Эсташ Доже и его дьявол

- Подтверждаешь ли ты, что здоров телом и духом и можешь держать оружие? - Да. - Подтверждаешь ли, что рожден в законном браке от благородных отца и матери, исповедующих католическую веру и воспитавших в этой вере тебя? - Да. - Представал ли ты перед судом по обвинению в преступлениях? - Нет. - Представал ли ты перед церковным судом по обвинению в колдовстве или ереси? - Нет. - Подтверждаешь ли, что не ведешь бесчестный образ жизни, не повинен в прелюбодеянии и иных безнравственных поступках? Это был любимый вопрос шевалье, не считая, разумеется, прозвучавшего в самом начале вопроса о том, добровольно ли он предстал перед капитулом. Интересно, если ответить правду, магистр откажется принять его или сделает вид, будто ничего не слышал? Но все-таки, подумав, шевалье решил не превращать принесение обетов в балаган. Мазарини объяснил ему, что иоанниты нуждаются ни много ни мало в трех бочках золота на выкуп из берберийского плена своих братьев и миссионеров, поэтому-то магистр так сказочно терпелив. Не стоит, пожалуй, тыкать благородную носопырку Антуана де Редена еще глубже в дерьмо, он ни в чем не виноват. И шевалье, даже не улыбнувшись, ответил: - Да. - Занимался ли ты торговлей? («Разве что торговлей счастьем, Высокопреподобнейший. Приблизительно шесть с половиной дюймов счастья для брата короля».) Не владеешь ли незаконно присвоенной собственностью? («Если бы я владел хоть какой-нибудь собственностью, я бы тут не стоял. К слову, не оттого ли вы интересуетесь, что все мое после обета станет вашим, и вам не нужны юридические сложности?».) Не совершал ли ты… Наконец допрос окончен, ответы признаны удовлетворительными, и соискателю дозволено опуститься на колени перед алтарем (дело происходит в часовне Лувра). - Я, Филипп де Лоррен, законный сын Анри де Лоррена, графа д’Арманьяк и д’Аркур… Он старательно перечислял титулы отца, ловя себя на том, что хочет оттянуть как можно дальше тот момент, когда доберется до сути дела, как будто еще есть спасение, как будто кто-то могущественный, честный и справедливый может ворваться в эту часовню и крикнуть: «Остановитесь! Что же вы делаете?!» Но те, кто могущественны, не честны и не справедливы, шевалье это уже понял. И он единым духом, громким голосом произнес роковые слова: - …Даю обет Всемогущему Богу жить в бедности, целомудрии и послушании каждому начальнику, которого даст мне святой Орден. Да поможет мне в этом непорочная Богоматерь и святой Иоанн Креститель. Вот и все. Никогда у него не будет ни владения, ни состояния, ни жены, ни детей - ничего, кроме Месье. И до чего радостно сознавать, что даже после того, как Месье его разлюбит и позабудет о его существовании, у шевалье всё так же не будет ничего, кроме него. Выйдя из часовни, он сел в свою карету на внутреннем дворе Лувра. Кучер, форейторы и лакеи так и вытаращились на него, поначалу даже не узнав своего господина в черной мантии с восьмиконечным серебряным крестом на плече, без парика и в черной шапочке-дзукетто на макушке. Шевалье невесело усмехнулся. - В Сен-Клу! - скомандовал он и залез в экипаж, неловко подобрав подол. У него возникла мысль переодеться перед отъездом в светское платье, но пусть уж Месье увидит его таким. Он ведь так этого хотел, и потом, ему нравятся одеяния иоаннитов. Выезд шевалье был в самый раз для рыцаря-монаха, принявшего обет бедности: раззолоченная карета, шестерня булонских жеребцов, светло-серых в яблоках и схожих между собой как близнецы, впереди два форейтора в пышных ливреях, два лакея столь же представительного вида на запятках. Внутри - мягчайшие сидения, обитые тонкой кожей, и пуховые подушки, на которые так приятно опираться локтем во время движения или подкладывать их под спину, но шевалье, трясясь на подушках, чувствовал себя болонкой и ничего не мог с этим поделать. На потолке - живописные плафоны, рассказывающие историю Аполлона и Гиацинта, причем первому венецианский мастер Пьетро Либери придал черты Месье (но сильно польстил в смысле роста и развитости мускулатуры), а второму подарил облик владельца кареты. Благодаря этой изящной придумке на последнем плафоне шевалье мог созерцать самого себя с размозженной головой. Были в карете стекла из цельного венецианского стекла и мягкие бархатные драпировки шоколадного цвета на случай, если путешественнику захочется уединения. А когда стемнело (ибо они выехали из Парижа вечером), лакеи зажгли на крыше четыре круглых фонаря в форме львиных голов, причем фитили служили львам языками. Они уже были почти у цели - пересекли мост и свернули с большой дороги, ведущей в городок, на узкую дорожку вдоль берега, которая скоро должна была перейти в парковую аллею... Как вдруг что-то случилось. Шевалье, уставший за день и погруженный в невеселые мысли, не сразу обратил внимание на то, что ни кучер, ни форейторы не могут справиться с лошадьми. Он очнулся, только когда карета полностью остановилась, выглянул из окна и осведомился: - В чем дело? Слуги выглядели испуганными, жались друг к другу и к карете, освещавшей своими фонарями небольшой отрезок дороги. - Здесь волки, мой господин, - объяснил кучер. - Лошадки испугались. - Волки?! - с раздражением повторил шевалье. - Ты что, пьян? Но он и сам чувствовал в лесу, - в этом неглубоком, знакомом и безопасном лесу, - что-то странное и тревожащее, поэтому, подумав, вышел из кареты и огляделся. На первый взгляд все было как обычно. Теплая летняя ночь. В кустах трещат сверчки. Ветерок с реки качает над дорогой кроны деревьев. А какое роскошное полнолуние - лунный свет струится в просветы между листьями, точно жидкое серебро. Но почему же лошади так дрожат? Что могло напугать красавцев-булонцев, каждый из которых и льва свалит ударом копыта? И тут раздался вой - густой, низкий и тягучий. Он начался неожиданно, с короткого злобного рычания, и был таким громким, тоскливым и жутким, что шевалье изменился в лице и испуганно попятился. Но ему сразу стало стыдно за этот страх, в особенности же за то, что его реакция наверняка не укрылась от внимания слуг. - Это не "волки", болваны, - бросил он, изобразив снисходительную усмешку. - Это только один волк. Прогоните его, чтобы не пугал лошадей. - П-прогнать?.. - заикаясь, переспросил один из форейторов, оглядываясь на темный лес. - Ну конечно! Я не собираюсь тут ночевать. Быстрее! Шевалье забрался в карету, пряча под мантию почему-то вдруг озябшие руки. Слуги зажгли от фонарей факелы, но не спешили идти в лес и топтались возле кареты. Снова выглянув в окно, шевалье увидел, что эти дурни бросают жребий. - Долго еще я должен ждать? - Неладно это все, – извиняющимся тоном ответил кучер. – Мы боимся, сударь. - Боитесь? – прищурился шевалье. – Надеюсь, меня? Это хорошо. Теперь… Ты, ты и ты – марш. Прогоните этого чертова волка, мне надоело прохлаждаться тут. Вой раздался снова, на этот раз уже совсем рядом, за кустами, и все дружно подпрыгнули. «Вот это наглая зверюга», – подумал шевалье. Смелости у волка определенно было побольше, чем у пары лакеев и одного форейтора, которых он отправил в лес. Сначала огни их факелов мелькали за кустами, потом словно растворились во тьме. Кучер и второй форейтор сидели рядышком на козлах и тряслись. До шевалье долетали обрывки их разговора. - …Ты видел когда-нибудь такое?.. - …Боже упаси… - …Старики рассказывали… - …Его нашли с выпущенными кишками… - …А потом пришли домой к тому парню, а у него правая рука перевязана, в точности где охотник ранил волка… Шевалье заставил бы их заткнуться, но для этого надо было выглянуть из кареты, а выглядывать больше не хотелось. Ему тоже вспоминались разные случаи. Вблизи замка Аркур, где он родился и провел детство, иногда находили тела, растерзанные и объеденные волками. Но, во-первых, это всегда происходило зимой, когда зверье особенно голодно и зло и сбивается в стаи, во-вторых, в глухих безлюдных местах, а не близ резиденции брата короля, и, в-третьих, жертвой всегда становился одинокий и беспомощный путник – старик, женщина или ребенок. Ни разу волки не нападали на мужчину, тем более, вооруженного, тем более, не одинокого, тем более, едущего в карете, тем более… Из леса донесся уже не вой – человеческий крик, долгий и отчаянный, который вдруг захлебнулся. Шевалье застыл от ужаса. - Ты видишь? – вдруг взвизгнул молодой форейтор на козлах. – Там! Там! Они с кучером, в свою