Эсташ Доже и его дьявол

Чудовищно жаркий день стал бы нескончаемой пыткой, если проводить его не в купальнях, где можно отдохнуть от парика и тяжелого верхнего платья, есть щербет и обложенные льдом дыни (которые лакеи доставляют бегом, чтобы успеть донести хоть немного прохлады), пить охлажденный мускат или, если в жару не хочется вина, настоянный на розовой воде оршад и, само собой, купаться. Даже те, кто не умел плавать, не отказывали себе в удовольствии спуститься на нижнюю ступеньку лестницы, погрузиться в воду по шею и там покачиваться под приятным упругим напором течения. Те же, кто умел, лихо ныряли в пронизанную прямыми солнечными лучами глубину, а потом заплывали на середину реки и там ложились на спину, закрывали глаза и блаженствовали, пока не спохватывались, что их унесло слишком далеко. Месье был единственным, кто даже не подходил к воде. Он не признавал ничего, кроме своей мраморной ванны с подогревом, и, пока его свита плескалась и резвилась, прятался от солнца под просторным пологом из плотного изумрудно-зеленого шелка, но даже этого полога ему было мало, и он для верности расставил по периметру своего ложа арапчат с зонтиками, чтобы уж точно ни один коварный луч не проник в тень и не коснулся даже на мгновение его лилейной кожи. Перед ним были разложены архитектурные чертежи, ибо Месье бесконечно перестраивал свои дворцы, примерно как дамы перешивают туалеты. Прямо сейчас, пока он пребывал в Сен-Клу, шли масштабные переделки в Пале-Рояле, а по осени, когда они все переберутся в обновленный Пале-Рояль, преобразования настигнут Сен-Клу. Поскольку чертежи обыкновенно хранятся свернутыми в трубку, каждый лист приходилось прижимать по краям, чтобы он не загибался. Месье привлек для этой цели Эсташа, и тот битый час сидел в изумрудно-зеленой тени и разворачивал по требованию принца все новые непослушные, так и норовящие выскользнуть из рук и свернуться плотные листы. Месье ползал по чертежам, чуть ли не утыкаясь носом. Его волосы при каждом движении задевали руки Эсташа. А потом он вдруг поднимал голову, отчего их лица оказывались на том самом опасном расстоянии, которое требует окончательного сближения и поцелуя, сдувал со лба приставшие кудряшки (овевая заодно лицо своего визави кондитерской сладостью дыхания) и томно жаловался на жару. Эсташ от всей души соглашался. Он был готов лишиться чувств. Примчался запыхавшийся Паво. - Монсеньор! Шевалье вернулся! - Уйдите сейчас же! - зашипел Месье на Эсташа и прижал чертеж с помощью сложенного веера и флакона с духами. Порядок, таким образом, был восстановлен за секунду до того, как со стороны парка в купальню спустился шевалье. Он был в замызганном охотничьем костюме, бледный и осунувшийся от усталости и невыносимой жары. Волосы и лицо, даже губы, покрывала дорожная пыль и пятнала черная лесная грязь. Сапоги угвазданы до колен, к каблукам толстым слоем прилипла красноватая глина. Эсташ к тому времени окончательно уверился в своей безопасности, потому что шевалье по-прежнему воображал, будто столкнулся с хитрым и опасным, но по природе своей обыкновенным зверем. И они с Ленонкуром охотились на него как на зверя, пробуя все известные тактики и не смущаясь бесконечными неудачами. Пару раз им удавалось обложить особенно крупного волка, и они уже готовились торжествовать, но от пойманной добычи шевалье неизменно отворачивался: "Не то". И охота начиналась сначала. Другие кавалеры уже давно перестали сопровождать шевалье, потому что им надоели эти утомительные, с рассвета до заката, блуждания по окрестным лесам, да еще в такую жару. Шевалье поцеловал руку принца, взяв ее осторожно, чтобы не испачкать о свою перчатку, тоже измазанную в глине. Месье, как всегда, было плевать на такие пустяки, и он сам прильнул к нему, но шевалье решительно отстранился. - Позвольте мне сначала освежиться, монсеньор, – сказал он и начал раздеваться, усеивая грязной одеждой пол, выложенный лангедокским мрамором. - Вы нынче рано вернулись, – заметил Месье, внимательно наблюдая за ходом процесса. - Очень уж жарко. И потом, мы с Ленонкуром так и не смогли придумать, куда нам податься в этот раз. Мы уже прочесали всю округу, и не по одному разу. – Шевалье стянул через голову сорочку, оставшись в одних нижних панталонах, и в купальне воцарилось уважительное молчание. Такого красивого тела никто из кавалеров не видел за всю свою бурную жизнь, что ни думай о его обладателе. Ни одной несовершенной и негармоничной линии, ни единого изъяна. Чистая юная кожа, еще не поросшая шерстью, разве только подмышками и на голенях темнел пушок, да внизу живота что-то просвечивало сквозь батист панталон. Граф де Вард однажды заметил, что у шевалье узковаты бедра, но это была не беда, с годами непременно окрепнут. Даже Эсташ засмотрелся, отметив застарелые и свежие засосы на шее шевалье и жестоко расцарапанную спину. - Может, ваш волк ушел в Марли? – предположил Месье. – Там лес гуще, и зверья там больше. Хотите, я попрошу у короля разрешения поохотиться в Марли? Я, разумеется, не скажу, что это для вас, иначе он не разрешит. - Это было бы истинное благодеяние с вашей стороны, монсеньор, – ответил шевалье. – Возможно, волк действительно живет в Марли, а к нам забрел случайно. – И он прыгнул вниз головой в зеленоватую речную воду. - На самом деле, я готов биться об заклад, что среди десятков волков, которых он подстрелил, наверняка был тот самый, – заметил Месье, когда шевалье заплыл достаточно далеко, чтобы не услышать его слова. – Или же он правда был бешеный и давно издох. Кто-нибудь слышал, что волк с тех пор загрыз еще кого-то? Вот и я не слышал. Значит, бедный шевалье гоняется за призраком. Ну что ж, если это доставляет ему удовольствие… Но история с чудовищным волком неожиданно получила продолжение на днях, когда Месье поехал в Фонтенбло навестить матушку. Они встретились, как обычно, чрезвычайно нежно. Королева с удовольствием заметила, что ее дорогой мальчик снова повеселел и поздоровел. - Но где же ваш друг, Филипп? – удивилась она, видя, что он приехал в одиночестве. – Неужели вы снова поссорились? - Вовсе нет, матушка, – вздохнул Месье, – просто он на охоте. В последние дни он ничем другим не занимается, и я почти не вижу его. Пожалуй, я бы поссорился с ним из-за этого, но ссориться с постоянно отсутствующим лицом затруднительно. - Ваш отец тоже все время пропадал на охоте, – заметила королева с тонкой понимающей улыбкой. – И ваш брат посвящает ей каждую свободную минуту. Это занятие обладает совершенно непреодолимой притягательностью для некоторых мужчин, и разумнее всего просто смириться. Неизвестно, какой еще женской мудростью успела бы поделиться с сыном Анна Австрийская, если бы не пришел король. - Филипп, – сказал он после всех положенных приветствий, – что творится у вас в Сен-Клу? Вопрос поставил Месье в тупик. Конечно, в Сен-Клу каждый день «творилось» много невероятного и немыслимого, но, пожалуй, ничего из этого не было новостью для его величества. - Все как обычно, – ответил он с ноткой сомнения. – Позорим себя. Погрязли. Вы не потерпите. - Я восхищен, – заявил король, – что изуродованные останки пятерых человек, найденные чуть ли не в вашем парке, проходят для вас по разряду «как обычно». - Ах, вот вы о чем. Я и забыл. Это ведь случилось давно. - Давно?.. Впрочем, вы правы: достаточно давно, чтобы установить причину и найти убийцу. Было ли это сделано? Месье недоумевал все сильнее. Он искренне не понимал, зачем придавать такое значение этому происшествию – безусловно, прискорбному, но явно относящемуся к трагическим случайностям, которые неизбежны в этом мире. Ладно, шевалье не может успокоиться, он, как-никак, сам пострадал, а