Стеклянный замок лунного короля

Молли печет торт. Самый настоящий праздничный торт, украшенный надписью: «С днем рождения, Ксено!» И целой россыпью свечей. Сколько на самом деле должно быть свечей, никто не знает, даже Луна, у которой Рон и выпытал информацию о дне рождения ее отца. «У нас не принято было считать прожитые годы. Это ведь совсем не важно, понимаешь?» Рон, само собой, не понимает. Как можно не знать, сколько лет твоему отцу? Или матери? Впрочем, это далеко не единственная странность семьи Лавгуд, поэтому он уже и не особенно расстраивается. Подумаешь, количество прожитых лет! В определенном возрасте все, кто старше тридцати – глубокие старцы. Вроде твоих собственных родителей. Еще совсем недавно Рон совершенно спокойно говорил «старик Ксено». А теперь у него отчего-то не получается. После той самой грозы, во время которой они лежали, обнявшись, под кроватью. Вполне понятно, что в этих объятиях не было ни намека на секс, только желание помочь, защитить, спасти. Заразился от Поттера комплексом героя? Не смешно. Так и заснули, когда гроза пошла на убыль, а раскаты грома стали потихонечку растворяться где-то вдали. И все было хорошо, просто замечательно. Кроме, разве что, пробуждения. Чужое щекотное горячее дыхание — возле щеки, чужая тяжелая от сна рука – на бедре, чужое костлявое, жесткое колено – между коленями, удары чужого сердца в чужой грудной клетке — под расслабленной ладонью, крохотная горошина чужого соска – сквозь тонкую ткань старой ночной сорочки. Внезапно и остро осознав, что человек, спящий в его объятиях, практически полностью обнажен, если не считать хлипкой преграды в виде дурацкой тряпки, Рон в мгновение ока ужом выполз из-под кровати и слинял. Реакция собственного организма пугала. Желать Ксенофилиуса Лавгуда было совсем неправильно и попахивало извращением, все равно что желать ребенка или инвалида. Можно было бы, конечно, свалить все на гормоны и утренний стояк, если бы не навязчивое стремление, от которого он так и не смог избавиться даже месяц спустя: снова коснуться, прижать, ощутить под пальцами биение чужого сердца. Походы в маггловские клубы не помогали: сердца тамошних обитателей бились неправильно и не вызывали никакой ответной реакции. А стоило закрыть глаза… Рон честно пытался забыть. Во время традиционных воскресных встреч усиленно делал вид, что ничего не было. А Ксенофилиус, похоже, и вовсе ничего не помнил. Даже не сказал Рону: «Спасибо», — чему тот был искренне рад. Не хватало еще долгих мучительных объяснений. Но и без объяснений все выглядело не слишком здорово: память возвращалась в самый неподходящий момент. И тогда он мог часами, делая вид, что обдумывает очередной шахматный ход, смотреть на Ксенофилиуса из-под опущенных ресниц, пытаясь разобраться в самом себе. Эти длинные паузы, наполненные молчанием, нисколько не смущали самого мистера Лавгуда. Он разглядывал шахматы и улыбался каким-то своим мыслям. Рона почему-то страшно трогала его улыбка: очень простая и тихая, как рассвет, когда солнце еще только пытается пробиться сквозь молоко тумана. В последнее время в жизни Рона было полно таких рассветов – его отчаянно мучила бессонница, хоть отправляйся на поиски зелья Сна-без-сновидений. В конце концов, обычно фигуры на шахматной доске начинали бузить и громко возмущаться долгим бездействием игроков, Рон делал ход «от балды» и огребал от Ксенофилиуса по полной. Единственное, что можно было противопоставить абсолютно алогичной и по-хорошему сумасшедшей манере игры мистера Лавгуда – это холодный и ясный ум. Но вот с холодным и ясным умом у Рона нынче как раз и наблюдались серьезные проблемы. Зато домой он вместе с шахматами уносил целый набор крошечных воспоминаний: Ксенофилиус, задумавшись, заправляет за ухо прядь своих пушистых белых