очередь, принялись орать как ненормальные, спрыгнули с козел и бросились бежать, бросив господина на произвол судьбы. Но шевалье не успел возмутиться по этому поводу, потому что в островок света вокруг кареты, образованный фонарями, неспешно вступил волк. Он выглядел именно так, как и должна выглядеть зверюга, издающая такой леденящий душу вой, – то есть, коротко говоря, очень страшно. Он был огромен. Его глаза казались двумя маленькими серебряными лунами. Лошади в смертельном ужасе жались друг к другу и стонали человеческими голосами. Очень медленно, предельно осторожно шевалье опустил маленькую задвижку на окне, а следом задвижку побольше – на двери, сам не зная, зачем это делает. Трудно было представить, что волк откроет даже незапертую дверь, но все равно так было спокойнее. Шевалье старался не совершать резких движений и не привлекать внимания. Может быть, волк его и не заметит. Вон же лошади, целых шесть, на выбор. Или полоумная челядь, бегающая по лесу. Но волк смотрел именно на него, пялился своими лунными гляделками сквозь венецианские стекла. Шевалье вынул шпагу, хотя какой от нее прок в тесноте кареты? Вот если выйти и вступить в бой… Впрочем, должно быть, и бой не понадобится: волки всегда убегают от человека с оружием в руках, даже просто с палкой. Шевалье пытался успокоить себя рассуждениями, но сам чувствовал, что они тут не работают. Все, что он знал о волках, сам видел на охоте или слышал о других, сейчас не имело значения. Это какой-то совсем особенный случай. Не раз за недолгую жизнь ему доводилось быть на волосок от гибели. На него нападали головорезы в парижских клоаках. Он дрался на дуэлях, с условием, что поединок считается оконченным, а вызвавшее его противоречие – разрешенным, только со смертью одного из противников. Не далее как вчера он имел неприятную беседу с кардиналом Мазарини. Еще, говорят, король его ненавидит и мечтает извести. И все-таки никогда ему не было так страшно, как сейчас. Это был постыдный, липкий страх, с гадкими телесными проявлениями, вроде озноба, ручьев пота под одеждой, тошноты и вдруг переполнившегося мочевого пузыря (только этого не хватало!). В напряженной тишине шевалье услышал странный дребезжащий звук и не сразу понял, что это стучат его собственные зубы. И ведь подумать только, что все это происходило меньше чем в полулье от дворца Месье! Неужели никакая стража не услышит? А может, кто-то будет проезжать по дороге… Хотя ночь ведь на дворе, никто не ездит. Неужели придется просидеть в этой треклятой карете до утра? Может, волк все-таки уйдет. Поймет, что до человека в экипаже ему не добраться, и удовлетворится лошадьми. Хотя даже если он уйдет, это вполне может оказаться звериной хитростью, так что лучше оставаться в карете, пока не придет помощь. Но все равно, хорошо бы волк скрылся из виду, пусть и в качестве маневра, потому что когда он стоит и таращится, то можно рехнуться. Фонари грозили погаснуть. Один уже тревожно мигал, видно, масло заканчивалось. С потолка глазели манерные Аполлон с Гиацинтом. Волк тоже глазел, не отворачиваясь, не мигая. Ох, черт тебя возьми, что, что тебе надо?! Наверное, в таких случаях полагается молиться, но вместо молитв из глубин памяти всплывали почему-то исключительно мадригалы из их с Месье любимого сборника, и бледные от страха губы словно сами собой стали выговаривать: Viperette mordaci, Dolci guerriere ardite Del Diletto e d'Amor, bocche sagaci! Saettatevi pur, vibrate ardenti L'armi vostre pungenti! Ma le morti sien vite, Ma le guerre sien paci, Sian saette le lingue e piaghe i baci[1]… Почему он это вспомнил? Как нельзя более уместны сейчас игривые строчки Марино, ничего не скажешь. Шевалье разобрал нервический смех. Вдруг волк прыгнул. Грудью он разбил одно из стекол, но оконный проем был слишком узким, чтобы он мог протиснуться через него целиком. Однако огромная голова оказалась внутри кареты. Частые, длинные, слегка изогнутые, как турецкие сабли, и необычайно белые зубы громко клацнули. Вместе с коротким нетерпеливым рыком из пасти вырвался запах крови и наполнил роскошный салон, соединившись с вонью влажной шерсти. Шевалье от неожиданности отвалился назад и оказался беспомощно полулежащим на сидении. Скорее рефлекторно, чем осознанно он выставил перед собой клинок. И тут лошади опомнились и понесли. Должно быть, после прямой атаки волка их ступор сменился безумной паникой, и они ринулись вперед по темной дороге, стремясь вырваться из упряжи. Гнусная морда в окне пропала, но шевалье не спешил радоваться, понимая, что угодил из огня в полымя: лошадьми никто не правил, они неслись куда глаза глядят, тяжелая пышная карета волочилась за ними как скорлупка и на такой скорости могла в любой момент загреметь под откос. На первом же небольшом повороте шевалье сбросило с сидения и швырнуло о стену, но не успел он опомниться, как на следующем, крутом повороте упряжь зацепилась за дерево. Раздался треск ломающихся оглобель, дикое ржание лошадей, и все вокруг перевернулось. Аполлон с Гиацинтом на мгновение оказались перед самым лицом шевалье, потом опять все кувыркнулось. Съежившись на полу, шевалье прикрыл руками голову от остатков венецианских стекол, которые посыпались на него, как леденцы. Несомненно, он заработал сильные ушибы, но от нервного возбуждения не чувствовал боли и смог сразу сесть. Карета лежала на боку, но, к счастью, дверь была прямо над головой. Шевалье отодвинул запор, вылез наружу, как из погреба, и огляделся. Двоим булонцам посчастливилось вырваться из упряжи еще до падения, и они убежали. Еще одна лошадь оказалась задушена вожжами. Остальные, должно быть, переломали себе кости, потому что лежали друг на друге и не могли даже пошевелиться, только жалобно всхрапывали и стонали. Фонари, естественно, погасли, но полная луна светила ярко, озаряя всю неприглядную картину. Шевалье ощупал сам себя, убеждаясь, что ничего не сломал, и огляделся, пытаясь понять, где оказался и как теперь выбраться отсюда, как вдруг услышал приближающийся шелест кустов и хриплое полудыхание-полурычание. «Только тебя не хватало», – обреченно подумал юноша. Он привычно потянулся рукой к левому боку, но нащупал только пустые ножны. Шпага, по всей видимости, осталась в разбитом экипаже, и черта с два ее теперь найдешь. Прятаться в карете было бесполезно: стекла выбиты, дверь держалась на честном слове, да и на все сооружение, по правде сказать, было достаточно подуть, чтобы оно развалилось. Все, что мог сделать шевалье, это быстро спуститься под небольшой откос и лечь на землю под прикрытием кустов. В просвет между листьями он снова увидел волка. Тот неторопливо приблизился и заглянул в карету. «Что, сволочь, пташка упорхнула? – злорадно подумал шевалье. – Выкуси». Волк огляделся. «Меня тут нет, – мысленно заклинал его шевалье. – Нет меня. Все, уходи. Или вон лошади, смотри, они до сих пор живы…» Он вжался в землю, благословляя свое черное орденское одеяние, благодаря которому был совершенно неразличим в темноте. Раздалось тяжелое сопение. Волк принюхивался! Шевалье принялся осторожно сползать еще ниже под откос. Он запрещал себе даже дышать, но вдруг под ним некстати громко хрустнул сучок. Глаза волка отчетливо светились в темноте серебряным светом, и благодаря этому сразу можно было определить, куда они уставились, – а именно, туда, откуда послышался звук. Это было последней каплей, после которой шевалье оставила вся выдержка, и он просто вскочил и бросился бежать, не думая, куда, как до этого бежали его лошади. Конечно, это была верная смерть. Она настигла его за несколько огромных скачков, обдав ужасным звериным запахом. Вдобавок шевалье запутался в своей мальтийской мантии и неловко растянулся. Но именно внезапное падение и спасло его: волк огромным прыжком перескочил через него, и момент для атаки был упущен. Подол мантии разорвался. Шевалье оторвал его окончательно и кинулся в перелесок, петляя между древесными стволами, как в лабиринте. Ветви хлестали его по лицу и цеплялись за волосы. Он спотыкался, почти падал, но в последнюю секунду удерживал равновесие и бежал дальше. Но сколько можно бегать? Он умрет все равно – если не от зубов чудовища, так от остановки сердца, которое почти лопалось от напряжения. Интересно, если забраться на дерево, это поможет?.. Как показали дальнейшие события, не помогло бы, но было хорошо, что шевалье