Луи-то что нужно? Каким образом до него вообще дошла эта новость? - Эти пятеро несчастных были растерзаны огромным волком, – объяснил он скучливо. – Но его до сих пор не поймали, хотя для этого делается все возможное. - Что именно вы называете «всем возможным»? – допытывался король. – Было ли предпринято какое-то расследование? - Понятия не имею. Я не отдавал никаких распоряжений, если вы спрашиваете об этом. - Я почему-то так и думал. В таком случае, если вы не возражаете, распоряжения отдам я… - Вам это больше пристало, сир, – вставил Месье, надеясь закруглиться здесь и побеседовать о чем-то более увлекательном. Но король продолжал, словно не заметив, что его перебили: - …Я собираюсь поручить следствие опытным и сведущим магистратам. Не знаю, говорят ли вам о чем-то имена президента Нувара де ла Ревельера и советников парламента Дезиссара, Вино и… Месье вытаращил глаза. - Бог ты мой! Возможно, от этих ваших ученых правоведов и будет толк, если они, ко всему прочему, еще и хорошие охотники. Ибо, как я уже сказал, опечалившие вас бесчинства совершил обыкновенный волк. Или не совсем обыкновенный, а очень крупный, хитрый и злобный, если верить шевалье де Лоррену, а для этого есть основания, ведь он видел этого волка своими глазами и даже сам чуть было не стал шестой жертвой, что, впрочем, едва ли опечалило бы вас. Как жаль, что вы не любите шевалье, сир. Вы оба могли бы объединить усилия, потому что он тоже ищет волка и ни о чем больше не может говорить. Честно говоря, я совсем не ожидал вырваться в Фонтенбло и тут опять… - Филипп! – возвысил голос король, приложив заметные усилия, чтобы это возвышение не перешло в вульгарный крик. – Вы можете, если я не прошу слишком многого, послушать меня? Просто послушать, по возможности не перебивая? Месье спохватился и сам себе со звучным шлепком запечатал рот ладонью. Но почему-то этот жест, вместо того, чтобы успокоить короля, окончательно вывел его из себя. - Где вы приобрели эти манеры?! Как можно перебивать в разговоре – не только меня, а вообще любого собеседника?! И хоть бы говорили что-то дельное, раз уж перебиваете, но нет ведь, обычная чушь, которую вы несете без остановки и за которой невозможно даже уследить! Зачем-то стали рассказывать про этого вашего… Могли бы уже запомнить, что бытие этого человека мне неинтересно. Нет, это невыносимо! С вами просто невозможно разговаривать! Знаете ли вы, Филипп, что стоит вам открыть рот, как у меня начинается мигрень? Месье пришлось снять печать со своих уст, чтобы напомнить: - Сир, я слушаю вас. - Очень хорошо, – король несколько успокоился. – Я хотел сообщить вам, что намерен составить комиссию, которая произведет расследование кровавого происшествия в Сен-Клу. Это делается исключительно для вашей безопасности, брат. Вас, по-видимому, не беспокоит, что рядом с вами творятся такие ужасы, но я не могу, сколь ни силюсь, приобрести такой же философский взгляд на них. Я прошу вас благосклонно принять магистратов, которые прибудут к вам для расследования, оказывать им все возможное содействие и… В общем, не препятствовать на сей раз правосудию и не прятать никого под кроватью. - Но кого я собираюсь, по-вашему, прятать под кроватью? – спросил Месье с таким недоумением, точно его никогда в жизни не посещала эта странная мысль. – Волка? - Я говорю это на тот случай, если окажется, что за этим делом стоит не зверь, а человек. - Ох. Ну что ж, если впрямь существует человеческое существо, способное на такое, я последний, кто станет его защищать, – пообещал бедный Месье, чувствуя настоящую усталость. Король рассказал брату далеко не все, что знал сам, – и не без причин. Наверное, гибель пятерых слуг не привлекла бы особого внимания и не пробудила никакого интереса властей, если бы не два обстоятельства. Первое заключалось в том, что пять растерзанных трупов поступили в Шатле не откуда-нибудь, а из резиденции его королевского высочества герцога Анжуйского. Более того, убитые являлись слугами фаворита его высочества шевалье де Лоррена, который сам подвергся нападению. Второе обстоятельство было таково: в те же дни некая мадам Дюва, проживающая на улице Нев-Сен-Поль, заметила, что ее собака играет на дворе с каким-то странным предметом, оказавшимся при ближайшем рассмотрении неаккуратно отчлененной женской рукой. После того, как мадам Дюва подняла надлежащий шум, по соседству были обнаружены остальные части тела. Они были закопаны в одном из дворов, причем, судя по свежему виду, совсем недавно. Установить личность убитой не представлялось возможным: это была молодая девушка из простых, такие пропадали в Париже каждый месяц, и никто, кроме безутешных родственников (да и то не всегда), не пытался их искать. И об этой несчастной непременно забыли бы, если бы труп не оказался в Шатле одновременно с трупами из Сен-Клу. В таком соседстве магистратам бросился в глаза схожий характер телесных повреждений, не оставляющий сомнений в том, что все жертвы были умерщвлены одним злодеем. Сначала считали, что это зверь, ведь так сказал шевалье де Лоррен, да и сами раны были явно оставлены зубами. Но офицер полиции, который руководил извлечением из захоронения трупа девушки, обратил внимание на крупные комья земли: похоже, что безымянную могилу копали лопатой. Дело, таким образом, становилось еще интереснее, и его затребовала к себе ни много ни мало уголовная палата парламента – Ла Турнель. Более того, принимая во внимание все обстоятельства, было решено доложить о происшествии его величеству. Доклад делал президент уголовной палаты Дени Нувар де ла Ревельер. Это был провинциал с неутолимыми амбициями, который положил всю жизнь на штурм юридического Олимпа, но даже должность президента палаты парижского парламента удовлетворяла его не вполне. В мечтах он видел себя первым президентом парламента или даже канцлером, почему бы и нет? Беда была в том, что эти должности мало было просто купить, они требовали еще и связей, которых у господина де ла Ревельера не было, и должность президента не могла тут помочь, потому что уголовные дела обычно не возбуждали интереса первых лиц и, следовательно, не давали юристу возможности составить репутацию. Это была сфера грубая и низменная, и притом мелкая – не сравнить с регистрациями налогов и законодательных актов или громкими процессами с участием высшей знати, которыми занимались высшие палаты, где заседала белая кость от юридического сословия. В общем, когда президент де ла Ревельер получил шанс предстать перед молодым государем и показать себя в деле, он твердо решил, что своего не упустит и непременно понравится и запомнится. Он продемонстрировал королю, что, хотя дело было полно неразрешимых загадок, следствию – под его, Ревельера, неусыпным руководством – удалось кое-что раскопать. Так, тело безымянной девушки было найдено на заднем дворе дома, принадлежащего господину де Русселю, сборщику церковных податей, которого только дворянская грамота спасла от немедленного ареста и всех вытекающих последствий. Впрочем, с помощью родственников, многочисленных знакомых и слуг Русселю удалось доказать, что последнее время он провел в своем загородном имении в Отей и не выезжал в столицу. Парижский же дом он, как оказалось, сдал, но о своем жильце не мог сообщить практически ничего, кроме имени (оказавшегося, разумеется, вымышленным). По его словам, это был юноша лет двадцати с небольшим, чрезвычайно пригожий, с манерами и привычками вельможи. Конечно, многие проходимцы пытаются напускать на себя шикарный вид, но этот внушил доверие тем, что выплатил всю сумму вперед, и господин де Руссель совершенно успокоился и не пытался ничего о нем разузнать. Он, собственно, видел