числа, это бродячий сюжет, который изрядно мне надоел, и, сидя у смертного одра великого Ришелье, я много говорил с ним о том, как бы нам избежать его при новом царствовании, благо, как раз перед глазами у нас был выразительный пример типичного младшего брата короля. Я имею в виду, разумеется, герцога Орлеанского. Сейчас он уже стар, болен и безобиден, но тогда был в самом соку, предоставляя много материала для наблюдений и выводов. Я ломал голову: почему он ведет себя так? Потом понял: потому, что никогда или почти никогда не получал желаемого. Хочет денег на какую-нибудь затею – не дают. Хочет мужа для дочки – опять отказ. Покойный король был слишком строг. Возможно, иногда эта строгость была оправдана, а запросы Гастона Орлеанского чрезмерны, но, право же, дешевле было бы удовлетворить их сразу, чем подавлять его мятежи и разоблачать заговоры. Итак, у меня родилась программа воспитания младшего брата короля. Догадываетесь, какая, шевалье? - Сделать из принца принцессу? Мазарини испустил тяжелый вздох. - Как мне надоела эта нелепая теория. Хоть бы кто-нибудь догадался примерить ее на себя! Подумайте сами, шевалье, если бы вам с детства внушали, что вы не мальчик, а девочка, неужели вы поверили бы? Скорее, просто сошли бы с ума или, по меньшей мере, превратились в несчастное, душевно искалеченное существо, не так ли? А теперь воскресите в памяти Месье и скажите, можно ли считать его безумным или несчастным? По-моему, он – воплощение довольства и радости жизни, а ума у него гораздо больше, чем мне бы хотелось. Но никто этого не замечает, всем больше нравится выдумывать разные дикие объяснения его причудливым повадкам, нежели просто допустить, что его сотворил таким Господь. Моя роль заключалась лишь в том, что я решил давать Месье все, что он захочет, не дожидаясь, пока он начнет требовать. Он не имеет и не будет иметь ни малейшего политического влияния, его роль – всегда вторая, но в сфере частной жизни мы спешим выполнить любое его желание. Любой каприз. Ему стоит только протянуть руку – и в нее упадет золотое яблоко или роза без шипов. Со всех сторон ему внушали: «Ваше высочество, ни о чем не беспокойтесь. Ваш брат любит вас всем сердцем и даст вам все, что вы пожелаете». И, когда он пожелал быть девочкой, а не мальчиком, нам осталось только дать ему платья, драгоценности и фрейлин. Мы рассчитывали, что у него это пройдет, особенно рядом с фрейлинами, но, как видите, надежды не оправдались. Нам пришлось мириться далее. Когда он захотел перейти от теоретической содомии к практической, я принес в жертву собственного племянника, которого любил как родного сына. Это был жестокий шаг, но не мог же я допустить, чтобы Месье уже в том нежном возрасте попал в лапы какого-нибудь мерзавца вроде вас, шевалье. Впрочем, это не помогло, скоро все равно начался парад мерзавцев, один другого хуже, пока вы не увенчали собой этот скорбный список, подобно алмазной короне. Мы предоставили ему Пале-Рояль и Сен-Клу, чтобы он свободно творил там непотребства, и дали собственный двор, который я не стану вам описывать, потому что вы знаете его гораздо лучше, чем я. Я, по правде сказать, старался не слишком вдаваться в то, что у вас там творится, потому что… чего уж там, нелегко мне понять это и принять. А как трудно королю! Я-то стар, многое повидал и со многим готов смириться, а он молод и смиряться не приучен. Королеве-матери легче, женщины в таких случаях умеют ничего не замечать. Она только иногда проявляет беспокойство: что, если Филиппу кто-то причинит зло? И я всегда клянусь ей, что не допущу этого. «Никто не сделает Месье ничего дурного, ваше величество, – так я говорил ей и говорю. – Никогда». И что же, шевалье, у нас выходит? Неужто обещание, которое я дал королеве, нарушено? - Я не сделал ничего дурного. - Вы сделали его несчастным. Вы поняли, для чего я тут распинаюсь перед вами? Мораль моей истории проста: если даже его величество выполняет желания своего брата, даже когда они расходятся с его представлениями о правильном и неправильном, то уж вы-то, шевалье, должны