посетила эта мысль: он поднял взгляд – и сразу увидел два серебряных глаза. На толстой, низко нависшей ветке волк готовился к прыжку. Шевалье упал и откатился в сторону, свалился в овраг, вылез из оврага – и вдруг увидел в просвете кустарника серебряную в лунном свете реку. В воду! Нужно срочно в воду! Умеют ли волки плавать? С этим, конечно, запросто могло оказаться, что он умеет все, даже читать и писать, но попробовать стоило – хотя бы потому, что больше не оставалось ничего. И снова начался бег на скорость. Сердце шевалье уже колотилось где-то в горле, кашляни – и выпадет. Легкие горели, во рту было так сухо, что язык прилип к небу, глаза сами собой закрывались, потому что сил не осталось даже на то, чтобы удерживать веки поднятыми, но он заставил себя добежать или, вернее сказать, долететь в последнем усилии до воды, прежде чем сзади его снова обдало животным жаром и тяжелым запахом. Вспоминая купальни Сен-Клу, он думал, что сейчас просто нырнет с берега, как нырял с мраморной лестницы, и поплывет, но неокультуренный берег Сены оказался низким, и шевалье просто свалился в болото, слишком мелкое, чтобы плыть. Зато его обступили частоколом высоченные камыши, и шевалье понял, какое это на самом деле счастливое обстоятельство, и сразу затаился. Одно было плохо: камыши скрывали не только его от волка, но и волка от него. Только по звукам можно было догадаться, что тот делает. Топот и прерывистое дыхание бегущего зверя затихли, значит, остановился. Можно было предположить, что остановился в недоумении. «Ага, гад, – мысленно обратился к нему шевалье. – Ты меня не видишь и учуять не можешь – в проточной-то воде. Финита?» Но волк не собирался сдаваться. Раздался тяжелый плеск, сообщающий, что он тоже спустился в воду. Камышей было много, целый лес, попробуй-ка прочеши их все. Это давало шевалье некоторую надежду на спасение, но, не довольствуясь ею, он принялся медленно отползать на глубину. Однако волк, разумеется, сразу услышал плеск. Шевалье заметил, что пыхтение, тихий рык, шлепанье по воде и треск ломающихся камышей стали неумолимо и быстро приближаться к нему, и ему пришлось замереть и просто надеяться, что пронесет. Он почти с головой погрузился в болото, дрожа не только от страха и нервного перенапряжения, но и от соприкосновения тела, разгоряченного бегом, с прохладной ночной водой. Волк был где-то поблизости. Как скверно, что его даже не видно, и непонятно толком, откуда его ждать. Шевалье старался прислушиваться. Плюх-плюх, чавк-чавк. Камыши ломаются с таким хрустом, будто человеческие шеи. Ужасная ирония судьбы заключалась в том, что он был теперь еще ближе к Сен-Клу, чем при первой встрече с волком. Прыгая в болото, шевалье успел оглядеться и понял, где находится. В сотне шагов река делала поворот, и за этим небольшим мысом уже начинались террасы парка. И ведь закричать нельзя: даже если стража услышит, волк все равно будет первым. Подумать только, он ведь так легко может доплыть отсюда до купален. Они будут видны, если выплыть на глубину: два беломраморных павильона, в которых можно раздеться, и широкая лестница, с которой шевалье прошлым летом так беспечно нырял в слегка пахнущую тиной, но приятную и освежающую воду, а потом, наплававшись до изнеможения, вылезал на берег, ложился под балдахин, на восточные ковры и подушки, и ел охлажденные арбузы и пахнущие медом дыни, беря кусочки губами из рук Месье. Прошлым летом они только-только сошлись, и будущее выглядело ничем не омраченным… Хотя нет, никакого будущего попросту не существовало. Шевалье жил одним днем, в мареве наслаждений, как пьяный. «Viperette mordaci, – прошептал он одними губами, – dolci guerriere ardite… Я, наверное, скоро умру, и мне даже не о ком вспомнить в свой смертный час, кроме вас, монсеньор. Вот проклятье». Волк не просто прочесывал камыши, а утюжил их грудью, пригибая к воде, чтобы в них невозможно было прятаться. Нет, оставаться тут больше нельзя. Шевалье снова стал продвигаться на глубину, уже не слишком заботясь о том, чтобы не шуметь. Главное, быстрее. Он полз и полз, пока не увидел среди камышей два светящихся белых глаза, следящих за ним. Кажется, на этот раз – все, конец. Шевалье уже смирился разумом, но тело смириться по-прежнему не могло, и он снова вскочил и побежал – если можно было назвать «бегом» это беспомощное ковыляние по колено в воде. Камыши хрустели вокруг него, но громче всего – сзади, где сквозь них ломилось нечто тяжелое. Все ближе и ближе. Нога зацепилась за подводную корягу. Падение происходило медленно, как во сне. Шевалье успел увидеть последний раз и огромную круглую луну, и острые пики камышей, прежде чем вода поглотила его с головой, а рядом раздался тяжелый, звучный плеск – зверь прыгнул. Шевалье закрыл глаза в ожидании, когда на его горле сомкнутся челюсти, похожие на палаческие щипцы, но… утекали бесконечные мучительные мгновения, и ничего не происходило. Под водой не было слышно ни звука, только шум в ушах. Последний воздух в легких закончился, и шевалье резко сел, разбив головой неподвижную болотную гладь. Задыхаясь и откашливаясь, он откинул назад длинные волосы, с которых текли потоки воды, смешанной с грязью, тиной и ряской, и открыл глаза. Ему показалось, что он сходит с ума. Волка не было. Даже следов не осталось. Тихое болото, медленная, словно сонная река за частоколом камышей, луна над головой – вот и все. Наверное, зверь прячется где-то поблизости. Просто ему нравится играть в кошки-мышки. Когда ты такой умный дьявол, вполне естественно, что тебе хочется не просто пожрать, но и поразвлечься. Это же так весело – выкурить шикарного кавалера из раззолоченной кареты и загнать в болото. Если бы шевалье был тем волком, он бы только так и проводил время. Сейчас живой обед уверится в своей безопасности, успокоится, отдышится и пойдет своей дорогой. Тут-то волк выскочит, и опять начнется потеха. Шевалье нашарил на дне палку, о которую споткнулся, и, опираясь на нее, поднялся на ноги. - Ну, давай, холера, – позвал он негромко. – Выходи, поиграем. Ответа не было, только журчала река, да лягушки орали все громче и громче. Странно, почему они молчали раньше. Или шевалье просто не обращал внимания? Он зашел в воду по пояс: здесь, в случае опасности, можно было нырнуть и уплыть. Никто не помешал ему, кроме подводной травы, цеплявшейся за ноги, но все-таки он не выпустил из рук найденный дрын, когда медленно побрел по направлению к дворцу. Вдруг раздался знакомый вой. Он долетел с берега, с лесистого склона и звучал злобно и тоскливо, с рыдающими высокими нотами. Получается, волк ушел далеко. Но что это значит? Почему он бросил добычу, которую преследовал так долго и целенаправленно, когда она уже была в его власти? - Ради бога, – прошептал шевалье, – кто ты? Что ты от меня хотел?.. Мальтийский крест на его плече переливался всеми оттенками серебра, от голубоватого до пронзительно-белого, но шевалье счел это игрой лунного света. Полнолуние достигло апогея, и луна была окружена призрачной короной. Он смотрел на нее, запрокинув голову, и не мог оторваться, хотя, право же, рискованно было медлить в безлюдном месте этой ночью, когда разгулялись такие силы зла. Вечер в Сен-Клу прошел в ожидании шевалье. Месье сначала целый день чистил перышки, потом занялся украшением опочивальни при содействии своих задушевных подруг – мадам де Гонзага (которая даже оставила короля в Фонтенбло, чтобы помочь его брату в сердечных делах), сестрицы графа де Гиша мадам де Монако и фрейлины ее величества мадемуазель де Гранси. Эта компания, располагая неограниченной (и весьма порочной) фантазией и столь же неограниченными возможностями, превратила покои принца в чертог любви, в котором остался бы счастливым пленником любой мужчина, переступивший его порог. - Он будет у ваших ног, монсеньор, – наперебой уверяли дамы. - Увы, это я буду у его ног, – вздохнул Месье. – Теперь, когда ждать осталось недолго, разлука поистине невыносима. Что сталось бы со мной, продлись она еще хотя бы один день? Впрочем, это все не имеет значения. Только бы он приехал поскорее! - О нет, пусть уж лучше задержится! Вы ведь еще не готовы, монсеньор, – запротестовали дамы, подступая к нему с духами и притираниями. Эсташ наблюдал за этими приготовлениями без ревности, скорее, даже с удовольствием, сам себе напоминая хищника, который следит за беспечно резвящейся