жильца только раз, и притом издали, а все дела вел с его слугой. Конечно, полиция устроила обыск в доме, но там уже не было не только самого кавалера со слугой, но и никаких следов их пребывания. Разве что в камине нашли обгоревшие клочки бумаги. Разобрать написанное было уже невозможно, но на одном из клочков частично сохранился отпечатанный герб – из тех, которыми знатные особы помечают свою писчую бумагу. - Вот он, если вашему величеству угодно взглянуть, – де ла Ревельер бережно извлек из конверта почерневший обрывок бумаги. Рисунок герба можно было разобрать лишь на четверть. – Я лично обратился к самым крупным знатокам геральдики, и они назвали около двух десятков фамилий, которым может принадлежать этот герб, но, принимая во внимание описание молодого вельможи, которое сделал свидетель, а также связь с Сен-Клу, я осмелюсь выделить одну наиболее вероятную кандидатуру. – Президент помедлил, потому что сейчас он ступал на несколько опасную почву, но ему не оставалось ничего, кроме как продолжать: – Это маркиз д’Эффиа, ваше величество. Почему, интересно, подумал король с тоской, как произойдет где особо гнусное преступление, так непременно окажется, что нити ведут в этот гадючник, собравшийся вокруг Филиппа? И будет ли когда-нибудь этому конец? - Вы уже беседовали с ним? – спросил он. - Нет, ваше величество, – признался Ревельер. – Я полагаю, что одного герба, и то частично сохранившегося, мало, чтобы беспокоить господина маркиза, который, к тому же, пользуется покровительством высоких особ. - Покровительством моего брата, – ледяным тоном уточнил король. – Давайте уж обойдемся без околичностей, господин президент. Всем известно, что Месье по юношескому своему легкомыслию и доверчивости привечает отменных негодяев, которые пользуются полной безнаказанностью и проводят время в бесчинствах. Но такое страшное злодеяние и, вдобавок, такое бессмысленное… Можете ли вы, господин президент, объяснить мне, в чем же его, так сказать, суть, ибо я не могу представить, для чего убивать этих несчастных маленьких людей? - Судьи практически единодушно высказались за то, что мы имеем дело с дьявольскими силами, сир. А дьяволу не нужны обычные человеческие резоны, чтобы совершать злодеяния. Возможность творить зло сама по себе является его вознаграждением. Поэтому на вопрос вашего величества: «Для чего?» – я ответил бы так: «Для собственного удовольствия». Но поскольку демонологи сходятся в том, что дьявол не может творить зло без посредничества человека, вероятно, его союзник извлекает для себя какую-то выгоду. Король разглядывал президента с непроницаемым видом, но на самом деле этот скромный безвестный человек нравился ему. Он казался верным слугой, особенно в сравнении с остальными парламентскими господами, важными, надменными, сознающими силу своей корпорации даже перед лицом монарха. Смеющими возражать, отказывающими королевским эдиктам в регистрации, на каждое слово его величества присылающими ремонстрации, состоящие из сотен слов. - Вы сами верите в это, президент? – спросил Людовик. – Я имею в виду сделки с дьяволом и прочее, на что вы намекаете. Святая церковь учит нас, что христианин не должен сомневаться в реальности ведовства и поклонения дьяволу, в то время как здравый смысл велит смеяться над суевериями. А что думаете вы? Скажите мне честно. - Ваше величество, я судья, а не богослов и не демонолог, и не мне рассуждать о подобных материях. Но все же мне приходилось сталкиваться с подобными делами в своей практике, и в большинстве своем преступления были абсолютно реальны вне зависимости от того, стоял за ними нечистый или нет. К примеру, в том году мы вынесли приговор женщине, которую бросил любовник, и она от отчаяния обратилась за помощью к сатане. Сатана же потребовал человеческих жертв, а именно, живых младенцев, и при расследовании мы нашли в подвале дома этой женщины около десятка трупиков. Была ли она настоящей служительницей дьявола или только воображала, что служит ему, – не мне судить, но в том, что она была преступницей, нет ни малейших сомнений. Возможно, сейчас мы столкнулись с похожим случаем. Звучало убедительно. Король не мог по-настоящему уверовать в союз с дьяволом, но в то, что окружение Филиппа способно на все, верил охотно. Любой из них мог заиграться с темными силами, даже не ради выгоды, а просто чтобы пощекотать себе нервишки. Когда тебе все раз за разом сходит с рук, возникает искушение проверить пределы своей безнаказанности, и оно может толкать человека все дальше и дальше по пути порока. И, кстати, не этим ли занимались шалопаи в Руасси-ан-Бри, которых так отчаянно выгораживал Филипп, – вызывали дьявола? Как знать, если бы то дело довели до конца, произошли бы новые преступления? Теперь главное – не повторять прежних ошибок. Действовать умно и осторожно, но решительно. - Я хочу, чтобы вы провели расследование в отношении маркиза д’Эффиа, – сказал король, – и всех остальных, кто может быть причастен. Вы отправитесь в Сен-Клу и выясните, что там произошло. Месье примет вас, я позабочусь об этом. Но от вас я жду величайшей деликатности. Никто не должен догадаться о ваших подозрениях. И с Эффиа, и с другими приближенными моего брата обращайтесь только как со свидетелями происшествия – до тех пор, пока не получите совершенно неопровержимые доказательства вины. Если злодей будет предупрежден, он примет меры к уничтожению улик и запутыванию следов… «…Или, вернее, бросится к Филиппу, и тот возьмет его под крылышко», – мысленно договорил Людовик. Этого нужно было избежать любой ценой. Филипп уже однажды все испортил. Впрочем, едва ли намеренно. В его причастность к зловещим и кровавым делам король поверить не мог, зная, что его брат – существо настолько безобидное и травоядное, что даже не охотится, поскольку не может стрелять в животных. Он может быть искренне убежден в невиновности своих любимчиков, так надо доказать их вину, чтобы она не вызывала сомнений даже у него. Король не стал объяснять все это Ревельеру. Не упомянул о деле Руасси-ан-Бри, потому что проявил себя тогда не лучшим образом и теперь стыдился своей слабости. Но президент был умным человеком и, кажется, понял его без слов. В этот раз Эсташ и Лазар поменялись ролями. Лазар был охвачен страхом: кольцо вокруг них сжималось, и все его нерушимое спокойствие было вытеснено инстинктом - бежать скорее, пока ловушка не захлопнулась. Его пытались ловить и раньше, но в этот раз охотой руководил сам король. Никогда Лазар не чувствовал себя в такой опасности. Эсташ, напротив, был спокоен. Он уже пережил приступ паники, когда вернувшийся из Фонтенбло Месье между делом, пересказывая новости большого двора, со смехом известил приближенных, что скоро к ним нагрянет орда парламентских крючкотворов в пыльных париках, дабы найти волка-людоеда и, очевидно, предъявить ему обвинение. Тогда Эсташа посетила та же мысль, что и Лазара: уносить ноги, возможно, даже за границу. Но он смотрел на Месье, который снова пустился в пересказ придворных сплетен, на его улыбки, гримаски и жесты, - и сам понимал, что никуда не денется, останется здесь до тех пор, пока его не арестуют и не выведут прочь стражники. На днях Месье опять устроил ему сцену ревности, обнаружив, что караулом командует не кто иной как герцог де Фуа. Эсташ, который едва здоровался с герцогом при редких встречах, с трудом смог убедить принца в своей невиновности и, пользуясь минутой примирения, урвал несколько нежных мгновений, о которых вспоминал с дрожью восторга. Месье опирался на его руку во время вечерних променадов и сажал рядом с собой, когда они слушали музыку или чтение вслух. Месье придумывал для него роль в балете. И, поскольку