выворачиваться ради него наизнанку. Я уже объяснил вам, что стоит ему сказать: «Хочу!» – и указать пальчиком, как желаемое будет ему доставлено в кратчайший срок. Сейчас пальчик недвусмысленно указывает на вас, и вы будете поданы ему на золотом блюде. Намерены сопротивляться, шевалье? Я бы попросил вас не тратить время, ни свое, ни, в особенности, мое. - Нет, – ответил шевалье, чувствуя страшную тоску, – не намерен. - Прекрасно. – Болезненный кардинал устал ходить и снова опустился в свое кресло, в то время как его собеседник по-прежнему оставался на ногах. – Тогда нам осталось обсудить только один вопрос. Великий магистр иоаннитов очень хочет вернуться на Мальту, и я уже исчерпал все предлоги для того, чтобы удерживать его в Париже. На эту неделю назначен отъезд, и мы должны во что бы то ни стало успеть… - Нет! – вскричал шевалье. – Умоляю вас, господин кардинал, только не это! Я сбежал от монсеньора только для того, чтобы избежать этой участи. Лучше положите меня заживо в могилу! - Что за страсти? – недовольно спросил Мазарини. – Тысячи знатных юношей во всем католическом мире вступают в орден Иоанна Иерусалимского, а вы что, особенный? - Но ведь в этом нет никакой необходимости! Это просто каприз монсеньора! - Я вам уже, по-моему, объяснил, насколько мог, доступно, что капризы монсеньора священны и должны выполняться неукоснительно. К тому же, это вовсе не его идея. Насколько мне известно, мальтийский крест вам приуготовили ваши же почтенные родители, причем по их плану предполагалось, что вы будете нести службу на острове. А там, шевалье, очень суровые порядки. Там даже воды нельзя выпить после вечерней молитвы без дозволения приора. Я понимаю ваш ужас, вы бы не вынесли такой жизни. И именно поэтому для меня загадка, почему вы не поспешили согласиться на щадящие условия, предложенные Месье? Ведь он хочет, чтобы вы принадлежали ордену лишь номинально, а жили при нем. - До тех пор, пока я ему не надоем, – сухо уточнил шевалье. - Разумеется, – любезно подтвердил Мазарини. – Но все же это какая-никакая отсрочка. Или вы предпочитаете сразу оказаться на Мальте? - Я предпочитаю сам решать, где я окажусь и что я буду делать. Кардинал выглядел позабавленным. Откинулся на спинку кресла и сцепил пальцы в замок на столешнице. - Ну-ка, расскажите, шевалье, как вы собираетесь решать? Особенно меня занимает воплощение решений на практике. Я, кстати, забыл полюбопытствовать: когда вы сбежали из Сен-Клу и пустились в свой парижский загул, каковы были ваши планы на будущее? Говоря попросту, что вы собирались делать, когда у вас кончатся деньги? У вас ведь нет никакого дохода и никакого владения, чтобы преклонить голову. - Я мог бы, – вырвалось у шевалье, забывшего себя от злости, – жениться… - Не сомневаюсь, что все богатые невесты Франции гоняются за таким женихом – шестнадцать лет от роду, за душой ничего, кроме благородного имени, но зато все остальное при вас. - …Или поступить на военную службу… - У вас остались средства на офицерский патент? Или вы собираетесь тянуть лямку рядовым? Хватит, шевалье. В вашем возрасте простительно тешить себя иллюзиями, но спуститесь же хоть ненадолго с небес на землю. У вас нет ничего. Вы никому не нужны, кроме Месье. Не злитесь. Такова жизнь, и у каждого свое место в ней. Ваше место – явно не среди тех, кто решает. Вот, возьмите перья, бумагу, сядьте за тот маленький столик и напишите Месье. - Что я должен написать? – тусклым голосом спросил шевалье. - Как это «что»? Что вы все осознали, одумались, просите прощения и умоляете о позволении вернуться. Насчет ордена тоже не забудьте написать. И Мазарини углубился в свои бумаги, давая посетителю возможность собраться с мыслями. Шевалье быстро набросал несколько строк и вдруг поднял голову: - Вашему высокопреосвященству угодно просмотреть письмо, прежде чем оно будет отправлено? - М-м-м… По правде сказать, нет, не угодно. Не хочу я это читать. Надеюсь, вы не воспользуетесь тем, что я закрыл глаза, и не напишете ничего такого, что расстроит нашего милого Филиппа? - О, нет, – ответил шевалье и приписал