жертвой. Ждите, монсеньор. Больше нетерпения, больше надежд. Вас предупреждали, но вы не соблаговолили услышать. Теперь готовьтесь усвоить урок. Месье рано отошел ко сну – вернее, к ожиданию в постели под сенью гирлянд из жасмина и тубероз. Словом, все было готово, не хватало только героя дня, а он-то как раз и не торопился. Время было за полночь, а кавалеры все еще томились в гостиной, желая знать, чем все закончится. Эсташ ждал вместе с ними, хотя знал, что ничего не дождется: шевалье найдут (и соберут разрозненные части в единое целое) не ранее чем завтра. Но, чтобы не навлечь на себя никаких подозрений, он усердно делал вид, будто сам удивлен, встревожен и, наконец, возмущен, когда все окончательно пришли к выводу, что обещанного явления шевалье не состоится. - Чего мы, собственно, ждали, господа? – задался вопросом Эффиа, меряя шагами гостиную со своим неизменным спаниелем подмышкой. – Это же наш дорогой друг де Лоррен. Его повадки известны. Можно ли представить, чтобы он упустил такую возможность покуражиться? - Мазарини его четвертует, – предрек граф де Беврон, торчавший у окна. - Это само собой, – не стал спорить Эффиа, – и я бы поучаствовал в исполнении приговора. Но сначала монсеньор утопится прямо в бассейне Большого Каскада. И все покосились на двери в покои Месье, за которыми по-прежнему царила тишина, хотя, несомненно, хозяин комнат тоже утратил всякую надежду. Кто-то задался вопросом, не следует ли заглянуть к нему. Началось живое обсуждение. Эффиа, может, вы? Или вы, Доже, вы ему вроде нравитесь… Снаружи послышалась поступь караула, но не размеренная, как обычно, а торопливая. В окнах отразился свет факелов. Командир отдавал приглушенные команды. Эсташ прислушался. Неужели нашли? Уже?! И тут вошел шевалье, поддерживаемый под руки мушкетерами. Он был, бесспорно, жив и невредим, хотя и мокр с головы до ног, облачен в какие-то лохмотья, в которых с трудом удалось опознать орденское облачение иоаннитов, бледен и перепуган до того, что утратил дар речи. Словом, он полностью лишился своего инфернального великолепия, но даже это не доставило Эсташу злорадного удовольствия. Он не мог отвести взгляда от зеркала, чтобы следить за выражением своего лица, но все равно оно казалось ему подозрительным. Когда ошалелый взгляд шевалье, бессмысленно блуждавший по сторонам, на мгновение остановился на нем, у Эсташа затрепетало сердце. Больше всего ему хотелось убежать и скрыться, но нужно было непременно остаться и узнать, что в точности произошло. Вернее, почему ничего не произошло? И что теперь будет? Шевалье был заботливо усажен в кресло, и ему вручили большой бокал мадеры, который он осушил единым духом. Только тогда его взор прояснился, и он как будто наконец узнал всех, столпившихся вокруг него. Он понимал, что от него ждут объяснений, но в голове по-прежнему не находилось ни единой связной мысли, которую можно было выразить словами, и шевалье смог выговорить только: - На меня напал зверь, – и жадно поднес к губам бокал, который наполнили снова. Кавалеры недоуменно переглянулись. Эсташ заставил себя слегка пожать плечами: дескать, как странно. - Это какая-то аллегория? – уточнил сладкоголосый красавчик де Маникан. - У меня такой вид, будто я играю в аллегории? – огрызнулся шевалье, который определенно приходил в себя. Он начал рассказывать – сначала довольно сбивчиво, но потом все увереннее. Однако это не придало правдоподобия его безумной истории. Кавалеры продолжали украдкой переглядываться, спрашивая друг друга, как все это понимать. Герцог де Креки незаметно зажал нос пальцами, показывая, что повествователь, по-видимому, просто выпил лишнего. Это, в общем-то, было неудивительно, если принять во внимание, что шевалье в Париже, говорят, не просыхал. Он едва успел дойти в своем рассказе до катастрофы, приключившейся с каретой, когда прибежал Месье, облаченный в халат сливового цвета с длинными, до колен, разрезными рукавами. За ним, пока суд да дело, слетал паж Паво. По-видимому, он же предупредил, в каком диком виде явился шевалье, потому что Месье не выразил ни малейшего удивления, одно лишь нежное сочувствие. - Бедный мой друг! – воскликнул он, раскрыв объятия. - Простите, монсеньор, – шевалье церемонно встал, в раздражении отведя руки приятелей, которые протянулись к нему со всех сторон, чтобы поддержать, – но я мокр и грязен. Боюсь осквернить вашу красоту. - Какие пустяки! – Месье сам кинулся к нему на шею, никого не стесняясь, и окутал своим живым теплом и терпким благоуханием духов. – Добро пожаловать домой, милый. Наконец-то. Кавалеры были крайне заинтригованы тем, что им довелось услышать, и Месье великодушно позволил блудному миньону закончить рассказ и только затем увлек в свои покои. У шевалье к тому времени возникла проблема: сапоги, высыхая, начали ужасно жать, и он, усевшись в кресле у камина, подозвал одного из лакеев, которые суетились вокруг, разжигая огонь и гася лишние свечи. Но Месье с нетерпеливым мановением руки распорядился: - Ступайте все! Я сам. И слуги, выходя из спальни, успели увидеть, как принц опускается на колени перед фаворитом, чтобы помочь ему разуться. Сам шевалье почувствовал неловкость – не оттого, что Месье унижал свое достоинство, а оттого, что теперь-то он хорошо знал, чего на самом деле стоит эта покорность. - Нет, монсеньор, не надо… – шевалье попытался удержать его за плечи. - Я так хочу, – отмел все возражения Месье и преспокойно взялся за подкованный каблук, сбитый и перемазанный в грязи, и потянул на себя. Но кожа села слишком сильно, и сапоги никак не слезали. Тогда Месье ускользнул в туалетную комнату и через минуту вернулся с загадочным видом, что-то пряча в рукаве. Только опустившись на колени снова, он достал свою находку, оказавшуюся бритвой, и эффектно выдвинул опасное лезвие. Одно легкое движение – и голенище левого сапога разошлось напополам вместе с чулком. Это было красиво, но шевалье не мог отделаться от опасений, что Месье невзначай полоснет его по ноге и заденет вену или сухожилие. Это было бы достойным завершением всей ночи. - Осторожнее, монсеньор! – он непроизвольно дернулся от прикосновения холодной стали. - Да тише вы!.. Ох, полюбуйтесь, я вас порезал… Ну ничего, меня научили, как можно остановить кровь. - И по глубокому порезу на голени заскользил верткий, влажный, удивительно нежный язык, а густые шелковистые волосы окутали босые ноги, пролившись водопадом. В любое другое время этого было бы достаточно, чтобы довести шевалье до безумия, но сейчас он был категорически не в настроении. Его руки и ноги все еще подрагивали от усталости. Он никак не мог согреться и высохнуть и жался к огню, поминутно подбрасывая в камин пахучие вишневые и грушевые поленца. И, хотя он уже успел убедиться, сколь мало заботит Месье его подлинное душевное состояние, всё же было неприятно видеть, что человек, который только и знал, что клясться в любви, не проявил к нему ни малейшего сочувствия и не подумал о том, что после таких испытаний даже самому отчаянному храбрецу какое-то время будет не до любовных забав. К тому же, в этом зализывании ранки было что-то... звериное, а шевалье сейчас были не слишком приятны такие ассоциации. Его передёрнуло. - Монсеньор, - он перехватил шаловливую ручку, забравшуюся между делом под его тунику, - вы хоть поняли, что со мной произошло? - Ну конечно, милый, что же тут непонятного? Как это ужасно! - Месье плавно, точно в танце, опрокинулся на спину и разлегся на медвежьей шкуре, уютно пристроив щеку на лапе с желтыми скрюченными когтями. Шевалье содрогнулся снова. - Жаль вашу карету. Но не волнуйтесь, дорогой, если ее не удастся починить, получите новую, такую же. – Говоря так, герцог Анжуйский рассеянно играл концами своего кушака, теребил и без того свободный узел, как бы раздумывая, развязать или нет. - К черту карету. Понимаете ли вы, что я мог бы сейчас быть мертв? - О, нет. Я воскресил бы вас… Идите сюда, я покажу, как. Шевалье был бы рад все забыть и бездумно отдаться наслаждениям, которые ему предлагали так откровенно, с таким языческим бесстыдством, но страх все еще сжимал и холодил его сердце. Даже в опочивальне Монсеньора он не мог почувствовать себя в безопасности. Здесь царил таинственный сумрак, нарочно устроенный для страстного свидания и призывающий отбросить скорее всякую сдержанность и смущение (а кроме того, так льстящий