шевалье ненавидел позировать, было вполне возможно, что именно Эсташ подарит свой облик спящему Эндимиону, которого собирались ваять для украшения нового фонтана. И, пока загнанный Лазар метался из угла в угол, его хозяин, полулежа в глубоком кресле, хладнокровно размышлял, что могут предъявить лично ему магистраты. Пока выходило, что ничего. Даже если они разузнают о подозрительной гибели отца и обнаружат сходство между событиями в Шевенкуре и Сен-Клу, у них нет никаких доказательств причастности Эсташа. Дворянина нельзя арестовать и допрашивать с пристрастием без веских улик, так что с этой стороны он надежно защищен. Его слабое место - это Лазар. Вот кто наверняка заинтересует следствие, а если его допросят под пыткой... Поэтому в ответ на очередное восклицание слуги, что они в опасности, Эсташ возразил: - Дружище, это ты в опасности, а не мы. Я в опасности только постольку, поскольку твоя тень падает на меня. - Что вы хотите этим сказать? - Лазар резко остановился и обернулся к нему, нехорошо сузив глаза. Эсташу стало страшновато, но он растянул губы в улыбке: - Посуди сам: лучше тебе исчезнуть на время. Я не говорю "навсегда", я говорю: только на время, пока шум не уляжется. Не беспокойся, денег получишь сколько угодно, ни в чем не будешь нуждаться, а потом вернешься и... - Нет, - отрезал Лазар, даже не дослушав. Чрезвычайные обстоятельства лишили его не только спокойствия, но и почтительности к хозяину. - Но почему? Я же говорю тебе: это не навсегда. - Не оставлю я вас одного. Вы ведь как дитя и даже хуже. Сами не ведаете, что творите. Бог весть каких глупостей наделаете, а я совсем не хочу, чтобы вы себя погубили окончательно. Вы мне нужны в счастии и благополучии, тогда и я при вас буду в счастии и благополучии. "Держит меня в мешке, как гуся к Рождеству, - с отвращением подумал Эсташ. - О том тоже заботятся изо всех сил, даже еду в клюв пихают". - Как ты не понимаешь, дубина, - прошипел он, - что нет для меня никакого счастья без монсеньора, и лучше мне сто раз умереть, чем расстаться с ним! Но Лазар определенно решил напомнить ему, кто здесь на самом деле хозяин. - Это вам, сударь, пора понять, что прошло время этих глупостей. Я шел у вас на поводу, сколько мог, хоть и видел, что вы двигаетесь по самому краю пропасти. Но теперь я вижу, что вы не просто по краешку идете, а в самую эту пропасть готовы сигануть с закрытыми глазами, и я говорю вам, сударь: нет уж, здесь остановитесь. Хватит с нас монсеньора и всего здешнего паскудства. Завтра же мы уедем. - Не смей!.. - Эсташ взвился с кресла и схватил его за отвороты кафтана. - Не смей распоряжаться мной! Я тебе уже говорил, что связался с тобой, дьяволом, только ради монсеньора, и если ты собираешься мне помешать... - Ну, и что тогда? - осведомился Лазар с неприкрытой издевкой. - Вы признаетесь в наших преступлениях, как уже грозили мне однажды? Ну попробуйте. Не забудьте еще рассказать своему монсеньору, как покушались на жизнь его ненаглядного Лоррена. Что? Вы этого не сделаете, сударь, сами знаете. Вы, может, и любите, чтобы все непременно было по-вашему и все ваши причуды немедля удовлетворялись, но жить вы хотите еще больше, правда? Поэтому послушайте меня. Сами меня потом благодарить будете, что я увез вас отсюда вовремя, пока не запахло жареным. В смертельной тоске Эсташ терзал пальцами отвороты кафтана Лазара - вернее, своего собственного кафтана, который матушка выкрасила в черный цвет, - выкручивая и дергая так сильно, что почти задушил своего камердинера. О, если бы правда задушить его! А почему, собственно, это невозможно? Лазар не бессмертен. Его деда сожгли на костре, и сам он боится разоблачения и казни. Это значит, его можно умертвить как всякого человека... или как зверя. Эсташ отпустил ворот слуги и зашелся в безумном торжествующем хохоте, как злодей в трагедии. - Что с вами, сударь? - Лазар отпрянул, слегка испугавшись. Он вспомнил, с каким истериком имеет дело, и пожалел, что держал себя с ним слишком жестко. Он хотел всего лишь поскорее вернуть хозяина с небес на землю, дабы он убедился, что их положение куда как серьезно, но, видно, к этому типу нужен другой подход. - Успокойтесь, ради бога. Хотите, заварю вам трав? Сила трав была единственным видом магии, в который Лазар по-настоящему верил, и, видно, не без оснований, потому что его снадобья не раз избавляли Эсташа от головной и зубной боли. Успокаивающий отвар тоже отлично действовал, когда у Эсташа начиналась бессонница и нервная лихорадка от избытка чувств к Месье. - Завари... - всхлипнул Эсташ, закрыв лицо руками и сильно вздрагивая плечами в последних смеховых судорогах. Ему как раз было нужно время обдумать все как следует, пока Лазар бегает на дворцовую кухню. Обдумывать, впрочем, было нечего. Разве что гадать, что будет, если Лазара все-таки нельзя прикончить обычным способом. Но это можно было проверить только опытным путем. Страшно, конечно, но этот новый властный тон, которым заговорила тварь, был еще страшнее. Если Эсташ не рискнет, то на всю жизнь останется у нее в рабстве. Вернулся Лазар с чашей, полной травяного отвара. В комнате уже сгустился вечерний сумрак, и он, поставив чашу на столик, стал возиться с огнивом, чтобы зажечь свечи. Эсташ стоял возле кровати, пряча в складках драпировки обнаженную шпагу. Едва Лазар повернулся к нему спиной, он выскользнул из тени и одним движением, стремительным и легким, вогнал клинок ему между лопаток. Лазар схватился обеими руками за столик и опрокинул его, вместе с подсвечником, огнивом и посеребренной чашей. В лужу дымящегося, сладковато пахнущего отвара с противным звуком закапала кровь: плюх-плюх. Лазар тяжело рухнул на колени, соскользнув с клинка, и из последних сил обернулся, встретившись со своим убийцей лицом к лицу. Эсташ следил за ним, вытаращив глаза. О боже, сейчас что-то произойдет, например, начнется превращение, и тварь ужасно отомстит ему за вероломство. - Су-дарь… – булькнул Лазар, зажимая руками сквозную рану, – что же вы… делаете… Эсташ проткнул его снова, вогнав клинок с такой силой, что пригвоздил его к полу. - Я ведь… вернусь… – Лазар выплевывал слова вместе с кровью. – Я ведь… не умру… Но он именно умирал, как самый обычный человек: тело расслаблялось, глаза теряли блеск и мутнели. Эсташ последний раз проткнул его живот – и бессильно выронил шпагу. Он сам не мог сказать, сколько простоял в оцепенении, тупо глядя под ноги, на мертвое тело, и страшась даже пошевелиться. Он боялся, что Лазар воскреснет. А еще боялся, что не воскреснет, и ему, Эсташу, придется что-то делать с трупом. Вообще-то убийство слуги – не бог весть какое дело. Эсташ мог сходу припомнить сразу нескольких удальцов из числа своих знакомых, которые с пьяных глаз или в припадке гнева отправляли на тот свет кого-то из прислуги, и ни разу последствия не оказывались тяжелее денежного штрафа. Достаточно было сказать, что негодяй хотел что-то украсть или посмел оскорбить своего господина, и любой суд удовлетворялся этим объяснением. Но убийство, совершенное в такое время, когда вот-вот пожалуют магистраты для расследования, могло вызвать больше интереса, нежели вызывают такие случаи обыкновенно. Вдруг кто-то начнет докапываться до сути? Нет, от тела надо избавиться в тайне. Но как? Убийство Лазара было самым спонтанным и непродуманным из всех убийств, совершенных Эсташем. Он не был до конца уверен, что тварь вообще удастся прикончить, поэтому и не заглядывал особенно далеко. Теперь по полу разлились потоки крови, даже до росписей гризайль на стенах каким-то образом долетели брызги, в темноте похожие на чернильные кляксы, рядом с опрокинутым столиком скрючился остывающий мертвец, и