волос. («Седых, — каждый раз поправляет себя Рон. – Они у него седые, а не белые». Почему-то это кажется важным.) Ровные кромки зубов, когда Ксенофилиус прикусывает ноготь указательного пальца правой руки, прежде чем сделать очередной ход. Бледные губы, на которые неожиданно наползает робкая полуулыбка. Глаза, разноцветные глаза, глядящие странно и пристально. (Только Рона почему-то уже совсем не пугает этот взгляд.) Острые плечи под очередной разноцветной домашней мантией. Мантии все новые, видимо, купленные уже после победы, яркие, еще не потерявшие своей формы и цвета. А ночная рубашка там, под кроватью, была старая, можно сказать, древняя, тонкая и мягкая и почти не создавала преграды между телами. Руки – хрупкие, с выпирающими суставами, и неожиданно сильные. Рон отлично помнит их отчаянную хватку тем грозовым днем. Была у Гермионы любимая маггловская книжка, про которую она когда-то прожужжала Рону все уши, «Грозовой перевал». Что-то такое сугубо девчачье, про великую любовь. Название Рон запомнил, и теперь оно навязчиво крутилось у него в голове: «Грозовой перевал… Грозовой перевал…» Точно и вправду та гроза обозначила некий поворот, радикальное изменение в его жизни. Перевал. Ты еще и сам не заметил – а тяжелый подъем окончен, время спускаться, но на какой-то миг у тебя под ногами – весь мир. — Сколько вам лет? – спрашивает Рон у мистера Лавгуда, когда приходит время торта и свечей. Они уже съели пироги, хряпнули отличного огневиски, припасенного Роном как раз для этого случая, и теперь просто беседуют, старательно обходя неудобные для обоих темы. Точнее, это Рон старательно что-то такое обходит, а мистер Лавгуд, похоже, даже не задумывается о подобных тонких материях. Вопрос срывается сам собой. Кажется, Рон все-таки несколько переусердствовал с огневиски. Джордж всегда прикалывается, что младший братец совершенно не умеет пить. — Лет? – удивляется Ксенофилиус. – Ты знаешь, не считал. Рон обреченно вздыхает. Луна же говорила… Глупо было надеяться на адекватный ответ. — Хотя… постой… — мистер Лавгуд задумчиво накручивает на палец седую прядь. – Когда в Хогвартс поступил Северус, я учился на третьем курсе. Северус Снейп… Такой ершистый, одинокий мальчик. Рон моментально складывает два и два. Северусу Снейпу, когда он погиб, было тридцать восемь лет – ровесник родителей Гарри. Поттер, помнится, после Битвы всех основательно достал своими рассказами про Снейпа и его чертовы воспоминания. Стало быть, Ксенофилиус старше Снейпа всего на два года… — Вам сорок? Сорок? Это не укладывается в голове. Сорок… Это же совсем немного, если как следует подумать. Вон, родителям Рона почти пятьдесят, и они еще вовсе не старые, а сорок… Сорок – это же на десять лет меньше. («Глубокая мысль, Уизли!» — раздается в голове Рона ехидный голос Снейпа. Что называется, помяни к ночи…) — Для тебя это важно? – неожиданно спрашивает мистер Лавгуд, Ксено, поднимая от недопитого бокала с огневиски свои странные разноцветные глаза. (Что за привычка – внезапно вскидывать глаза, от которой у собеседника сбивается дыхание?) Важно? Кажется… Или все-таки нет? У Рона в голове – целый рой сумасшедших мозгошмыгов танцует магическую кадриль с подвывертом. Но объяснять это мистеру Лавгуду… Ксено… — Ой! – неожиданно вспоминает Рон. – У меня же для вас подарок. — Подарок? – Ксенофилиус удивленно приподнимает брови, словно старый добрый обычай дарить на день рождения подарки благополучно обошел его стороной. — Подарок! – Рон извлекает из кармана своей мантии магически уменьшенную резную шкатулку и небрежным движением волшебной палочки возвращает ей первоначальный вид. Шкатулка сама по себе – маленький шедевр: резной цветочный орнамент скрывает защитные руны, позволяющие продукту, находящемуся внутри, десятилетиями сохранять