белоснежной коже хозяина этой спальни), но шевалье пугали странные тени, таящиеся в укромных уголках и за драпировками. Ему хотелось сейчас ясного света, хотелось почувствовать себя дома, где выслушают и утешат. И он продолжал угрюмо сидеть у камина, не отрывая взгляда от ревущего пламени. - Хотел бы я знать, почему зверь меня не тронул… - Судя по вашему описанию, у него было бешенство, – голос Месье звучал все так же сладко и чарующе, но в нем уже можно было распознать нотки усталости, грозящей перейти в раздражение. – Как умно вы поступили, милый, что вошли в воду. Бешеные звери боятся воды. - Ни черта он не боялся. И непохоже, чтобы он был бешеный. - Вам виднее, шевалье. Но, может, хватит о нем? Все уже позади. Сколько можно жалеть себя? - Жалеть себя? – переспросил шевалье, не веря своим ушам. - Простите, мой дорогой, но как еще это назвать? Возьмите же себя в руки! На вас смотреть неловко, такое малодушие… Что вы делаете, скажите на милость?! – возмутился Месье, видя, что его друг подбросил в камин еще одно полено. – Здесь и так жарко! Хотите устроить пожар?! Шевалье тоже потерял терпение. - Мне уже объяснили, что я существую на свете только для того, чтобы исполнять ваши желания, но будьте же снисходительны, монсеньор, я всего лишь человек! Я понимаю, как это неприятно: любимая игрушка смеет жариться у огня вместо того, чтобы отжарить вас, но, видите ли, я не в состоянии сейчас явить вам чудеса. Если не можете потерпеть немного, дайте мне, что ли, принять шпанских мушек. - Ох, идите вы к дьяволу! – Месье в бешенстве вскочил со шкуры. – Мне надоело утешать вас, жалкий вы трус. Я хочу спать. – Он сорвал с себя халат, уже нимало не пытаясь быть соблазнительным, зашвырнул куда-то, не глядя, и, оставшись в ночной сорочке, отделанной блондами[2] и атласными бантами, красоту которой некому было оценить, забрался в постель. Шевалье остался сидеть на своем месте, шевеля щипцами охваченные пламенем поленья и следя за тем, как они оседают в зеве камина, превращаясь в угли, а затем и в пепел. Наконец, опустив руку в корзину, где лежали дрова, он обнаружил, что она пуста. Звать слуг, чтобы принесли еще, не хотелось. Да и в чем смысл этого фанатичного поддержания огня? Он боится темноты, как ребенок, это не годится. Монсеньор прав в одном: нужно взять себя в руки. Уснуть, пожалуй, не удастся, но жаркая случка, как в старые добрые времена, чтоб дым коромыслом, может и впрямь помочь скоротать время до рассвета. Он сбросил с себя орденские лохмотья и решительно пересек просторную полутемную спальню, подойдя к алькову. Месье лежал с закрытыми глазами, окруженный грудами жасмина и оранжерейных тубероз (которые одним своим видом, не говоря уж о запахе, прямо-таки сулили зверскую мигрень наутро). Но он, конечно же, не спал: никогда во сне он не вытягивался так чопорно, сложив руки поверх одеяла. - Завтра я поеду на охоту и убью этого проклятого волка, – сказал шевалье, забираясь в постель. – Из-под земли его вырою. - Блестящий план, – холодно откликнулся Месье, не открывая глаз. – Вот и займитесь. Шевалье склонился над ним, залюбовавшись сочетанием черного глянца волос, снежно-белой кожи и алых губ. - Bacchiami, vita mia, prima qu’io mora[3]… – прошептал он, коснувшись языком сочной нижней губки. Принц уперся ладонью ему в грудь и ядовито поинтересовался: - Вы уже употребили шпанских мушек? Конечно, следовало ожидать, что он разобидится, и шевалье сам признавал, что сгоряча был несправедлив, с таким пренебрежением отнесшись к его чарам. Если в Месье и было что-то по-настоящему хорошее (и притом свойственное ему от природы, а не благодаря тому, что он был братом короля), так это его телесная прелесть и альковные таланты. Все прочее было сомнительно, но тут ему не было равных. И шевалье, восстанавливая справедливость, ответил: - Простите, монсеньор, я не должен был говорить так. Впрочем, я никогда на самом деле так не думал. Вы – такой лакомый кусочек, что мне впору искать не шпанские мушки, а антидот к ним, ежели он существует в природе… Мы в сердцах оба наговорили много вздора. Не хотите ли, к слову, извиниться за то, что назвали меня трусом? - Извиниться?! – Месье подскочил от возмущения. – Да я готов повторять сколько угодно, что вы держите себя последним трусом, сударь, и мне стыдно за вас! Мне следовало сказать об этом еще тогда, когда вы распустили нюни в гостиной и сделали из себя посмешище, но я был слишком ошеломлен и просто не мог поверить: вы ли это?! - Я напоминаю вам, – шевалье потемнел лицом от гнева, – что избег смертельной опасности. - Опять! Мне уже доводилось видеть вас в смертельной опасности, и никогда вы не звонили об этом на каждом углу, заламывая руки. А ведь то были настоящие опасности, не чета какому-то волку, которого любой пастух отогнал бы палкой или камнем. Да-да, я помню, это был не просто волк, а ужасное чудовище прямо из адских бездн, не трудитесь повторять. Это, конечно, хорошо, что вы пытаетесь изобретать оправдания. Значит, сами понимаете, как постыдно ваше поведение. Но, право же, лучше придумали бы что-то поумнее. Смертельная, видите ли, опасность! Когда-то вы сами представляли для всех смертельную опасность, шевалье, и таким я вас любил. Вы были хищником, которого даже бешеный зверь обойдет стороной! Месье говорил и говорил, надменно, сердито, не замечая, какими глазами смотрит на него любовник, пока тот вдруг не повалил его навзничь. - Правда? Значит, сейчас он вернется – тот, кого вы любили. Месье не оценил его порыва и забился под ним, не давая сорвать с себя одеяло. - Не смейте! Пустите! Я же сказал, что хочу спать. Убирайтесь! Когда понадобитесь, вас позовут. - Ах, вам нужен хищник, который приходит, только когда его зовут! – рассмеялся шевалье и тут же выругался, потому что удостоился весьма подлого пинка и, хуже того, от боли и неожиданности упустил свое сокровище. – Куда же вы, монсеньор? Я хочу показать вам смертельную опасность, дабы впредь вы не бросались такими словами. В гостиной кавалеры все не расходились, обсуждая историю, рассказанную шевалье. Все считали хорошим тоном демонстрировать скепсис, но неожиданно Эффиа не выдержал и признался: - Должен вам сказать, господа, что я действительно слышал сегодня волчий вой. Я сидел в серебряном салоне, окна были раскрыты, и вдруг... Бобо ужасно испугался и весь задрожал, да и мне стало не по себе. Кстати, Вард, вы же были со мной. Разве вы не слышали? - Нет, дружок, простите великодушно. Если и слышал, то не помню. - Я слышал, - вмешался Марсийяк. - Я был в голландском саду. И, признаться, после этого воя пропало всякое желание там прогуливаться. Эсташ с невозмутимым видом взял щепотку золотистого изюма из вазы с фруктами и запил глотком крепкой мальвазии, не чувствуя вкуса ни того, ни другого. Как хорошо, что они не знают о смерти его отца. Он никому не рассказывал и догадался снять траур, а самим им неоткуда было узнать: Франсуа Доже де Кавуа давно растерял все свои великосветские знакомства, и его гибель должна была пройти незамеченной. Но если они каким-то образом узнают, то смогут сложить дважды два. - Господа! - поморщился герцог де Креки. - Хотя бы вы будьте разумными людьми! Сами подумайте - волки в Сен-Клу! - Говорят, что во времена Фронды стаи волков заходили даже в Париж, - заметил Эффиа. - А еще говорят, что времена Фронды давно уже прошли, - герцог деликатно зевнул с закрытым ртом и разлегся на диване, взгромоздив ноги на подлокотник. - Вы слышали какую-то ночную птицу, только и всего. В парке водятся совы. Знаете ли вы, как они кричат? Крохотная тварюшка размером с ладонь вопит, смеется и плачет, как неупокоенный дух. По мне, так все ясно, как божий день. Шевалье как следует отпраздновал вступление в орден. Кучер его, надо думать, был не лучше. Они опрокинули карету. Возможно, действительно видели какое-то животное, к примеру, бродячую собаку. Возможно, она даже бросилась на них. Надеюсь, я не кажусь вам слишком скучным и прозаичным, мои дорогие? Плавная речь герцога де Креки была прервана грохотом из опочивальни Монсеньора. Следом разбилось что-то стеклянное. - О-о-о, - пробормотал Вард, - началось. Совет да любовь. Окончательно забыв о волке, все навострили уши. Для них звуки боя не на жизнь, а на смерть были слаще любой музыки, ибо они свидетельствовали, что черная полоса закончилась и при дворе Монсеньора отныне все пойдет