Стеклянный замок лунного короля

Когда Рон в следующее воскресенье аппарирует к дому Лавгудов, в одной руке у него — плетеная корзинка с разными вкусностями от миссис Уизли, а в другой – волшебные шахматы. Он и сам не знает, почему снова пришел в этот наводящий тоску дом. Не потому ведь, что обещал Луне позаботиться об ее сумасшедшем отце? Или потому? А еще… Он просто не может снова бросить кого-то в трудную минуту. Это кажется очередным предательством. Даже если «кто-то» — неприятный лично ему мистер Лавгуд. Ксенофилиус Лавгуд. Ксено. Рон стучит в дверь. Вроде бы даже орел с дверного молотка смотрит на него с чуть меньшей ненавистью, чем в прошлый раз. Ну, хоть какой-то прогресс! И дверь распахивается значительно быстрее. Его здесь ждали? Рона уже давно никто по-настоящему не ждет, разве что мама. Открывший дверь хозяин дома кажется не менее удивленным, чем стоящий на пороге гость. («Не ждал», — понимает Рон и – Мерлин знает почему – начинает испытывать странную неловкость, как будто всерьез обманул чьи-то ожидания.) — Добрый день, сэр. — Вы полагаете? – светлые брови Ксенофилиуса Лавгуда удивленно взлетают вверх, а губы поджимаются, выражая крайнюю степень сомнения. – Мне он не показался особенно добрым. Стоящий на пороге Рон оглядывается через плечо: день как день. С утра были тучи, сейчас проклюнулось робкое солнце. К вечеру может собраться дождь. День как день. — Проходите, не стойте на пороге. Чаю? Рон кивает. Чай и шахматы – такова намеченная на сегодня программа. К маггловскому чаю в пакетиках отлично идут вкусности от Молли Уизли: пирожки с мясом, шарлотка с яблоками и нежнейшие безе по рецепту прабабушки Прюэт. Фокус с безе заключается в том, что в каждое из них вложена записочка с пожеланием. Рону сразу выпадает «Удачи!» и «Победы во всем», а мистеру Лавгуду… не выпадает ничего. Он долго и недоверчиво пережевывает воздушную хрупкость корочки и сладкую вязкость сердцевины, которая, как ни странно, не таит в себе никаких волшебных сюрпризов, чего на памяти Рона не случалось вообще ни разу. Разумеется, Рон немедленно требует повторить эксперимент – и снова хозяину дома выпадает пустышка. Никаких пожеланий, никакого волшебства. — Еще одну! – настаивает Рон, упорно отказываясь верить в происходящее, но Ксенофилиус только качает головой. — Простите, я не очень люблю сладкое. Чай они допивают в неуютном молчании. В истории с предсказаниями Рону видится что-то категорически неправильное: как будто сама Судьба отвернулась от Ксенофилиуса Лавгуда, забрав у того свою поддержку и незримую магию. И хотя у Рона имеется куча причин не слишком доброжелательно относиться к отцу Луны, он понимает, что отдал бы многое, лишь бы в одном из маминых безе все же обнаружилась проклятая бумажка. Потому что… Потому что тогда, по справедливости, и Рону не полагается никаких поблажек. Потому что он тоже должен платить по счетам. Когда молчание становится попросту невыносимым, а чай успевает вконец остыть, Рон вспоминает про волшебные шахматы. — Вы играете, Ксенофилиус? На тонких бледных губах мистера Лавгуда проступает слабое подобие улыбки. — Когда-то… давно. — Сыграем? — Если вы настаиваете. Рон настаивает. Нужно найти нечто, что сделает их воскресные встречи менее невыносимыми. Квиддич совершенно точно отпадает. В морщерогих кизляках Рон не силен. Остаются шахматы. Однажды Рон сделал для себя очень интересный вывод: хочешь узнать о человеке побольше – сыграй с ним в шахматы. Вот сам Рон, садясь за шахматную доску, начинает чувствовать себя полководцем, посылающим в бой войска. В нем просыпается стратег и аналитик, откуда-то вдруг всплывают решительность и воля, а еще – убежденность в собственной правоте и умение командовать. Луна — та вообще не играет в шахматы. Она рассказывает им сказки, и фигурки разыгрывают ее истории в лицах. Смотреть можно бесконечно, но к настоящим шахматам это не имеет никакого отношения. Гермиона… Гермиона играет так, как будто не очень-то доверяет самой себе. Для Рона подобное поведение стало открытием века: умница-Грейнджер, которая, оказывается, умеет в чем-то сомневаться. Потом он понял: в волшебных шахматах ее смущает то, что они живые. Каждый раз, когда надо отдать команду об уничтожении фигуры противника, Гермиону начинают терзать морально-этические дилеммы. С маггловскими шахматами такого никогда не происходит. Гарри играет совершенно безбашенно. Его захватывает процесс. Он кричит, страстно лупит кулаком по столу, если случается проиграть, запускает пальцы в свою лохматую шевелюру, точно вот-вот выдернет из нее клок-другой. Его ходы часто бывают рискованными, но иногда все же приводят к неожиданному выигрышу, чему Поттер удивляется обычно больше всех. Мистер Лавгуд играет… совсем нестандартно. Он никогда не отдает приказов – только просит. О чем-то шушукается с фигурами, прежде чем сделать ход. Галантно просит Королеву: «Не изволите ли, миледи?» Услышав «Шах!», бросается успокаивать Короля: «Держитесь, ваше величество!» К Слону обращается учтиво: «Ваше высокопреосвященство!» К Коню: «Сэр Конь!» Пешки у него: «Солдатики, поднажмите!» Только ладьи он двигает спокойно и безэмоционально, они для него просто башни. Глупо разговаривать с элементами архитектуры. Первую, пробную партию Ксенофилиус с ходу проигрывает: держится неуверенно, отменяет уже сделанные ходы, нервно хрустит сцепленными в замок пальцами. (А ведь ему выпало играть белыми.) Рон даже с грустью думает, что явно погорячился с шахматами: вряд ли подобное времяпрепровождение сможет доставить радость хоть кому-то из участников. — Простите, — говорит он в конце, после того, как на слове «мат» Ксенофилиус закрывает глаза и начинает медленно массировать виски подушечками бледных тонких пальцев. – Мне не стоило приносить их сюда. И собирается складывать доску. — Постойте, Рон. Может быть, попробуем еще раз? Почему-то Рону кажется, что мистер Лавгуд принял очень важное решение, которое весьма условно связано с шахматами. Ксенофилиус откидывает со лба белые, похожие на пух волосы, решительно снимает с бюста Ровены Рэйвенкло странный агрегат и надевает себе на голову. — Вы позволите? — Мерлина ради! – бросает Рон, с изумлением следящий за этими загадочными манипуляциями. Подумаешь! Слуховые рожки… то есть сифоны для мозгошмыгов. Все-таки психи бывшими не бывают. Мистер Лавгуд поправляет весьма потрепанные крепежные ремешки и усаживается обратно за доску. — Ваши – белые, — говорит он Рону и что-то шепчет на ухо черному Королю. Тот согласно кивает. Потом Ксенофилиус проводит подобные собеседованиями со всеми остальными фигурами, кроме ладей и пешек. Потом… Рон решает обрушить на противника свой любимый королевский гамбит, который по плану должен перетечь в стремительный эндшпиль, поскольку сил на изящный выход из ситуации у Лавгуда явно недостаточно. Однако тут он кардинально ошибся: черные предлагают встречную жертву пешки и разыгрывают совершенно неожиданный миттельшпиль, загоняя белых в позицию, которую нельзя охарактеризовать ничем, кроме ругательного слова «цугцванг». — Мат, — сообщает сам себе обалдевший Рон, когда белый король падает под небрежным ударом меча черной пешки. И не сдержавшись добавляет от души: – Твою ж мать! На губах его противника сияет до неприличия солнечная улыбка. — Хорошая штука, — уважительно говорит мистер Лавгуд, стягивая с головы странное приспособление со слуховыми рожками. – Нужно будет придумать ему правильное название.