длинный постскриптум. Письмо было готово. Мазарини вызвал секретаря. - Пусть это как можно скорее доставят в Сен-Клу и вручат герцогу Анжуйскому непременно в собственные руки. Передайте, что шевалье де Лоррен умоляет о прощении и смиренно складывает это послание к ногам его высочества. Намекните, что мы тут с нетерпением ожидаем ответа, но, конечно, настаивать недопустимо. Это все, ступайте. Вы, шевалье, тоже можете пока быть свободны, но оставайтесь поблизости. Когда придет ответ, я вас позову. Эсташ привел девственницу к Лазару, а сам поспешил унести ноги, пока солнце еще не зашло. Вот так, из-за этой твари он не может даже ночевать дома. Возможно, когда-нибудь он привыкнет к обществу Лазара настолько, что даже в полнолуние сможет спокойно спать в соседней комнате, но пока он еще не дошел до такой стадии безразличия, и ему нужно было где-то скоротать эту ночь. Для начала Эсташ навестил недужного Гиша. Тот, все еще ковылявший по своей спальне с ногой, закованной в лубки, был страшно рад, но до крайности удивлен: - Смотри-ка! Он уже в Париже! Какого черта, Доже, почему ты не предупредил? Я целый день строчу тебе очередное послание, - Гиш потряс стопкой исписанных листов. - И куда мне теперь прикажешь это девать? Будь ты проклят, вот что! Я так старался... Плод моего гения! Порождение моей души! Искра, вылетевшая из моего пламенного сердца! - Можешь отправить свое письмо в Сен-Клу, - улыбнулся Эсташ. - Завтра с утра я уезжаю туда. - Ну, там ты долго не пробудешь. Как приедешь, так и отчалишь обратно. Готов поспорить, ты даже не увидишь монсеньора, он никого не принимает. Говорят, и королю дал от ворот поворот, когда тот приехал взглянуть на новые павильоны в парке. - По-прежнему все плохо? - Хуже, чем когда-либо. Позавчера меня навестили Виллькьер, де Вард и Эффиа. Сказали, что приехали в Париж на пару дней ради театра. Я сначала ничего не понял. У монсеньора ведь лучшая труппа на свете. Там и Мольер, и Лагранж, и мадемуазель Барон. Как можно, имея такой театр в Сен-Клу, кататься в Париж? "Дорогой Гиш, - ответил мне Вард, - в Сен-Клу сейчас дают одну "Покинутую Дидону". Утром, днем и вечером. Без перерыва. Спектакль играется с большим чувством и весьма трогает, но нам, представьте себе, захотелось для разнообразия посмотреть комедию". - Неблагодарные свиньи, - буркнул Эсташ. - Еще и упражняются в остроумии. Он в тоске, а они разбегаются за развлечениями, вместо того, чтобы развеять его грусть. - А ты попробуй развеять его грусть, когда он заперся в своих покоях и даже на порог никого не пускает. "Меня пустит, - убежденно подумал Эсташ. - Слишком большую цену я заплатил, чтобы быть рядом с ним. Я больше не уйду ни с чем". Пришел маршал де Грамон, который, чтобы составить компанию сыну и развлекать его, пока он временно обезножел, взял привычку ужинать в его апартаментах. Он узнал Эсташа и был с ним очень любезен. За стол сели втроем и ели черепаховый суп под разговоры о том, что, возможно, скоро будет мир с Испанией, скрепленный брачным союзом между его величеством и инфантой. Маршал рассказал, что уже был готов ехать к войскам, когда вдруг получил от Мазарини приказ задержаться в Париже, ибо не исключено, что скоро ему придется ехать в Мадрид на переговоры. - Не желаете ли, сударь, если миссия состоится, отправиться со мной? - вдруг спросил он Эсташа. - Мне понадобится толковый молодой человек. Я планировал взять этого господина, - маршал иронически поклонился в сторону своего отпрыска, - но он в последнее время предпочитает сидеть дома. - "Предпочитаю"! - фыркнул Гиш. - Мой батюшка не очень ловко изображает сочувствие, а, Доже? - И в мыслях не было, - возразил маршал. - Никакого сочувствия. Вы оказались в преглупом положении, Арман. Даже когда вы угодили в Бастилию, я досадовал на вас меньше. Эсташ и любовался ими, и завидовал. Если бы его собственный отец был таким, не понадобилась бы сделка с дьяволом, и не началась бы эта череда преступлений, которая, видимо, не прервется никогда. Гиш ведь ничем не лучше его - ни в нравственном и репутационном отношении, ни с точки