первозданную свежесть. Но это так, упаковка. Главный же подарок – чай. Не зря Рон оставил половину своего месячного жалования в лавке у хитрого узкоглазого китайца Дай Дзы. Чай, собранный на северных отрогах горы Лаошань в далекой провинции Шаньдунь, о чем было раз сто или сто двадцать поведано на чистейшем английском языке за то короткое время, что Рон выбирал упаковку для подарка. Чай, который собирали своими лилейными ручками пятнадцатилетние девственницы, старшие дочери двенадцати старинных китайских магических родов. Чай, который специально сушили и коптили на горячем дыхании двенадцати крошечных разноцветных драконов, сопровождая процесс непрерывным пением мантр на древнекитайском языке под нежные звуки струн священного цинь чжэна. (Рон даже не стал спрашивать, что такое этот самый цинь чжэн, настолько его добили двенадцать драконов. Пришлось поверить продавцу на слово.) В итоге, чай, который лежал в шкатулке, обладал одним-единственным абсолютно волшебным свойством: будучи заваренным по всем правилам, в чашке он приобретал вкус того сорта чая, который предпочитал пьющий его человек. Во всяком случае, так Рону объяснили. И Рон поклялся, что если мистер Дай Дзы его, выражаясь по-простому, облапошил, то мало хитрому китайцу не покажется и тот позавидует участи сильно покойного Волдеморта. Старый китаец не обманул: чай в чашке самого Рона пах бергамотом, а напиток, что, полуприкрыв от наслаждения глаза, тянул новорожденный, отчетливо напоминал по запаху, цвету и консистенции приснопамятный настой лирного корня. Впервые с того момента, как Луна попросила приглядеть за ее отцом, Рон видит на лице Ксенофилиуса Лавгуда выражение чистейшего счастья, не замутненное даже самой крошечной тенью потерь, предательства и боли. И понимает, что наконец-то все сделал правильно. Это ощущение правильности пьянит не хуже огневиски и лишает привычной осторожности. Рону так много хочется узнать о человеке, с которым… С которым его зачем-то столкнула судьба! — Вам нравятся мужчины? – осторожно спрашивает Рон. Сам не знает, зачем спрашивает. Неужели на самом деле его волнует сексуальная ориентация Ксенофилиуса Лавгуда? (Не суди по себе о людях, идиот! Сейчас как он тебя, наконец, пошлет с твоими вопросами!) — Мне нравятся люди, — светло улыбается Ксено. – И, знаешь, совершенно без разницы, какого они пола. Дело в… не знаю, как тебе объяснить… В такой сияющей штуке над головой. — В нимбе? – ошарашенно подсказывает Рон. Однажды на каникулах Гермиона затащила его в старинную маггловскую церковь, где у всех статуй имелись такие именно что «сияющие штуки». «Нимбы», — почему-то шепотом сказала Гермиона. И Рон запомнил. Ксенофилиус смеется, легко и заразительно, словно мальчишка. — Разумеется, нет. Святые на моем пути еще не попадались. Нет… Это… Магглы говорят: аура. Отражение магического потенциала, помноженного на исходную жизненную энергию самого человека. Ты разве не видишь? Рон не видит. И это почему-то кажется неправильным. — А вот у меня… к примеру… — набирается он все-таки наглости, чтобы задать еще один интересующий его вопрос. (Чай! Божественный китайский чай, чтоб его! Или огневиски?) — у меня он какой… этот нимб? — Аура, — с улыбкой поправляет Ксенофилиус. – У тебя очень красивая аура. Золотая с пурпурными всполохами. Правда, немного грязная по краю, но, думаю, это пройдет. Рон мучительно краснеет, как будто ему только что сделали комплимент. И почему-то обидно за «грязная по краю». — А… у вас? — Не знаю… — грустно пожимает плечами Лавгуд. – Понимаешь, в зеркалах, даже магических, ауры не отражаются. А кроме меня их никто не видит. Даже Луна. Хотя она хорошая девочка. Умная. Рон опускает глаза. Он прекрасно относится к Луне Лавгуд, она его друг. Но назвать ее умной… — К тому же, — продолжает Ксенофилиус, — не