нужно было срочно что-то с этим делать. - Помогите мне, и я буду в вечном долгу перед вами, – Эсташ сказал это совершенно спокойно, но таким жутким было это спокойствие, как ломкий подтаявший ледок, прикрывающий омут сумасшествия, что герцог де Фуа испугался даже сильнее, чем если бы нежданный посетитель бился перед ним в припадке. - Что случилось? Вы… натворили что-то, Доже? - Натворил, – не стал отпираться Эсташ. – Но я не могу рассказать. Если вы согласны мне помочь, вам придется пойти со мной. Тогда сами увидите. Пунцовый бант на горле герцога дернулся, когда тот судорожно сглотнул комок. - Хорошо, – сказал он, почти не задумавшись (видно, просто не дав себе времени задуматься и испугаться). – Пойдемте. Эсташ привел его в свою комнату. Ему потребовалось собраться с духом, чтобы открыть дверь. Он был готов к тому, что на него сейчас набросится визжащий окровавленный монстр, или что тело загадочным образом исчезло. Но в комнате было тихо, на первый взгляд все оставалось по-прежнему, и труп лежал за кроватью, куда затащил его перед уходом Эсташ, причем сам не мог сказать, для чего. Он боялся, что кто-то случайно заглянет в его комнату, пока его не будет, однако место преступления в любом случае говорило само за себя: убитого можно было прятать сколько угодно, но лужи крови на полу были достаточно красноречивы. На герцога они тоже произвели впечатление, хоть он и не ждал никаких приятных и радостных зрелищ. По знаку Эсташа герцог заглянул в альков, осветил пространство за кроватью огоньком свечи - и отшатнулся. - Это же... Эсташ кивнул. - Он самый. - Его убили вы? Но почему, за что? - Я потом вам объясню, - Эсташ опустился прямо на пол и привалился к стене, обняв колени. - У меня нет от вас никаких тайн, я и так целиком в ваших руках, но не заставляйте меня сейчас говорить и думать об этом, пожалуйста. Я не в силах. Я боюсь сойти с ума. - Чего же вы хотите от меня? - герцог потерянно озирался, пытаясь совместить одно с другим: великолепный дворец Сен-Клу, приют роскоши и наслаждений, с этой бойней. - Скажите, что мне теперь делать? - На вашем месте я бы признался. Если Месье расположен к вам, чего же бояться? - Верите ли, от него я и хочу это скрыть. Герцог протяжно вздохнул. - Что происходит, Доже? Что вы натворили?.. Да, я помню, вы не скажете. Значит, вы хотите, чтобы я помог вам скрыть это? - Чтобы вы помогли мне дотащить его до реки. Один я не справлюсь: он немного тяжеловат. - Боже... Ладно, в котором часу здесь обычно ложатся спать? Мы же не можем таскать трупы на виду у всего двора, - сердито объяснил герцог в ответ на недоуменный взгляд Эсташа. - Надо дождаться, когда все разойдутся. - Не знаю. В два, в три часа... - Эсташ, потирая лоб, попытался вспомнить. Месье мог удалиться в свои покои довольно рано - около полуночи, - и то не для сна, а для уединения с шевалье. Остальные же могли до рассвета просидеть за картами, или перебирать струны лютни при луне, или блудить друг с другом, крадясь вдоль стенки из спальни в спальню. - В таком случае, пусть полежит здесь до трех часов. Эсташ пришел в ужас при мысли, что ему еще столько времени придется провести в обществе Лазара, но герцог сумел отвлечь его бурной деятельностью, предложив пока вытереть кровь. Не меньше двух часов они без остановки ползали на коленях и неумело драили пол, порвав на тряпки одежду Лазара. Это было какое-то колдовство, не иначе: кровь никак не оттиралась, хотя они использовали все, даже дорогое марсельское мыло. Наконец удалось привести комнату в более или менее приличный и мирный вид, но Эсташ не сомневался, что при дневном свете откроются новые следы. А главное, они с герцогом теперь выглядели так, будто купались в этой крови, и по-хорошему теперь требовалось принять ванну, а между тем попробуй-ка принять ванну, когда твой камердинер лежит за кроватью мертвее мертвого. - Пойдёмте-ка в купальню, - решил Эсташ. В парке, освещенном лампионами, звучала музыка и задорно скандировали что-то голоса актеров из труппы господина Мольера: двор продолжал жить своей жизнью, Месье смотрел комедию. Интересно, заметил ли он отсутствие Эсташа? И успела ли какая-нибудь неравнодушная душа доложить ему, что Эсташ привел к себе герцога де Фуа и на несколько часов заперся с ним? Злоумышленники пробежали до реки темными аллеями, таясь от каждой тени. В купальне в такой поздний час, как и следовало ожидать, не было ни души, а зря, между прочим: вода была как парное молоко, еще теплее, чем в жаркий полдень. Они погрузились в нее прямо в одежде, которую всё равно нужно было отстирать от следов крови. Эсташ давно задумывался о том, что надо бы отблагодарить герцога, пока тот сам не потребовал благодарности, и сейчас был самый удобный случай. Но, когда Эсташ обнял его за шею и хотел поцеловать, герцог нервно отстранился. - Не знаю, хочу ли я еще этого?.. - пробормотал он. - Во что вы меня втягиваете? Вы погибший человек, Доже, и от вас лучше держаться подальше, пока вы не погубили и меня. Я боюсь вас. Но бедный герцог не мог долго противиться соблазну и добавил с дрожащей улыбкой: - Впрочем, страх - сильнейшее возбуждающее средство. Вы сами сказали мне это в ту ночь в Руасси, когда мы вызывали дьявола. "Будь проклята та ночь, - подумал Эсташ, распутывая намокший и оттого точно окаменевший узел герцогского шейного платка. - С нее все началось. Будь проклята поездка в Руасси. Как счастлив бы я был сейчас, если бы не она. Я сам не понимал бы своего счастья, но был бы очень счастлив". Дождавшись глухой ночи, они вынесли из дворца тело. Эсташ снова убедился в незаменимости герцога: именно тот придумал переодеть Лазара в нарядный костюм и парик и надвинуть шляпу ему на глаза, а затем вытащить из комнаты под руки, ни от кого не таясь. Сам Эсташ без затей завернул бы его в простыню, но герцог справедливо указал, что если их кто-то увидит, то запомнит странное зрелище - двух кавалеров, несущих тяжесть, - в то время как гуляки, которые тащат своего вусмерть упившегося приятеля, ни у кого не вызовут подозрений. Возможно, герцог был именно тем человеком, который нужен Эсташу, и они могли бы быть счастливы, если бы только Эсташ мог полюбить его или хоть почувствовать настоящую страсть. Но он не мог и даже в темных и теплых речных водах не почувствовал ничего, кроме механического возбуждения. Когда они спустились к реке, небо уже начало светлеть. Они не нашли достаточно тяжелых камней, чтобы утопить труп, поэтому оставалось только пустить его вниз по течению. Герцог взял Лазара за плечи, Эсташ – за ноги, и так они пробрались сквозь камыши и зашли на глубину. - Здесь, – решил герцог и отпустил ношу. Эсташ следил, как течение уносит тело. Оно как-то странно лежало в воде: голова выше, чем ноги. Лазар как будто хотел сесть или просто приподнялся, чтобы в последний раз увидеть хозяина. Лицо у него было умиротворенное и сильно постаревшее. Наконец его поглотила предрассветная темень, но Эсташ не чувствовал себя освободившимся. Они уже выбрались на мелководье, когда он вдруг спохватился и кинулся назад, ломая камыши и поднимая веер брызг. - Стойте! Надо вернуть его! - Доже! – закричал ему вслед герцог. – Вы что, окончательно рехнулись? Зачем его возвращать? - Нельзя бросать его в реку вот так просто! Надо вбить ему в сердце осиновый кол. Или хоть надеть крестик и прочитать молитву. Эсташ бросился в воду и в самом деле хотел плыть за мертвецом. Герцог догнал его, поймал за ногу и потянул к берегу. - Да подождите вы, сумасшедший! Вы не догоните его, только сами потонете! Борясь, они едва не утопили друг друга, но наконец герцог нащупал дно, уперся в него ногами, точно якорем, и так смог удержаться сам и заодно удержать