по-старому. - Пустите меня, негодяй, не то пожалеете! Стража! Стража!!! Разумеется, никто даже не шелохнулся, и лакеи, истуканами стоявшие у дверей, ничуть не изменились в лице. Все отлично знали: последнее, что нужно делать в подобных обстоятельствах, - это действительно звать стражу. Опять зазвенело стекло. Судя по звуку, разбили что-то массивное - возможно, одну из китайских ваз Монсеньора или даже большое зеркало (как же он теперь без зеркала-то, ведь второе такое, большое и чистое, не найдешь вовек?). Со страшным громом и скрежетом обрушивалась и переворачивалась мебель. - Монсеньор, положите эту штуку, черт вас дери, или я засуну ее вам прямо туда, куда вы любите! - Они так давно не виделись, - вздохнул Эффиа, меланхолически гладя спаниеля. - Сразу видно, соскучились. - Похоже, мы больше не понадобимся монсеньору сегодня, - заключил Беврон. - Я спать, мои милые. Доброй ночи. Его примеру последовали остальные. Удалился к себе и Эсташ. Теперь вместо "пыточной" комнаты его разместили в подобающих апартаментах с росписями гризайль на стенах и потолочной лепниной, но нельзя сказать, что в них он чувствовал себя сколь-нибудь счастливее и уснул сколь-нибудь спокойнее. Из рассказа шевалье выходило, что зверь попросту отпустил его. Но почему? Какого черта? Эсташ боялся, что стал жертвой предательства. Тварь была вполне способна на это. Опочивальня Месье выглядела так, будто по ней пронесся ураган. Все украшения, столь тщательно подобранные, все букеты и гирлянды, шкатулки с саше, графины с вином и вазы с фруктами и сладостями, картины на пикантные сюжеты, зеркала, расставленные в стратегических местах, звериные шкуры и ковры, брошенные на пол, - все было разорвано, разбито, разломано и перевернуто вверх дном. Сам же Месье, с утра купавшийся в благовониях, точно царица Савская, покрывавший себя маслами, эссенциями и притираниями, пока тело не стало как сливки, и имевший все основания ожидать соответствующего (то есть, бережного и любовного) к себе отношения, был повален на кресло, но не так, как обыкновенно на него садятся люди, а ровно наоборот - коленями на сидение, грудью на спинку, украшенную поверху искусно вырезанными из эбена цветочными гирляндами и притаившимися среди них херувимчиками, а чтобы ему не пришла фантазия переменить это неудобное, да что уж там, мучительное положение, шевалье удерживал его, вывернув за спину его левую руку. Эта жестокость была совершенно излишней, потому что Месье давно уже оставил попытки сопротивления. Как некое сказочное существо, побежденное в бою юным рыцарем, он полностью признал его власть над собою и был готов выполнять желания. - Не надо так, милый, - просил он столь пленительно-жалобно, что нужно было иметь камень вместо сердца, чтобы не услышать и не проявить снисходительность, - я ведь по доброй воле сделаю все, что вы скажете. Простите меня, я никогда больше не усомнюсь в вашей доблести. Если бы вы отпустили меня сейчас, я бы сделал для вас кое-что... приятное. Нет, не хотите? Как скажете, я только предложил. О, позвольте, я сам сниму, не нужно рвать. - Но даже когда сорочка была, вопреки этой смиренной просьбе, варварски разорвана на его спине сверху донизу, он никак не выказал протеста, только слегка вздохнул, сожалея не столько о погибшем наряде, сколько о грубости и спешке, ведь неторопливая игра доставила бы куда больше удовольствия. - Не хотите прилечь, мой дорогой? На кровати нам будет удобнее... Нет? Ну что ж, если вам нравится здесь... - Обнажившаяся спина прогнулась в недвусмысленном приглашении. - Милый, прошу вас, капельку масла... Ведь с ним и вам будет легче. Хотите, я это сделаю? Вы сами? Ох... Обожаю ваши руки, но нельзя ли чуть нежнее? Вы так давно не были со мной, я совсем отвык... Дайте мне еще немного времени, умоляю, я не готов! Вы восхитительны, но немного грубы. Неужели я заслуживаю этого?.. Ладно, ладно, берите так. О, великий боже. Тише, шевалье, пощадите, я ведь совсем-совсем не сопротивляюсь. Осто-рожнее... - Он запрокинул голову, морщась, грызя губы, но глядя с обожанием. - Если вы меня поцелуете, мне будет немножко легче. Эсташ проснулся, когда комната была затоплена янтарным светом зари, а на полу лежала ажурная тень от частого оконного переплета. Его разбудил шорох раздвинутого прикроватного полога. Он открыл глаза и увидел Лазара - бледного, измученного, беспомощно щурящегося на солнечный свет. - Этот ваш шевалье причащается от чаши, - доложил Лазар, прежде чем хозяин успел задать вопрос. - Я не могу тронуть священника. - Ты в своем уме? - дико воззрился на него Эсташ. - Какой он тебе священник? - Говорю вам, сударь. Может быть, он это скрывает, как это делают подобные ему молодчики, которых заставили принять сан, но это ничего не меняет. Поэтому я не смог. Я вам говорил, у меня обычно почти ничего не остается в памяти наутро, но в этот раз я помню совершенно ясно огромный серебряный крест. Весь светящийся, - Лазар поежился и помотал головой, будто этот самый крест прямо сейчас сунули ему под нос. Эсташ несколько раз с силой впечатал лоб в подушку. - Серебряный крест! Ну конечно. Он же у нас теперь мальтийский рыцарь! - Ну вот, - Лазар вздохнул и слегка развел руками. - Если вы знали, что же меня на него натравили? Не в обиду вам будь сказано, но могли бы подумать наперед. Таких неприятностей бы избежали. - А если он снимет орденское одеяние, ты сможешь? - деловито спросил Эсташ, игнорируя упреки. - Нет же, сударь, нет! Неважно, как он одет, важно, кто он. К нему не притронешься даже - жжется. - Проклятье, - в бессильной ярости застонал Эсташ, закрываясь в подушку лицом. - Самое настоящее. Теперь все пропало, сами видите, и нам с вами остается только уносить отсюда ноги, покуда нас не вывели на чистую воду. Вспомните только, я ведь вам говорил с самого начала, что недолго мы пробудем при дворе и ничем хорошим это не обернется. Стоило Лазару пуститься в свойственное ему резонерство, как Эсташ оторвал голову от подушки и уставился на него с упрямым подозрением. - Да ты лжешь, небось, тварь. Мог ведь наверняка его прикончить, но специально устроил этот балаган. - Сударь! - обиделся Лазар. - Скажете тоже! В чем, по-вашему, моя выгода? - Ну как же, ты ведь мечтаешь поселиться со мной в глуши, где сможешь без помех бегать по лесу. К придворной жизни у тебя не лежит душа. А когда у тебя к нему-то не лежит душа, ты умеешь заставить других поступать так, как тебе надо. Этот урок я уже выучил. - Напрасно вы так говорите, сударь. Обидно слушать. Что душа у меня не лежит - это верно, но я ведь согласился с вашей нуждой и честно хотел, чтобы вы преуспели тут и добились наконец своего монсеньора. Для меня ваши интересы всегда на первом месте, ведь вы господин, а я слуга. Жаль, что вы считаете меня обманщиком. В нашем положении мы должны доверять друг другу. Эсташ не поверил не единому слову, но глумливо изобразил раскаяние - сел на постели, прижал руки к груди, трогательно захлопал ресницами. - Ах, прости великодушно! Как я мог тебя обидеть, в самом деле? Ты ведь столько для меня сделал, дорогое, верное сердце! Но знаешь ли, в таком случае, я тебя обрадую, - он расплылся в торжествующей улыбке. - Мы останемся в Сен-Клу. Я не вижу никаких оснований для бегства. Лазар скорбно покачал головой. - Вы как будто забыли, что шевалье видел меня. - Во-первых, он видел не тебя. Во-вторых, ему никто не поверил, даже монсеньор. - А вы знаете, что прямо сейчас в Сен-Клу готовится охота? Я, когда шел к вам, видел собак и слышал разговоры. Он собирается меня ловить. - Черта лысого он поймает, ты знаешь это не хуже меня, - усмехнулся Эсташ. Понимая, что спорить бесполезно, Лазар убрал с лица всякое выражение и смиренно принялся собирать с кресла небрежно разбросанную одежду: ночь прошла, и он вернулся к своим обычным обязанностям. Разглаживая смятые кружева, кротко покачал головой, досадуя на безрассудство хозяина и его злополучную страсть. - Если вы так настроены, сударь, значит, останемся. Но только заклинаю вас, помните, что шевалье де Лоррен отныне наш враг. Вы скажете, он сам пока не знает, что он именно наш враг, и будете правы, но малейшая неосторожность - и нам конец. Ты говоришь так, будто было время, когда он был мне другом и желал добра, - утомленно пробормотал Эсташ, закрывая глаза. - А теперь уйди и дай мне поспать еще немного. Я вторую ночь почти без сна, и