Стеклянный замок лунного короля

В пятницу с утра над городом висят черные тяжелые тучи. Ветер порывистый и холодный, голову словно стискивают чьи-то жесткие ладони. Кажется, собирается гроза. Гроза в середине ноября. Вот ведь! «Люблю Англию», — мрачно думает Рон, спеша укрыться от безумного ветра в надежном тепле магазинчика «Волшебные вредилки Умников Уизли». Покупателей сегодня явно будет немного: погодка из серии «Охотник на нечисть оборотня из дома не выгонит». Но это и к лучшему: можно вздремнуть в провислом гамаке, который Джордж повесил именно для таких случаев в самом темном и пыльном углу комнаты, отведенной под склад. Когда Рон хочет спать (вот как сейчас), ему не страшны ни грязь, ни пыль, ни отсутствие приличного освещения. Он попросту хочет спать. И пусть сегодня Джордж сам стоит за прилавком – его очередь. Хватит с братца и того, что Рон с утра пораньше смотался в Лютный за некоторыми не слишком легальными ингредиентами, доставку которых опасно доверять сове. Ингредиенты были доставлены братцу в целости и сохранности, и теперь Рон намеревается от души насладиться вполне заслуженным отдыхом. Кстати, хороший день – пятница! Просто отличный: за ним следует суббота. И, разумеется, воскресенье. Рон ложится на спину, и гамак начинает слегка раскачиваться в совершенно идеальном убаюкивающем ритме. Когда Рон пытался вызнать у Джорджа принцип действия удобного раскачивающего заклинания, тот делал страшные глаза, словно его просили поделиться как минимум секретом создания Философского камня, и отвечал, таинственно понизив голос: «Это магия, братишка!» Гамак раскачивается, веки тяжелеют, дыхание выравнивается. Нет ничего лучше, чем спать, когда за стенами бушует стихия. Гроза там или не гроза… Рон почти проваливается в сон, когда дом до самого фундамента вздрагивает от пришедшегося на него мощного удара. Сначала Рон тоже вздрагивает, вспоминая Хогвартс, рушащийся под заклятиями Волдеморта и его присных, а также огромные валуны, которые бросали великаны. Но потом до него доходит: гроза. Это всего лишь гром. Видимо, молнии лупят прямо в Косую аллею. Стоп. Что там говорила Луна? «Папа ужасно боится грома»? Мордредовы подштанники! В Лондоне гроза. А дома? В голове сразу всплывает картинка: огромная мрачная башня, похожая на шахматную ладью, и испуганный, забившийся в угол человек, оглушенный ударами грома, укутанный в холод своего одиночества. Эти проблемы, безусловно, не являются проблемами Рона. Но… За последнее время он почему-то перестал воспринимать мистера Лавгуда как постороннего. Они вместе пили чай из пакетиков. Играли в шахматы. Разговаривали. Они больше не были чужими, хотя Рон и не посмел бы назвать их странное общение дружбой. «Когда наш дом взорвался, а Пожиратели схватили папу, и он понял, что потерял меня навсегда… Это рушились не стены, а его жизнь. Понимаешь?» Рон не слишком-то понимал, о чем толкует Луна. Гарри бы, наверное, понял. Он всегда все отлично понимал про других людей и их… чувства. Не то что туповатый Рон. Да и не слишком, по правде сказать, тот вслушивался. Но сейчас его почему-то вдруг накрыло понимание. Гроза – это не гроза. Это рушится мир. Мир вокруг тебя, твой мир. И в этом рушащемся мире гибнет единственный близкий тебе человек, твой ребенок, которого ты не смог спасти. Гибнет из-за тебя. Весь август над Англией гуляли грозы… Бедная Луна! Рон почти вываливается из гамака и несется к камину, который во «Вредилках» расположен в главном торговом зале. Есть или нет в зале покупатели и насколько смешно будет выглядеть при этом он сам, бухнувшийся на колени перед камином – это его совершенно не волнует. Его волнует прогноз погоды. Хорошо бы мама оказалась рядом с камином! — Мама! — Ронни, дорогой! Хвала