бьющегося Эсташа. - Доже, опомнитесь. Какой еще осиновый кол? Зачем крест? - Он сказал, что вернется. - Не вижу, каким образом ему это удастся. Через несколько дней он будет плавать в Северном море. Успокойтесь, мой друг. – Герцог обнял Эсташа и прижал его лоб к своему плечу, и тот было затих, но, стоило герцогу погладить его по спине, вдруг дико закричал и рванулся. - Что это?! Чьи это руки под водой?! - Мои, Доже, мои! Это я вас обнимаю. – Но страх оказался заразителен, и герцог скоро тоже дернулся от ледяного прикосновения к ногам, причиненного в реальности, скорее всего, каким-нибудь мелким течением. Они выбежали на берег, упали бок о бок на росистую траву и только тогда немного успокоились. К тому же, светало – стремительно и неотвратимо. Ночь прошла, и стало как-то легче на душе. В Сен-Клу прибыли магистраты, уполномоченные вести расследование: президент де ла Ревельер, генеральный прокурор д’Эган и несколько советников парламента. Король хотел еще присовокупить к ним священника отца Лактанса, который занимался расследованием похожих случаев в Руасси-ан-Бри и потому мог быть полезен, но его отговорил Мазарини: «Не стоит, ваше величество. Я всю жизнь считал отца Лактанса образцом здравомыслия, но, когда он вернулся из Руасси и поделился со мной своими соображениями, мне показалось, что он лишился рассудка, или, по крайней мере, что суеверия приобрели слишком большую власть над ним». В общем, от отца Лактанса отказались. Но одно неожиданное лицо, не принадлежащее к судейской корпорации, все-таки затесалось среди магистратов, и это был Луи де Лоррен, виконт де Марсан. Месье принял их всех приветливо, но весьма официально – сидя в величественном кресле под балдахином в окружении своего двора. - Добро пожаловать, господа. Надеюсь, вы все довольны тем, как вас встретили и разместили, и никакие неудобства не будут отвлекать вас от важнейших задач, поставленных перед вами его величеством моим братом. Если же я чего-то не предусмотрел, и вы в чем-то нуждаетесь, прошу сказать об этом без стеснения. - Милости вашего высочества превосходят во много раз наши скромные заслуги, – ответил президент Ревельер, – но осмелюсь злоупотребить вашей добротой и попросить предоставить нам помещение, где мы могли бы работать и собираться для совещаний. Проезжая через парк, я смог заметить – хоть окружающие красоты почти ослепили меня, – несколько павильонов. Попросил бы ваше высочество предоставить нам один из них, самый скромный, если, конечно, слово «скромный» подходит для описания хоть чего-то в этом земном раю. Было бы также уместно, если бы помещение, которое вам будет благоугодно выделить под наши нужды, не было окружено купами деревьев или кустов, чтобы никто не мог незамеченным подобраться к окнам и подслушать. Месье едва заметно улыбнулся. - При моем дворе подслушивают только чужие любовные тайны, президент. Едва ли ваше расследование кого-то заинтересует. Но вы можете сами выбрать в парке павильон, который вам подходит, и он ваш. Еще какие-нибудь пожелания, господа? Это все? В таком случае, полагаю, вы можете приступать к своей миссии. Кстати, представляю вам шевалье де Лоррена. Насколько мне известно, он единственный, кто может что-то поведать об интересующем вас деле. Впрочем, в Сен-Клу ни у кого нет от вас секретов. Можете задавать вопросы кому угодно, даже мне. Неискушенные в придворном обхождении магистраты не смогли скрыть любопытства при виде шевалье, который по знаку своего покровителя выступил вперед, и простодушно вытянули шеи. Так вот он каков. Ну и ну. Они остолбенели от юности фаворита, от его несравненной красоты (которую не портило даже то, что во время своих охотничьих вылазок шевалье покрылся темным загаром) и в особенности от того, что бриллиантов на нем сейчас было больше, чем у всех их жен, дочерей и содержанок, вместе взятых. Виконт де Марсан тоже внимательно смотрел на своего брата, который, согласно суровым правилам майората, должен был быть никем. Сейчас он, впрочем, был хуже, чем никем. Подумать только, каким способом ему приходится поддерживать свое положение, да еще с такой оглаской, практически на виду у всех. Стыд и срам. «Мы никак не можем этому помешать, – сказал отец, – если даже король и Мазарини не могут». Опомнившись, президент Ревельер попросил шевалье уделить им время – сейчас или когда это будет удобно сиятельной персоне. Шевалье ответил, что не имеет неотложных дел, и уединился с президентом, генеральным прокурором и советником Дезиссаром для дачи показаний. Достойные оффисье расспрашивали его битых два часа, а потом еще шевалье пришлось прочитать свои показания и поставить подпись. С допроса он вышел в изрядном раздражении и пожаловался Месье: - Ну и болваны. О чем они только меня ни спрашивали. Сколько шагов я пробежал? Сколько времени я прятался в камышах? Можно подумать, я все считал и записывал! И если бы я даже мог ответить, что им дали бы эти поразительные сведения? С такими следователями можно закрывать лавочку, немного они нарасследуют. А уж мой бедный братец даже дырку в собственной заднице не найдет, не то что волка. Последние слова были предназначены главным образом для ушей виконта де Марсана, который как на грех оказался поблизости. И, надо сказать, стрела достигла цели. Виконт не догадался облечься в броню из безразличия и отреагировал так, как, должно быть, привык реагировать на подначки брата: - Искать дырку в заднице – это твое ремесло, Филипп! Ответ был бы не лишен известной меткости, не прозвучи он во всеуслышание, да еще прямо в присутствии герцога Анжуйского. Осознав, что ляпнул, виконт сделался малиновым. Воцарилась драматическая тишина. - Называя искусство «ремеслом», виконт, – молвил наконец Месье, – вы оскорбляете его преданных служителей. Шевалье радостно заржал, запрокинув голову. - Ох, монсеньор, вы бесподобны! Месье с улыбочкой взял его под руку и увлек прочь, не удостоив виконта даже взглядом. А тот, одновременно возмущенный и униженный, долго смотрел им вслед. Кавалеры Месье, ставшие свидетелями этой сцены, повеселились не меньше шевалье. - Бедный виконт, бедные господа судейские, – вздохнул герцог де Марсийяк, промокая веселые слезы платочком. Все его движения были рассчитаны и аптекарски точны, чтобы не размазать сурьму под глазами. – Чем они провинились перед его величеством, что он решил сослать их к нам? - Держу пари, их расследование не затянется надолго, – заметил Эсташ. Он решил, что сейчас самый подходящий момент, чтобы как бы между прочим известить общество об исчезновении Лазара (вдруг кто-то обратит внимание и начнет интересоваться?), и добавил: – Они сбегут, как, знаете ли, сбежал на днях мой слуга. Я с большим интересом следил за его внутренней борьбой, но он, кажется, так и не смог примириться с тем, что происходит здесь. - Этот диковатый тихоня, который вечно в черном? – спросил герцог де Креки. – Так он сбежал от вас? Ну, не велика потеря: очень уж этот малый был странный, между нами говоря. Я все удивлялся, на что он вам сдался? - Он был отличным камердинером, – Эсташ подпустил в голос сожаления. – Я без него как без рук. Виллькьер де Шаррель вдруг подсел на каменную скамью, на которой расположился Эсташ, и на секунду вкрадчиво накрыл его руку своей, что на языке Сен-Клу и Пале-Рояля означало приглашение к конфиденциальному разговору. - Милый Доже, если вас действительно покинул камердинер, это большая удача для нас обоих. Я могу дать вам одну рекомендацию. Чудесный, чрезвычайно даровитый юноша, умеет все, что вам нужно, и даже более того. От меня, представьте себе, требуют, чтобы я выгнал его, так что я буду счастлив, если он не уйдет далеко. Надеюсь, вы не станете очень уж строго