думаю, что сейчас кому-то было бы приятно смотреть на мою ауру. Подозреваю, она должна быть омерзительно грязной. Предательство, знаешь ли, страшно калечит душу. А я ведь вас тогда… Рону совершенно не хочется вспоминать. Ни бегающие глаза отца Луны при их неожиданном визите, ни сумбурный разговор о Дарах Смерти. Ни то, что за этим последовало. Уизли и сам в какой-то степени предатель. Он все понимает про грязный цвет предательства, но этот разговор не доставляет ему никакого удовольствия. И совсем ему не хочется вспоминать время, проведенное вдвоем под кроватью, тихие вскрики: «Луна! Луна…» — и собственное неловкое пробуждение. — Так что там с аурами? – спрашивает Рон, чтобы сменить тему. Ну, и еще потому, что ему действительно интересно. Чуть-чуть. — Ауры?.. – Ксенофилиус передергивает плечами, словно стряхивая с себя липкую паутину. (Рон почему-то так и видит ее: омерзительную, серую, похожую на расползающийся на отдельные нити изношенный плащ. Бр-р-р! Пауки!) – Ауры бывают разные. Светлые и темные. Большие и так… чуть-чуть светящимся ободком вокруг головы. Яркие, точно солнце, и тусклые, как промозглый день. Однотонные и разноцветные. Всякие. У мамы Луны аура была… волшебная. И я влюбился в нее, едва увидев. Это был абсолютно мой человек. — Значит, — делает свой собственный вывод Рон, возвращаясь к началу разговора, — вам все-таки нравятся женщины. — Разве я сказал хоть слово о женщинах? – светлые брови Лавгуда недоуменно ползут вверх, как будто Рон ляпнул Мерлин знает какую странную штуку. – По-моему, упомянут был человек. Твой человек может быть какого угодно пола. Не в этом суть. Рон кашляет, ему отчетливо не хватает воздуха. — Все считают, что именно в этом. Что любить можно только человека противоположного пола. — Когда я учился в школе, — говорит Ксенофилиус и отворачивается к окну, тонким указательным пальцем очерчивая на стекле видимый только ему силуэт, — я был влюблен в одного мальчика. — В… мальчика? — У него была такая прекрасная аура… — тянет Лавгуд. По спине, конечно, не угадаешь, но, кажется, у Ксенофилиуса в это время блаженно полуприкрыты глаза, как тогда, когда он пил магический чай с северных склонов горы Лаошань. «А еще у него был прекрасный член», — хочет мрачно заметить Рон, но не решается. Все-таки их дружба с отцом Луны на данный момент – явление достаточно условное. — Вы с ним… встречались? «Вот сейчас меня возьмут за шиворот и без всякой магии выпнут вон», — думает он, пугаясь собственной наглости. Лавгуд поворачивает голову, смотрит пристально и ясно и роняет одно только слово: — Да. — А почему вы расстались? Неудобные вопросы слетают с языка с такой скоростью, что хочется наложить на самого себя Силенцио. — Он… выбрал не тот путь. Его аура стала черной. «В Пожиратели что ли подался наш любовничек? – делает свои собственные выводы Рон. – Под крылышко к старине Волди?» — Он умер, — как ни в чем не бывало говорит Ксенофилиус. – Бедный Эван… Лучше бы ему было уехать в свой Париж… Эван… Розье? Мысленно Рон хватается за сердце. Похоже, шокирующих откровений на сегодня вполне достаточно. — Не переживай так, — успокаивающе говорит Лавгуд и внезапно проводит своей прохладной ладонью по полыхнувшей щеке Рона. — У тебя аура искрит. У Рона от этого совершенно невинного вроде бы прикосновения начинает искрить не только аура. Белые искры рассыпаются роем перед глазами, в животе, чуть ниже… Искрит – самое то слово. Сердце тоже слегка искрит. — Я… пойду? – выдавливает он из себя почему-то в форме вопроса. — Иди, — кивает Ксенофилиус, делая короткий шаг в сторону, становясь чуть-чуть дальше и… безопаснее. – Ты придешь через неделю? — Приду, — кивает Рон. И сам хочет верить, что произнесенное обещание не станет еще одной ложью в его и без того не переполненной правдой жизни.