Мерлину, мама здесь. Сидит в кресле и смотрит на волшебные часы. На те, где больше нет стрелочки с надписью: «Фред». — Мама, что у вас там с погодой? — Гроза, дорогой. В ноябре, представляешь? Сверкает – просто ужас. И гром… Рон уже не слушает. Он кидает стоящему за прилавком Джорджу: — Сегодня не жди, беру отгул. Хватает с каминной полки горсть дымолетного порошка и, как был: в джинсах, свитере и кроссовках, даже не накинув мантию или, на худой конец, плащ — шагает в камин, выдохнув: — Нора! Камин Лавгудов к единой каминной сети не подключен. — Ронни, что случилось? Мама взволнована не на шутку. Еще бы! Сначала – дурацкие вопросы о погоде – через камин. Потом – явление младшего сына, встрепанного и слегка невменяемого, посреди неурочной пятницы. — Потом, мамочка, потом! Рон торопливо чмокает маму в щеку и несется к выходу, даже не прихватив зонт и не взмахнув палочкой, чтобы наложить водоотталкивающие чары. Соответственно, в дом Лавгудов он прибывает вымокшим до нитки. Хватило нескольких минут под дождем. Конечно, назвать этот проливень «дождем» может только человек с напрочь отсутствующим воображением, например, братец Перси, а у Рона с воображением все в порядке, вот только работает оно нынче совсем в другом направлении. — Мистер Лавгуд! Дверной молоток стучит настолько громко, насколько это возможно, даже орел, изображенный на нем, проникся важностью момента и отчаянно лупит клювом по проклятой черной двери, но в доме стоит тишина, которую хочется назвать «мертвой». — Ксено, чтоб вас! Тишина. Тогда Рон достает палочку и произносит: — Алохомора! Нехорошо, конечно, врываться таким образом в чужой дом, но ничего, он попросит прощения потом, после. А если дверь не откроется, то – Мерлин с ней! – в дело пойдет старая добрая «Бомбарда». Потому что есть вещи, с которыми лучше не шутить. Дверь поддается. Видимо, в этом доме не боятся незваных гостей и не прячутся от воров. Да и что Лавгудам прятать-то, в самом деле? Новую диадему Ровены Рэйвенкло? Рон взбегает по винтовой лестнице. Первый этаж – кухня. Само собой, там никого нет. Второй – гостиная. Там тоже никого. Третий – спальня Луны, пустота и пыль. Четвертый, самая верхотура, под крышей – спальня хозяина дома. Рон никогда тут не был. И тоже пустота. Но этого не может быть! «Папа никуда не выходит с того времени, как… Совсем никуда, понимаешь?» — Ксенофилиус! Тишина. Только за окном – шум льющейся воды и грозные раскаты грома. — Ксено! Мистер Лавгуд! Тишина. Рон распахивает дверцы старомодного резного шкафа: несколько мантий разных расцветок, брюки, рубашки, аккуратно развешанные на плечиках. Полки с бельем. Никого. Дверь в ванную. Белый унитаз, белая раковина, душ за пластиковой занавеской. Убого, вполне себе по-маггловски. И пусто. Снова в спальню. Что тут еще? Огромная кровать без всякого балдахина, явно купленная в маггловском мебельном супермаркете. Скрыться негде. Никого. Может, все-таки ушел? Сбежал туда, где есть какие-никакие люди? Хотя с этой точки зрения лучше всего подходит все та же Нора. Там соседу были бы всегда рады. Но там его нет. Очередной удар грома сотрясает черную башню от основания до крыши. Проклятая гроза бьет прицельно – в самую высокую точку довольно плоской местности. Затем наступает мгновение тишины. И в этой тишине Рон слышит стон. Тихий, отчаянный стон. Из-под кровати. Кровать не высокая и не низкая, обыкновенная, самое то, чтобы под ней мог спрятаться, скажем, ребенок. Или даже крупная собака. Но взрослый мужчина, хоть и не слишком атлетической наружности?.. Почувствовав, как что-то сжалось в груди, Рон лезет под кровать. Он там: лежит, свернувшись в клубок, подтянув к подбородку коленки. Его даже можно было бы не заметить в полумраке, что