следить за его нравственностью? - Не думаю. Но, может статься, я буду нагружать его работой, и у него совсем не останется времени на бывших господ… - Ах, так! А если я шепну монсеньору, что вы обманываете его с лакеем? - А если я шепну графу де Варду? Виллькьер упал спиной на скамью, как дуэлянт, получивший роковой укол. - Туше. Я в ваших руках. Любое ваше желание, только пощадите. - Ну и дубина этот Марсан, – прокомментировал президент Ревельер, когда ему позднее донесли об инциденте, и обратился к своим коллегам со следующим внушением: – Вы уже, вероятно, заметили, что тут распространены очень странные нравы. Так вот, какими бы странными они ни казались нам, мы должны держать себя в руках. Помните, господа, что его величество ожидает от нас величайшей деликатности. Нравы были не просто странными. Они вполне подходили под уголовную статью, озаглавленную: «Преступления против естества», о чем уважаемые следователи, будучи юристами, никак не могли забыть. Некоторым из них уже доводилось отправлять на костер лиц, виновных в оных преступлениях. Сейчас же приходилось взирать на все это непотребство с невозмутимым выражением лица, а греховодники, зная о своей неприкосновенности, нимало не стеснялись. Месье милостиво дозволил магистратам присутствовать на спектаклях, балах, концертах и других увеселениях. Не то чтобы он жаждал их общества, но считал своим долгом проявлять к ним внимание, раз уж король просил принять их хорошо. Магистраты, со своей стороны, не стремились развлекаться в теплой компании содомитов, но не смели пренебрегать приглашениями его высочества, и после дня трудов для них начинался вечер пыток. Они, конечно, пытались быть настолько светскими, насколько возможно. Однажды щеголеватый советник Дезиссар решился принять участие в танцах. На середине куранты он обнаружил, что танцует с переодетым мужчиной, и это открытие так потрясло его, что он впал в сильнейшее душевное расстройство, чуть ли не заболел и сообщил Ревельеру, что, увы, чувствует себя не в силах выполнить задачу, возложенную на него его величеством. Ревельер был вынужден отпустить его. Остальные следователи держались молодцами и сплотили ряды. Все они считали своим особым долгом охранять нравственность виконта де Марсана, который был юн и хорош собой (хотя его незатейливая миловидность, конечно же, не шла ни в какое сравнение с порочной красотой его брата), и старались никуда не отпускать его одного, а генеральный прокурор жил в соседней комнате и по ночам заглядывал к виконту, дабы убедиться, что все в порядке. Само же следствие шло не особенно успешно. Ревельер лично поговорил с маркизом д’Эффиа. Тот принял его в постели, поскольку был только что разбужен, несмотря на то, что стоял уже полдень (и несмотря на то, что Ревельер заблаговременно договорился с ним о даче показаний, и был назначен точный час). На столике рядом с кроватью красовался завтрак маркиза – кусочки чего-то прозрачного и студенистого (Ревельер не мог даже понять, что это – мясное блюдо или, скажем, десерт). Эффиа деликатно брал их двумя пальцами, обмакивал в красную подливу и не столько ел сам, сколько вкладывал в пасть собачонке, которая лежала в его постели на соседней подушке. Впрочем, будучи широкой натурой, он любезно предложил угощаться президенту. Отказавшись от чести разделить завтрак со спаниелем, Ревельер сразу перешел к делу. Сначала Эффиа сам, без наводящих вопросов, рассказал ему, как слышал волчий вой, наполнивший его душу неизъяснимым ужасом. Впрочем, он теперь уже не уверен, что вой был именно волчий, поскольку друзья стали убеждать его, что это могла быть ночная птица. Ревельер кивнул писцу, чтобы отметил эту часть показаний, и спросил, были ли свидетели происшествия. Эффиа назвал графа де Варда. Затем президент аккуратно, стараясь не вызвать подозрений, стал расспрашивать его о переписке, которую он ведет. Эффиа ответил, что ненавидит писать письма и в последнее время никому не писал, кроме своих управляющих. Так как спросить его напрямую о письме, обгорелые обрывки которого были найдены в Париже, было невозможно, пришлось удовлетвориться этим ответом. На вопрос, выезжал ли он за последний месяц в Париж, Эффиа ответил отрицательно, указав, что все это время он провел в Сен-Клу вместе с Монсеньором. Разумеется, весь допрос сопровождался томными зевками, потягиваниями под одеялом, возней с собачкой, любованием собой в зеркальце и нанесением на молодую, но уже потасканную рожу маркиза всяческих мазей и эссенций. Под конец, как было загодя условлено, писец, папаша Кайо, притворился, будто у него кончилась бумага, и, кротко выслушав выговор президента, попросил господина маркиза одолжить ему пару листочков. Эффиа позволил взять бумагу в своем бюро. В шапке каждого листа был отпечатан герб – насколько можно судить, тот самый. Затем Ревельер попросил о свидании графа де Варда. Тот выдвинул встречное предложение: если господин президент намерен иметь беседу со всеми придворными Монсеньора, то он, Вард, хотел бы, чтобы их с господином Виллькьером де Шаррелем допрашивали вместе. Это, видите ли, сэкономит время следствию, а им с помянутым господином Виллькьером де Шаррелем будет приятно. Ревельер нахмурился: это вообще-то было против всех следственных и судебных правил. Но он не мог обращаться с этими молодчиками как с подозреваемыми. Приходилось делать вид, что они всего лишь свидетели, которые беседуют с ним добровольно и из одной только любезности. В общем, президент пошел навстречу. Войдя в условленный час в апартаменты графа де Варда, Ревельер застал обоих свидетелей в разгар бурной ссоры. Насколько он понял, речь шла об увольнении виллькьеровского лакея, но осталось загадкой, почему столь тривиальный повод вызвал такую бурю страстей, со слезами и театральными пощечинами. Слава богу, с появлением магистрата и писца эти двое притихли и расселись в чопорных позах на разных концах дивана. Но по ходу допроса гнев, очевидно, мало-помалу оставлял их, и они незаметно сближались все больше, пока не оказались плечом к плечу, ладонь Варда не опустилась на виллькьеровскую коленку, а рука Виллькьера, в свою очередь, не накрыла ее. На их безымянных пальцах мерцали одинаковые кровавые карбункулы в одинаковой оправе. Вообще в их костюмах было множество одинаковых деталей: пуговицы на камзолах, банты на плечах, перевязи, рисунок на чулках. Видимо, это что-то значило на их сучьем языке, но Ревельер даже думать не желал, что именно. Немедленно выяснилось, что Эффиа солгал. Недели две или три назад он ездил в Париж в компании с этой парочкой и провел там три дня и две ночи. Почуяв жареное, Ревельер принялся расспрашивать подробнее и наконец заставил Варда вспомнить, когда случилась эта поездка. По времени она как раз совпала с предполагаемым убийством девушки. - Как же вы проводили время в Париже? – полюбопытствовал президент, стараясь не выдать азарт ищейки. – Будьте добры, господа, вспомните все, вплоть до мелочей. Этим вы очень поможете мне. Но молодые люди не могли ничего вспомнить. Кажется, они были в театре два раза… или три. В каком? Ах, в театре Марэ и у Итальянцев. Нет, ничего подобного, в Марэ и в Бургундском отеле. Навещали графа де Гиша, который болен. Это было на второй день или на третий. Играли в карты в одном забавном подвальчике на Королевской улице. Вздохнув, Ревельер решил зайти с другого конца. - Где вы жили в Париже? У вас есть собственные дома, или вы остановились в гостинице… или, может, сняли дом? Ответом ему было недоумение: какие еще гостиницы, если у них есть апартаменты в Пале-Рояле? - И маркиз д’Эффиа тоже обыкновенно живет в Пале-Рояле? - Естественно. Ну что ж. Если кто-то из этих молодчиков