все по твоей милости. Всё же Эсташ не был настолько безрассуден, чтобы полностью сбросить шевалье со счетов как возможную угрозу. Когда тот объявил, что собирается на охоту и приглашает с собой всех желающих, Эсташ изъявил готовность присоединиться, хотя их отношения были настолько далеки от дружеских, что чрезвычайно трудно было представить их охотящимися вместе. Но лучше было держать шевалье под наблюдением и знать, что он задумал. Затевающаяся охота вызвала неподдельный энтузиазм у всего двора, ибо являлась чуть ли не единственным развлечением, практически недоступным для приближенных Месье: он сам никогда не охотился и другим не давал, потому что не любил, когда его оставляли в одиночестве надолго. Одному лишь шевалье изредка удавалось добиться, чтобы его отпустили. Кажется, Месье соглашался потерпеть краткую разлуку только ради того удовольствия, которое приносило ему возвращение милого дружка, возбужденного убийствами и пахнущего порохом и кровью. Не будучи человеком компанейским, шевалье всегда охотился в одиночестве, и остальным оставалось только завидовать. Поэтому сейчас, когда он вдруг решил собрать большое общество, все радостно ухватились за этот случай, хотя охота обещала быть совсем не такой, как принято. Егермейстер герцога Анжуйского Бернар де Ленонкур (честный и ответственный человек, любящий свою работу, но по изложенным выше причинам имевший не так много возможностей проявить эту любовь) даже добился аудиенции и стал втолковывать Монсеньору, что шевалье де Лоррен, при всём уважении, задумал сущее безумие: охота на волков требует совсем иной подготовки и проводится совсем не так, не говоря уж о том, что охотиться на волков в окрестностях Сен-Клу, где их отродясь не водилось, - это просто курам на смех. Месье выслушал эти резоны без особого интереса и ответил, что ему лично всё едино: он-то на эту охоту не собирается. И добавил фразу, которую в его хозяйстве уже слышали все, а теперь настал черед услышать и егермейстеру: "Делайте, как скажет шевалье де Лоррен". После этого Ленонкур смирился и занял место в хвосте кавалькады, предоставив фавориту руководить этой бездарной тратой времени. Галантно распрощавшись с Месье (тот послал воздушный поцелуй из окна дворца, а в ответ ему отсалютовали шляпой), шевалье повел свой отряд на место крушения кареты. Ее еще не успели убрать, и охотники могли сполна полюбоваться картиной разрушений, которая при свете дня выглядела еще более впечатляющей, нежели ночью. Один из булонцев был до сих пор жив и слабо дернул копытом, услышав людские голоса, но это явно было сделано в последнем усилии, и оставалось только прекратить его мучения, что шевалье и сделал, прицелившись из мушкета. Странно было видеть посреди леса этот роскошный экипаж, беспомощно валяющийся под откосом. После того, как шевалье его покинул, он перевернулся еще раз (видимо, усилиями лошадей, которые бились в агонии или пытались спастись) и теперь лежал, подняв к небу огромные колеса с фигурными спицами. Но, как ни ужасно было это зрелище, оно окончательно перевело ночное происшествие из мистической плоскости в бытовую, и даже Эффиа, который, по собственному признанию, слышал накануне страшный вой, откашлялся и выразил общее мнение: - Дорогой шевалье, а что, если дело было так: ваша карета перевернулась, вы сильно ушибли голову, ну а все остальное вам... привиделось? - Я сейчас ушибу голову вам, Эффиа, - посулил шевалье. - Только никто ведь не заметит разницы, даже вы сами. Он спешился и соскользнул под откос, скрывшись в перелеске. Через минуту послышался его голос: - Идите все сюда! Раздраженно поводя плечами, поджимая губы и вскидывая брови, кавалеры спрыгнули наземь и по одному принялись пробираться вниз по склону, густо заросшему кустарником. Эсташ старался держаться вместе со всеми, не впереди, но и не позади, не привлекая внимания, но и не прячась. Никто не должен был заметить, как напряженно он ждет продолжения этой странной сцены. Шевалье ожидал их в низине, чтобы показать следы на земле, чуть влажной из-за близости реки. - Смотрите. Здесь наступил я, - в подтверждение он поставил вровень с отпечатком ногу, обутую в сапог с квадратным носком и подковкой на каблуке. - А вот это - видите? Рядом с человеческим следом на земле отчетливо вырисовывался звериный. Он был такой большой, что кавалеры, не веря своим глазам, дружно наклонились над ним, почти задевая длинными локонами траву. Эсташ тоже заставил себя посмотреть, хотя его замутило. Почему-то было невыразимо противно соприкасаться с материальными следами этого существа, даже если это не обезображенные трупы, а всего лишь отпечаток лапы на земле. - Что скажете, Ленонкур? - спросил шевалье. - Это - волк? - Несомненно, - подтвердил потрясенный егермейстер. - Но до чего крупный! Никогда с таким не сталкивался. Какого же размера должен быть этот зверь? - Думаю, больше меня, если встанет на задние лапы. Я понимаю, что все это звучит дико и невероятно, но теперь вы все, надеюсь, убедились, что я не сошел с ума и не кормлю вас баснями. Где-то здесь действительно живет чудовищный волк, который с неправдоподобной дерзостью нападает на людей. Именно люди - его цель. Вы видели, что он не тронул лошадей, хотя они были легкой добычей. Впрочем... - тут голос шевалье дрогнул, а взгляд заострился и потяжелел, как у человека, который борется с тяжелым воспоминанием. - Меня он не тронул тоже, но кто поручится, что он сохранит свое великодушие в дальнейшем? - Конечно, мы должны остановить его как можно скорее, - согласился Ленонкур и, вполне убежденный, немедленно развернул бурную деятельность. И тут начались чудеса. Привели собак, но те отказывались брать след. Ленонкур с тяжким недоумением смотрел, как великолепные гончие, - бесподобно выученные, злые, норовистые, каждая с родословной не хуже, чем у принца, к псарне которого они принадлежали, - тряслись, скулили, упирались, прижимались к земле, и поднять их не могли ни команды, ни арапник. Охотникам оставалось только прочесывать лес самим: выстроиться длинной цепью и продвигаться вперед верхом, трубя в рога, производя как можно больше шума. Как ни умен этот чертов волк, а всё же нервы у него не выдержат - рано или поздно поднимется и обнаружит себя. Кавалеры не возражали: так было еще интереснее. Один только шевалье как будто остыл ко всей затее. Когда Ленонкур начал распределять позиции в цепи, он сказал, чтобы пока обходились без него, он присоединится к ним после, а пока хочет прочесать берег. Егермейстер предоставил ему действовать по своему усмотрению, хотя, по его мнению, это было бессмысленно: едва ли волк станет прятаться у реки, там для него нет подходящего укрытия. Эсташ не сомневался, что у шевалье есть какие-то свои соображения, которые он скрывает от остальных. Но насколько близки эти соображения к истине? И вообще, сложилась ли у него в голове какая-то теория и есть ли какой-то план действий, или это не более чем неясные догадки и ощущения? Чтобы выяснить это, следовало держаться поблизости и следить в оба, поэтому Эсташ непринужденно спросил своего недруга: - Вы позволите составить вам компанию? Шевалье взглянул на него с немалым удивлением, но ответил почти любезно: - Если вам угодно. - Если этот зверь и впрямь так опасен, никому из нас не следует ходить по одиночке, - добавил Эсташ, чтобы объяснить свою внезапную тягу к обществу шевалье, столь мало приятному, что больше никому не пришло в голову его сопровождать. Но тот, похоже, не нуждался ни в каких объяснениях и молча повернулся и углубился в прибрежный ивняк, предоставив Эсташу следовать за собой. Они вышли на берег в том месте, где шевалье прятался в камышах. Возле кромки воды, где сырая земля смешивалась с илом, опять обнаружились страшные следы. Шевалье метнулся к ним не хуже гончей. Он определил, где зверь вошел в воду, а немного погодя отыскал место, где тот вылез на берег. - Вон туда он направился, - шевалье уставился на цепочку следов, ведущую вверх по склону. - В лес. - И перехватил поудобнее мушкет, точно уже видел перед собой мишень. При виде такой целеустремленности Эсташ поначалу даже испугался. Он спешил за шевалье, чувствуя себя, как в ночном кошмаре: вот сейчас случится что-нибудь ужасное и непоправимое, например, обнаружится предмет одежды Лазара или платок с запоминающейся монограммой... Но по мере того, как земля высыхала, следы