зрения ума или способностей, - но посмотрите, им гордятся, им любуются, ему все позволяют и даже над самыми очевидными его проступками только подтрунивают. Однако маршал ждал от него ответа на предложение, за которое любой другой на месте Эсташа ухватился бы с благодарностью. Да и сам Эсташ на мгновение заколебался, удивляясь про себя, с каким упорством судьба устраивает развилки на его прямом как стрела, гибельном пути. Если он поедет с маршалом в Испанию вместо того, чтобы бегать за Месье, это может стать началом полноценной дипломатической карьеры. Кочевая жизнь дипломата в их с Лазаром положении, пожалуй, предпочтительнее, нежели сидение на одном месте, тем паче, при дворе. Но зачем ему карьера? Зачем безопасность? Он всё равно проклят и обречен. И он ответил, что был бы счастлив согласиться, но герцог Анжуйский лично пригласил его к своему двору, и господин маршал, конечно же, поймет, что такими приглашениями не пренебрегают даже ради самых славных и почетных миссий. -Я понимаю также, что двор его высочества представляет большой соблазн для человека молодого и жизнерадостного, - ответил маршал. - Но, сударь, даже в молодости жизнь не должна состоять из одних лишь удовольствий. Я постоянно говорю об этом Арману, скажу и вам, и уж простите меня за капельку нравоучений. В общем, подумайте еще, и, если надумаете, я жду вас. Эсташ сидел бы в отеле де Грамон до рассвета, но ближе к ночи воспитание все-таки вынудило его откланяться. На улице он запахнулся в плащ, поглядывая на полную луну, окутанную ажурными облаками, и стараясь не думать о том, что сейчас творится дома. Остаток ночи он провел в игорном притоне на улице Ришелье, а дождавшись утра, освежился и побрился в цирюльне, погрузился в свою карету и полетел в Сен-Клу - в одиночестве, поскольку с Лазаром они договорились, что тот присоединится к нему, когда луна начнет убывать. - ...В полдень мы ходим на реку купаться. В четыре часа подают обед. Кофе пьем в одном из садовых павильонов, тогда же слушаем музыку, или музицируем сами, или читаем вслух. Затем - комедия, или живые картины, или игры. После ужина танцы или прогулка по реке, а скорее, и то, и другое. - Маркиз д'Эффиа перечислял все эти занятия с трепетом и некоторым утомлением, будто такая тяжелая и, главное, ответственная и требующая постоянного напряжения работа день за днем отнимала у него последние силы. - Куда вы меня ведете? - перебил Эсташ, заметив, что они свернули в длинную сводчатую галерею, пустую, гулкую и жаркую, как парник. Где-то за стеной шумела бегущая вода. - В купальню. Он сейчас там. Но не волнуйтесь, он вас примет. - И Эффиа вернулся к программе летних мероприятий: - Кроме того, мы предпримем поездки в Орлеан и в Компьень, но еще не решено, когда. Это зависит от его величества. Он собирается гостить у своего брата в следующем месяце. - Эффиа многозначительно вздохнул. - Визит короля - огромная честь для нас, и мы все ждем его с нетерпением, но, как вы понимаете, это большая ответственности и большие сложности. Впрочем, едва ли его величество задержится в Сен-Клу, он всегда очень быстро нас покидает. Да уж, скучать этим летом не придется. А Гиш рассказывал, что при дворе Месье тоска и траур, все развлечения отменены... -Мне приходилось слышать, - осторожно сказал Эсташ, - что монсеньор пребывает в меланхолии. - О, не напоминайте. Так и было. Но вчера нам вышло помилование... Впрочем, он сам вам все расскажет. Заходите, не бойтесь, - Эффиа открыл перед ним дверь, пропуская в термы. Эсташ, полностью одетый, погрузился в клубы влажного ароматного пара. Чуть не поскользнулся на каменном полу, покрытом, точно росой, мельчайшими капельками влаги. Стоит ли говорить, что он впервые в жизни оказался в такой обстановке? Ему, конечно, приходилось слышать о римских термах и турецких хаммамах, но гораздо больше купальня Сен-Клу наполнила ему оранжерею - так же жарко и влажно, так же капает с потолка роса, и так же одуряюще пахнет заморскими цветами. Месье полулежал в мраморной ванне. О том, какой горячей была вода, можно было догадаться хотя