снял тот дом на улице Нев-Сен-Поль для своих грязных целей, сам он не признается. - Итак, вы приехали одной компанией, вместе остановились в Пале-Рояле… Можно ли, стало быть, утверждать, что на протяжении всех этих трех дней в Париже маркиз д’Эффиа не разлучался с вами? - Разумеется, как человек воспитанный, иногда он покидал нас на какое-то время, – ответил Виллькьер. Ревельер по наивности не сразу понял, о чем идет речь, и продолжал допытываться, но добился только еще более туманных слов Виллькьера о том, что у них с Эффиа разные увлечения. Что же это за увлечения, не отставал президент, и в чем разница. - Разница в том, что мы увлекаемся друг другом, – снизошел наконец Вард, – а Эффиа – своей собачкой. У президента отвалилась нижняя челюсть. - Господь всемогущий! – не удержался папаша Кайо. – Бедная скотинка! Она же такая крошечная… Вард и его дружок зашлись в визгливом хохоте. - Купились! – обрадовался Вард. – Об Эффиа и его собачке шутят все, кому не лень, но, черт побери, оказывается, и такая очевидная шутка может иметь успех! Эффиа, будучи приперт к стенке на предмет того, что он все-таки ездил в Париж, нимало не смутился, ответил, что совсем забыл об этом, – и захлопал глазами, считая инцидент исчерпанным. - Попросил бы вас, господин маркиз, – не выдержал Ревельер, – впредь напрягать свою память. То, что является простой забывчивостью в светской беседе, в более официальных обстоятельствах может быть признано сокрытием фактов от правосудия. - Официальные обстоятельства? Правосудие? Как считаешь, Бобо, не пора ли нам вызвать нашего поверенного в делах? А то нас, кажется, уже судят, а мы ни сном, ни духом. Я понимаю, малыш, тебя трудно назвать большим правоведом, но скажи мне с позиции здравого смысла: как по-твоему, имеют они право так поступать с нами? И так вели себя все эти сукины дети, без исключений: путались в показаниях, забывали все на свете, шутили шутки или отказывались отвечать. Президент де ла Ревельер не знал, как с ними быть. Он привык работать в совсем других условиях. Лица, которые представали перед судом Ла Турнель, обычно успевали предварительно посидеть в Консьержери[1], а то и побывать в застенке, что волшебным образом улучшало их память и вызывало желание сотрудничать со следствием. Эти же бессовестные щенки при малейшем давлении надменно спрашивали, совсем как Эффиа: «Должен ли я обратиться к своему поверенному?» или даже: «Должен ли я сообщить о ваших подозрениях монсеньору?» Между тем на каждом из них клейма было негде поставить. И Эффиа был еще не самым подозрительным из них. Виновным мог оказаться кто угодно, или все сразу. В чьем прошлом ни покопайся, за каждым обнаруживалось множество темных делишек. Взять хоть Доже де Кавуа – юношу с красивым лицом и чрезвычайно некрасивой биографией. Эсташа не беспокоили очень долго. Он даже начал думать, что следствие вовсе не заинтересуется им, но все-таки его вызвали, причем, как водится, паж Паво постучал в его дверь с известием, что президент де ла Ревельер просит уделить ему несколько минут, ровно в тот момент, когда Эсташ заперся с герцогом. К счастью, они не раздевались. Поправить одежду и застегнуть кюлоты было секундным делом. Но Паво все равно догадался, что происходило в этой комнате, и расплылся в сальной улыбочке, поэтому Эсташ, убегая к следователям, снял с пальца и опустил во влажную ладошку мальчика кольцо и попросил не болтать. Паво понимающе кивнул, но убраться не спешил. Оглянувшись, Эсташ заметил, что он по-прежнему маячит на пороге, по-кошачьи обтирая спиной и боком косяк. Надо думать, любопытство пажонка пробудил герцог, который все еще оставался в комнате. Эсташу это не понравилось, но он не решился прогнать Паво, потому что ссориться с ним теперь было себе дороже. У него было время продумать, как отвечать на вопросы следствия и как держать себя, поэтому в кресло перед президентом де ла Ревельером сел типичный придворный герцога Анжуйского: безмятежный взор, улыбка, в одно и то же время любезная и вызывающая, локон парика, рассеянно накрученный на палец. - Будьте любезны, господин Доже, расскажите, при каких обстоятельствах погиб ваш отец? - Я могу рассказать об этом только с чужих слов, президент: у меня от волнения случилась ужасная горячка, я едва остался жив и ничего не помню, – предупредил Эсташ, но все-таки рассказал, четко, ясно, ровным голосом. - По-видимому, смерть отца не слишком опечалила вас. Вы даже не носите траур. - У нас с отцом были не самые лучшие отношения. Он был ко мне суров и не всегда справедлив. - Редкий сын так откровенно признается в этом. - Это не бог весть какой секрет. Вы без труда узнали бы правду и потом стали бы допытываться, зачем я скрываю неприязнь, существовавшую между мной и отцом. - Не кажется ли вам, что обстоятельства смерти вашего батюшки напоминают покушение на жизнь шевалье де Лоррена? - Об этом судить не мне. Как я уже сказал, я не помню, как погиб мой отец, но об этом рассказало большое число свидетелей. Что до шевалье, то о покушении на него я знаю только из его собственного рассказа. Достаточно ли этого, чтобы делать выводы? - Вы считаете, что рассказу шевалье не следует верить? - Не знаю. Не думал об этом. Это ваша забота, а не моя, президент. - И все-таки, вы никогда не задумывались об этом странном совпадении: везде, где появляетесь вы, следом появляется чудовищный волк и уносит хотя бы одну человеческую жизнь? - О. Прямо-таки везде? В Сен-Клу, в Шевенкуре… где еще? - В Руасси-ан-Бри некоторое время назад находили обезображенные тела, имеющие несомненное сходство с теми, над которыми надругался волк. - Я провел в Руасси-ан-Бри всего один день, и за это время там никого не убили, насколько мне известно. - Зато вы успели принять участие в кощунственном ритуале, закончившимся явлением некоего демона, которого свидетели описывают как получеловека-полузверя. - Я полагал, что мы с друзьями признаны невиновными по этому делу. - Позвольте старому законнику поправить вас, господин Доже. Установить виновность или невиновность может только суд. Над вами суда не было, его величество просто прекратил следствие. Это называется не «признаны невиновными», а «помилованы до суда». - Это меняет дело? - Весьма существенно. Когда мы говорим о чье-либо невиновности, это значит, что преступления не было вовсе или оно было совершено иным лицом. Тот, кто был помилован, может быть как невиновен, так и виновен. - Ах, увольте, у меня начинает болеть голова от этой казуистики. Никакого демона в Руасси-ан-Бри нам не явилось. Это был просто ярмарочный фокус, который невежественные девки приняли за чистую монету. Спросите других свидетелей, хотя бы графа де Гиша. - В каких отношениях вы состоите с маркизом д’Эффиа? - В обыкновенных приятельских. У нас нет любовной связи, если вы об этом. - Вы когда-нибудь состояли с ним в переписке? - Нет. - Ни разу не получали от него писем? - Говорю же вам, нет. - Маркиз д’Эффиа не посещал вас в Шевенкуре? - Нет. - Вы не встречались с ним в Париже этим летом? - Нет. Ума не приложу, отчего вы вдруг стали спрашивать об этом. Ответив, наконец, на все вопросы, из которых часть была ожидаемыми и логичными, а часть, напротив, весьма странными (например, так и осталось неясным, зачем его столь настойчиво расспрашивали об отношениях с Эффиа), Эсташ вернулся к себе. Он полагал, что герцог уже ушел, устав ждать, но тот был на месте – полулежал в кресле в изломанной позе, с искаженным лицом. Такие лица Эсташ до сих пор видел только у жертв волка и попятился от порога, открыв рот в безмолвном крике. Но в следующую секунду он рассмеялся с облегчением, рассмотрев между раздвинутых коленей герцога кудрявую головку Паво.