пропадали. Какое-то время ориентиром служила примятая трава, но потом и она кончилась. Шевалье в бешенстве кружил по лесной поляне, не в силах смириться с поражением. Когда он от злости расколошматил об дерево свой дорогущий голландский мушкет, весь в серебряной чеканке и перламутровых инкрустациях, Эсташ выдохнул с облегчением: ничего этот избалованный мальчишка не знал и знать не мог, а то, что выглядело как ледяная целеустремленность, оказалось на деле пустым упрямством и раненой гордостью придворного красавчика и баловня, который натерпелся страха, намочил штаны в болоте и теперь, естественно, жаждал мести. Вообще, конечно, шевалье обладал просто удивительной способностью производить зловещее впечатление. - Ну, не падайте духом, - дружелюбно сказал Эсташ, внутренне забавляясь. - От Ленонкура ваш волк не уйдет. Не хотите ли присоединиться к остальным? Тут раздался громкий призыв рога. - Кажется, они его нашли, - встрепенулся шевалье и принялся карабкаться по склону вверх, на дорогу, где были привязаны их лошади. Перекликаясь с помощью рогов, они смогли отыскать своих спутников, которые в это время, спешившись, обступили нечто, лежащее в куче прошлогодней листвы. - Шевалье, - сказал, обернувшись, Беврон, - мы думаем, вам нужно на это взглянуть. Только приготовьтесь: зрелище не самое приятное. Шевалье хладнокровно приблизился, не тратя времен на то, чтобы укрепиться духом. -Кажется, это один из ваших людей, - Беврон посторонился и пропустил его к распростертому на земле телу. - Во всяком случае, на нем ливрея ваших цветов. Эсташ тоже подошел, заранее зная, что увидит. Так и оказалось: на ковре из листьев, почерневших от запекшейся крови и оттого словно обугленных, лежало тело с разодранным животом и мешаниной раздутой сине-красно-черной требухи, вываливающейся наружу, как будто она изначально принадлежала другому, более крупному человеку и была по сатанинскому умыслу убийцы втиснута в меньший объем. Горло было перегрызено, голова откинулась назад так сильно, что подбородок, покрытый игольчатой седоватой щетиной, смотрел вертикально вверх. На лице застыло непередаваемое выражение ужаса, которое Эсташ уже видел у матушки Като и Пьеретты, рот был широко раскрыт, позволяя разглядеть, что несчастный проглотил собственный язык. Осталось только неясным, сделал ли он это сам, или же зверь, перегрызя ему горло, каким-то образом потянул за корень языка и заставил его провалиться. Шевалье разглядывал труп со своим обычным серьезным и замкнутым выражением лица, примеряя эту судьбу на себя. Искаженное лицо мертвеца отражалось в его черных глазах. - Да, это мой кучер, – сказал он наконец. Никто из его слуг не вернулся в Сен-Клу наутро, однако шевалье не удивился этому. После того, как они бросили господина на произвол судьбы, самое разумное, что они могли сделать, – это сбежать. Но, как видно, кому-то из них не повезло сильнее, чем можно было ожидать. Восемь убитых волков лежали в ряд на каменных плитах курдонера[4]. Остекленевшие глаза казались красными в свете факелов, которые держали егеря, ибо охотники вернулись домой уже затемно. Другую часть трофеев составили пять трупов разной степени растерзанности – из слуг шевалье не уцелел никто, и всех обнаружили в лесу одного за другим. Но их не стали демонстрировать Монсеньору, только доложили на словах, не вдаваясь в лишние подробности. Месье прошелся вдоль ряда волков, пошевелил перламутровым набалдашником трости мертвые морды и хвосты и поинтересовался: - Ну, который из них тот самый? - Тут его нет, – признался шевалье. – Этих мы взяли, просто чтобы не возвращаться с пустыми руками. - Что ж, – не стал огорчаться Месье, – по крайней мере, теперь мы знаем доподлинно, что в Сен-Клу все же водятся волки. Век живи – век учись. - По правде, только одного мы добыли в Сен-Клу, монсеньор, – уточнил Эффиа. – И тот, верно, забрел случайно. Остальные из Велизи. Вообразите только, в какую даль мы забрались! Принц покачал головой сочувственно, но несколько иронически – дескать, и не лень же вам. - Вы, наверное, ужасно устали, милый? – обратился он к шевалье, но тот, придвинувшись к нему, ответил вполголоса: - Не беспокойтесь, на вашу долю меня хватит. - О, – только и мог вымолвить обычно столь разговорчивый Месье, и прозвучало это одновременно восхищенно и обреченно, ибо, по правде сказать, после вчерашнего он был бы не в претензии, если бы юный герой пожелал отдохнуть. Это не укрылось от внимания шевалье, и он улыбнулся зло и весело. - Похоже, вы уже не так рады моему возвращению, монсеньор. - Ну что вы, – пролепетал Месье, тая как воск под его взглядом, – я ужасно рад!.. - Скоро я измерю всю глубину вашей радости, – пообещал шевалье. – Только сначала мне надо обсудить с Ленонкуром план действий на завтра. - Как, у вас будут какие-то действия еще и завтра? - Естественно. Я же сказал, что найду этого волка, чего бы мне это не стоило. Не получилось сегодня – значит, будем продолжать, пока не получится. – И шевалье, прежде чем отойти, изысканно поклонился: – Монсеньор. В одной руке он держал шляпу, коей описал положенный полукруг, но в другой – хлыст, и таков был контраст между шляпой и хлыстом, между почтительным придворным поклоном и ужасным взглядом, которым фаворит окинул своего покровителя, и так много эти контрасты говорили о том, что должно было произойти вскоре, – что Месье ощутил, как спину и поясницу покалывают мелкие иголочки возбуждения. Он поспешил во дворец. Сладостные и пугающие чувства отразились во всем его облике – в лихорадочном блеске глаз, хищном изгибе губ, даже в походке, и Эсташ, который все еще медлил возле добычи, прирос к месту, столкнувшись с этим видением. Месье же, в свою очередь, зацепился, как за крючок, за его отчаянный жадный взгляд и приостановился. - А вы не устали сегодня, сударь? – спросил он, улыбаясь. - Я… о… я… – пробормотал Эсташ, теряя от этой хмельной улыбки последний ум. - Между прочим, было невыносимо скучно сидеть тут целый день в одиночестве. А вы даже не догадались составить мне компанию. И это на вашем языке называется «любовью»? - Я думал, что мое общество будет вам неприятно, монсеньор, – нашелся Эсташ, хотя говорить было трудно, потому что язык онемел, а губы хотели не выговаривать слова, а только целовать, целовать, целовать. Шевалье де Лоррен, закончив разговор с егермейстером, вырос точно из-под земли. - Доже! – воскликнул он укоризненно. – Ну что это такое опять?.. Учишь вас, учишь, а вы как всегда: «Я думал, монсеньор…», «Я не знаю, монсеньор…» Значит, так. Показываю в последний раз, что нужно делать. Смотрите внимательно и запоминайте. В следующий раз попробуете повторить самостоятельно. И он крепко взял принца сзади за спадающий пелериной кружевной воротник, то есть, проще говоря, за шиворот, и повлек в сторону парадного входа. Выстроившиеся на лестнице лакеи с факелами заученно поклонились в пояс, подчеркнуто не замечая, каким странным способом был доставлен во дворец их повелитель. Месье не выразил ни малейшего протеста. Только когда его втолкнули в спальню и они остались вдвоем, он вкрадчиво сказал: - Я надеюсь, милый, когда у нас будет гостить король, вы не вздумаете выкинуть ничего подобного? - Что вы, монсеньор, как можно?! – перепугался шевалье. И после паузы добавил: – Я никогда не посмел бы развлекать его величество старыми трюками. Непременно придумаю для него что-нибудь новенькое. И он строго ударил по рукам Месье, который начал было расстегивать его кафтан. Месье испуганно отпрянул с виноватым и лукавым видом и занялся своими собственными пуговицами. - Но чего вы рассчитываете добиться этим? – спросил он и бросил на любовника короткий вопросительный взгляд («Верно ли я понял ваше желание, мой драгоценный? Вы хотите остаться одетым, в то время как я…?»), после чего снова сосредоточил все внимание на бесконечно длинном ряде пуговиц на своем кафтане, с показательной торопливостью вынимая их из петель. - Я, может, хочу, чтобы они с Мазарини пожалели о том, что натворили. И горько оплакали тот день, когда заставили меня вернуться. - Вы дьявольски мстительны, шевалье. Я вас обожаю. Но должен предупредить, что там, где мой брат только начинает чувствовать сожаление, другие расстаются с головой. – Месье уронил на пол тяжелый от золотого шитья кафтан. – Я должен снять все? - Все, – подтвердил шевалье и прислонился к стене, ожидая.