бы по тому, что даже среди окружающей жары над ванной клубился пар. Поверхность воды была неподвижна и играла всеми цветами радуги, покрытая слоем благовонных масел. Месье был в полуобмороке от жара и слишком сильных ароматов, но, видно, считал эту пытку необходимой жертвой, принесенной на алтарь красоты. Сквозь мокрую сорочку просвечивала порозовевшая кожа. Буйные черные кудри развились и липли к щекам, шее и плечам, как змеи к Клеопатре. - Какая радость, - томно сказал принц, пока Эсташ, ошеломленный открывшимся ему зрелищем, просто стоял и смотрел, забыв, как дышать. - Все друзья возвращаются ко мне. Надеюсь, вы излечились от своей болезни, мой дорогой. Вы до сих пор немного бледны и как будто похудели и посуровели, но вам это к лицу. В вас появилось что-то драматическое и грозное. Дайте же посмотреть поближе. - И он протянул руку, которую Эсташ, расколдованный этим движением, тут же схватил, как хищник добычу, и покрыл поцелуями. - О-о-о, началось. С места в карьер. Что вы творите, наглец? Остудите свой пыл! - Месье плеснул в Эсташа душистой масляной водой (которая едва ли могла что-то остудить) и отнял руку, однако не до конца, позволяя целовать кончики пальцев. Но Эсташ не удовольствовался этим. Он вообще не собирался больше довольствоваться тем, что ему милостиво позволяли. Ему нужно было все, и он снова поймал отнятую руку, сжимая точно в тисках. Герцог Анжуйский возмутился: - Сударь! Что за манеры?! Определенно, пребывание в деревне не пошло вам на пользу. Вы даже не поздоровались со мной. Полагаете, вульгарные домогательства заменяют учтивость? А ну, извольте сначала приветствовать меня как подобает! - с царственным видом Месье сел в ванне, вздернул подбородок, высокомерно сузил глаза. Ненавидя его и себя, Эсташ отступил на шаг и положенным образом склонился, взмахнув шляпой (и мгновенно вымочив насквозь плюмаж, когда задел им пол). Но он не собирался сдаваться и после этого приветствия по всей форме набросился на принца и схватил в объятия, не замечая, что сам почти погрузился в воду. Месье отбивался в гневе, выглядевшем неподдельным, пока ему не удалось высвободить руку и залепить Эсташу увесистую, нимало не женственную пощечину. - Если вы сейчас же не придете в чувство, милостивый государь, я велю вышвырнуть вас отсюда. Какая наглость! Забыли, кто я? - Прекрасно я помню, кто вы, - вздохнул Эсташ. - Вы мой враг, желающий мне гибели. Я люблю вас больше всего на свете, а вы желаете довести меня до отчаяния и самоубийства или мучительной смерти в горячке. О, готов поверить, что мои посягательства и впрямь отвратительны вам. Но есть кое-что, заставляющее вас сносить их снова и снова, - это живейшее удовольствие от вида моих мук, не правда ли? Как всегда, Месье, убедившийся, что ему повинуются, сделался нежным. - Вы несправедливы, сударь. Вы вовсе не отвратительны мне, напротив, я нахожу вас весьма привлекательным. Явись вы хотя бы вчера в это же время, вы убедились бы в этом, ибо я перед вами не устоял бы и вознаградил вашу преданнейшую любовь. Кто виноват, что вы опоздали? Нечего было ездить в этот ваш... как его?.. словом, в эту дыру в Пикардии. - Что же изменилось со вчерашнего дня? - угрюмо спросил Эсташ, бесясь оттого, что не провел в обществе герцога Анжуйского и пяти минут, как снова вовсю играет в ту же самую старую игру. - О, - Месье сладострастно потянулся. - Не знаю, как и рассказать... Вот что: зайдите в аподитерий, там лежит моя одежда, рядом найдете письмо. Эсташу пришлось делать то, что велено. В смежной комнате, сухой и прохладной (каким блаженством было оказаться там и отдышаться после парной!), он в самом деле нашел распечатанное письмо. - Я всюду ношу его с собой, даже, как видите, в ванную, - объяснил Месье. - Все время боюсь, что это только прекрасный сон, и на самом деле я не получал никакого письма, поэтому нужно, чтобы оно всегда было под рукой. Прочтите. - Увольте, монсеньор, не хочу, - помотал головой Эсташ, увидев подпись. - Прочтите, - с нажимом повторил принц, нетерпеливо постукивая длинными миндалевидными ногтями по бортику