сейчас из-за грозы окутывает комнату, да с освещением под кроватью и в яркий, солнечный день не очень… Видны только белые волосы, разлитые по полу лунным пятном, светлая тряпка (по-видимому, ночная рубашка), скомканная вокруг тела, и голая узкая ступня почти перед самым носом Рона. Рон не зажигает «люмоса», чтобы не напугать Ксенофилиуса еще больше, только тихонечко говорит: — Эй! — Луна!.. Луна… Луна… — слышит он в ответ. – Не трогайте мою дочку, пожалуйста… Я отдам… отдам… отдам вам Гарри Поттера… Он здесь… здесь… здесь… в моем доме… Сколько раз с тех пор, как Луна Лавгуд попросила приглядеть за ее отцом, Рон вспоминал день, когда их так отвратительно сдали прихвостням Волдеморта. И в душе, где-то очень глубоко внутри, не мог отделаться от чувства праведного негодования. Все-таки мистер Лавгуд оказался предателем. Он готов был лишить магический мир единственной надежды, ради призрачного обещания свободы для Луны. Он готов был сменять три жизни на одну. Он был самым настоящим предателем, этот мистер Лавгуд. Нет, Рон прекрасно понимал и про любовь к ребенку (хотя своих детей у него не было и, по всей видимости, никогда не будет), и про единственного оставшегося в живых родного человека, и про то, что своя рубашка, традиционно, ближе к телу, чем абстрактный мир во всем мире. Рон понимал. Но так и не смог простить. Он играл с мистером Лавгудом в шахматы, пил чай, говорил о разном — и не прощал. А тут… — Луна… Луна… Луна… Возьмите меня, возьмите все, что у меня есть… Луна… Луна… Не трогайте мою девочку… Это даже не крики, так, тихое поскуливание, будто щенок баюкает раздробленную кем-то лапу. — Луна… Луна… Рону кажется, что у него сейчас, немедленно разорвется сердце. — Мистер Лавгуд! Это я, Рон. Его не слышат. — Луна… Луна… Вытащить наружу? Нет, никак. Выйдет слишком унизительно и болезненно. А применять магию почему-то не хочется. Это даже кажется абсолютно неправильным. И Рон делает единственное, что приходит ему в голову – сам лезет под кровать. Должно быть, со стороны подобный поступок выглядит смешно и абсолютно нелепо. За последний год Рон здорово вытянулся и раздался в плечах, да и мышечной массы слегка поднабрал. Как говорит, улыбаясь, мама: «Заматерел». А под кроватью места совсем-совсем немного. Но в комнате нет никого «со стороны», а Рону очень нужно сейчас попасть под эту мордредову кровать. И он лезет, благословляя отсутствие такой неудобной штуки, как мантия. Наконец удается втиснуться, собрав на себя остатки пыли и паутины, которой тут, по всей видимости, довольно много, на локтях подобраться поближе к сжавшемуся в комочек Ксенофилиусу, притянуть его к себе, обнять, как когда-то во время их бегства по лесам обнимал испуганную Гермиону: без страсти и даже без любви, с одной только целью – утешить, поделиться живым человеческим теплом. — Луна… Луна? – дрожащие пальцы Ксенофилиуса, скользят по лицу Рона, точно пальцы слепого, который познает мир на ощупь: кто ты? зачем ты здесь? — Это Рон, — тихо, чтобы не напугать еще больше, отвечает Рон. – Вот, решил заглянуть в гости. Шутка получается так себе, но и ситуация, в целом, далека от идеала… — Рон? Кажется, замутненное страхом и угрызениями совести сознание мистера Лавгуда начинает потихонечку возвращаться к реальности, но в это время на дом обрушивается очередной удар грома, человечек в руках Рона вздрагивает, пытаясь снова сжаться в комок, и заводит свою старую песню: — Луна… Луна… Луна… Рон устраивается поудобнее, укладывает голову Ксенофилиуса к себе на плечо (не на полу же ей лежать, в самом деле), поправляет седые волосы, чтобы не лезли в рот и в нос, правой рукой плотнее прижимает к себе дрожащее костлявое тело и закрывает глаза. Гроза – дело не быстрое.