ванны. - Скорее. Здесь очень влажно, не хочу, чтобы оно намокло. Устав бороться, Эсташ поднял к глазам лист, который в самом деле быстро пропитывался влагой. «Монсеньор всемилостивейший принц, мой благородный повелитель, я знаю, что не имею права обращаться к Вам даже мысленно, но Ваши великие милости (которых я оказался недостоин) и Ваша ангельская доброта внушают мне смелость адресовать Вам эти строки. Смиренно умоляю Ваше Высочество простить мне то, что не должно быть прощено, - грубейшее неповиновение и черную неблагодарность. Если же Вы не можете возвратить мне свое драгоценное расположение, дозвольте хотя бы один раз увидеть Вас, чтобы простереться перед Вами и омыть Ваши ноги слезами раскаяния и стыда. Я осознал свои ошибки и клянусь безотлагательно вступить в орден Иоанна Иерусалимского, а впредь выполнять любые Ваши повеления. За сим остаюсь всецело в упованиях на Ваше великодушие, Ваш недостойный слуга Филипп де Лоррен. P.S. На самом деле Вы, конечно же, понимаете, что я не испытываю и не должен испытывать никакой вины. В моем сердце только злость и, боюсь, ненависть. Не надейтесь, что на этом все закончилось. Да, я вернусь к Вам и вступлю в этот чертов орден (если Вы все еще желаете того и другого), ибо мне не оставили выбора, но я еще найду способ заставить Вас пожалеть об этом. Наверное, это дело будущего, и весьма отдаленного, но времени у нас предостаточно. Пока же мне принесет определенное удовлетворение Ваша славная круглая попка, до которой я рассчитываю добраться не позднее чем завтра (если Вы, повторюсь, все еще желаете этого). Она – единственное, что придает хоть какой-то смысл нашим весьма странным отношениям. Я прибуду в Сен-Клу завтра вечером и не хотел бы тратить время на объяснения, сцены и истерики. Другими словами, надеюсь застать Вас в постели и полностью готовым». Дочитав до постскриптума, Эсташ разорвал письмо и уронил клочки в лужу на полу. - Монсеньор, – сказал он, наступив на них каблуком и с ненавистью вдавливая в пол, – я ничто перед вами и в полной вашей власти, но заклинаю вас, не доводите меня до края. Даже маленький человек, доведенный до отчаяния, способен на многое, а я уже натворил слишком много бед и пробудил к жизни слишком страшные силы, чтобы теперь останавливаться. Не играйте с огнем, монсеньор. - Мне показалось, или вы мне угрожаете? – полюбопытствовал Месье. В воздухе запахло уже не просто любовными страданиями, а настоящей, полноценной трагедией, и он был так захвачен, что даже не рассердился на Эсташа за уничтожение драгоценного письма. - Вам – нет. Вы – единственное, что у меня осталось. Ради вас я принес в жертву все, даже свою бессмертную душу. Вы обожаете шевалье за то, что он такой злодей, а ведь по сравнению со мной он невинное дитя. Если бы он увидел хотя бы половину того, что видел я, он бы умер от ужаса. Никогда он не зайдет так далеко, как я. И я намного опаснее его. - Бедный господин Доже, мне кажется, вы лишились рассудка. - Не смейтесь надо мной, монсеньор. Услышьте меня. Не доводите до беды, не приглашайте сюда шевалье, позвольте мне любить вас вместо него. В последний раз прошу вас об этом. - Ох, слишком мрачно, – поморщился Месье. – Пожалуй, с меня довольно. Эффиа! Эффиа! – принялся громко звать он и, когда маркиз заглянул, указал на Эсташа: – Наш друг желает посмотреть парк. - Кажется, гораздо больше, чем смотреть парк, вы желаете сменить платье, – заметил Эффиа, когда они оба вышли из купальни. Эсташ в самом деле был весь мокр, особенно рукава (из-за того, что он хватал Месье под водой). Даже локоны парика раскрутились. И, конечно, его всего окутывал запах благовоний. - М-м-м… Нероли, сандал и мирра, – определил Эффиа, принюхавшись. – Возбуждают плотское желание. Ваши комнаты еще не готовы, не угодно ли воспользоваться моими? Эсташ бездумно побрел за ним. В апартаментах Эффиа его внимание привлекло голландское бюро красного дерева. - Могу я попросить у вас бумагу и письменные принадлежности? – оживился Эсташ и, после того, как хозяин комнат любезно указал на бюро, быстро набросал записку для Лазара.