Стеклянный замок лунного короля

Свадьба на Рождество! Что может быть лучше? Во всяком случае, так считают Гарри, Гермиона – и все представители семейства Уизли. За исключением Рона. С точки зрения Рона – это кромешное идиотство – совмещать два таких хороших праздника в один. Но кто его слушает? Свадьбу решено играть в Норе. Пусть Гарри, в результате, из разряда друзей так и не переместился в разряд родственников (о чем тайно мечтала Молли), но для Уизли он навсегда останется «нашим Гарри», как и Гермиона тоже навсегда останется «нашей Гермионой» — так пусть уж празднуют лучший день своей жизни вместе с теми, кто их по-настоящему любит! Стало быть, в Норе, а то, что у некоторых были на Рождество совсем другие планы, никого не волнует. «Рон, чего ты дуешься! Можно подумать, тебе есть, с кем встречать Рождество!» А подумать не мешало бы… Со дня рождения мистера Лавгуда, который, как выяснилось, приходится на двадцать девятое ноября, прошло чуть меньше месяца. А Рон так ничего и не решил. Они встречались еще два раза, играли в шахматы и даже смеялись. Ксенофилиус рассказывал какие-то дурацкие байки из своей студенческой жизни, а Рон, развесив уши, слушал. Было очень странно разговаривать с человеком, который именовал покойного Северуса Снейпа «маленький Сев», а сиятельного Люциуса Малфоя (даже от Азкабана сумел отмазаться, скользкая скотина!) — «идиот Люц». Странно было, что иногда их руки, протянутые над шахматной доской, случайно соприкасались, посылая по телу Рона россыпь все тех же морозно-обжигающих искр. Странно было ловить на своем лице нечитаемый пристальный взгляд разных по цвету глаз. Почему-то Рон думал, что в Рождество… Чудеса ведь – и все такое. А тут… Нет, мистера Лавгуда на свадьбу, конечно, пригласили. Как и его дочь. Только Луна как раз перед самыми каникулами загремела в больничное крыло Хогвартса с жуткой простудой. (Потому что нечего бродить практически босиком по сугробам в поисках каких-то загадочных лунных меллиомов! Что или кто такое эти самые «лунные меллиомы» Рон не знал, да и знать не желал, особенно увидев напрочь потухший взгляд Ксенофилиуса после получения письма из Хогвартса.) А сам мистер Лавгуд, повертев в руках приглашение на свадьбу Гарри и Гермионы, только вздохнул и обреченно сказал: — Я никуда и никогда не выхожу из дома. Ты же знаешь… Передай мои поздравления своим друзьям. Они очень… добры. Они не были добры. Они просто были слишком счастливы, чтобы считать чужие ошибки или карать несуществующие грехи. Они просто смогли оставить войну в прошлом. И правильно сделали. Рон был за них искренне счастлив. За них обоих. Но, определенно, не за себя. Мысль о Ксенофилиусе, который будет встречать Рождество в полном одиночестве в обреченной пустоте своей проклятой черной башни… Нет, Луна, конечно, появится через день или два, к Новому году – точно, но… Свадьба в Рождество – совершенно идиотская идея! — Рон! Чего ты там смотришь букой? Ревнуешь? – это Гарри. Веселый и счастливый, покрытый золотистым заморским загаром («На уик-энд мы аппарируем на Гавайи»), сбросивший с плеч и свою чертову миссию, и чертов титул Победителя Волдеморта. Больше не Мальчик, который выжил, а Гарри. Просто Гарри. Да еще и вот уже целых два часа муж Гермионы Грейнджер. Гермионы Поттер, если быть более точным. – Иди сюда, дружище, скоро будет фейерверк! — Иди к нам! – звонко хохочет Гермиона, запрокидывая голову к усыпанному ранними звездами небу, и кружится в своем белоснежном, отделанном кружевами и вышивкой платье, в котором похожа на самую настоящую принцессу. В это время раздается гром, и с неба начинаю падать звезды: Джордж запустил их с Роном свадебный подарок – целую батарею волшебных фейерверков Умников Уизли. «Все, что вы когда-нибудь мечтали увидеть в небе!» Играет музыка, двигаются в танце пары; на лужайке, укрытой магическим куполом, тепло и уютно; в воздухе парят свечи, летают волшебные светлячки и бабочки, а фейерверки расцвечивают небо тысячами волшебных огней. И вдруг Рона осеняет: фейерверки! Мерлин всемогущий! Это же почти гроза! Во всяком случае, именно гром услышит человек, сидящий в своей черной башне за задернутыми шторами. А вспышки праздничных фейерверков ему определенно покажутся вспышками молний. Рон даже на мгновение зажмуривается – так страшно ударяет по нему внезапное осознание происходящего. Гроза… гроза в конце декабря? Почему бы и нет. Особенно для того, кто не может простить самого себя – и поэтому все время ждет грозы. Образ человека, сжавшегося в жалобно скулящий комок на пыльном полу под кроватью, болезненным ожогом отзывается в сердце, и Рон бежит, оскальзывясь на бегу в своих неудобных лаковых бальных туфлях, за пределы купола, в декабрьский холод – к самой границе аппарации. Тут совсем недалеко, можно и пешком, но аппарация быстрее. — Рон, ты куда? — кричит вслед растерявшаяся Гермиона. — Простите, — отвечает на бегу Рон, — очень срочно. Потом, все потом! Счастья! Счастья… и это… детей вам побольше! Что он брякнул напоследок: сердечное пожелание или откровенную гадость? – Рон предпочитает не задумываться. Пронизывающий декабрьский ветер с пустошей тотчас же прохватывает до костей, ибо легкая парадная мантия не предусматривает столь тесного общения с нецивилизованной природой, с неба сыплется какая-то мерзость: то ли снег, то ли дождь. Рону плевать! Как только он подносит дверной молоток к двери, чтобы постучать, та распахивается сама собой. Неожиданное тепло обдает Рона с головы до ног, когда он понимает, что Ксенофилиус наложил на дверь специальные чары, впускающие Рона Уизли в дом в любое время дня и ночи – без всякого стука. Как будто выдал личный ключ. Подарок на Рождество? О том, что это значит, Рон подумает потом, а сейчас ему нужен хозяин дома – и к Мордреду все умные версии и важные вопросы! Кухня, разумеется, пуста. У Рона нехорошо сжимается сердце, стоит ему подумать о спальне наверху – такое страшное количество ступенек! Но все оказывается значительно проще. Когда он взлетает на второй этаж, Ксенофилиус сидит там – на ковре, возле камина. На мгновение Рон замирает – до того картина, открывшаяся перед ним, выглядит нестрашной и даже мирной: хотя камин как-то обреченно пуст и тих, переливается уютными огоньками небольшая елочка, которую он сам сегодня утром, несмотря на протесты Ксенофилиуса, притащил в дом-башню. Медово мерцает какой-то напиток в невысоком стакане с тяжелым дном. И человек сидит возле елки на ковре тихо и неподвижно, наклонив голову в светлом ореоле пушистых волос. Мир, покой и красота, если только не вслушиваться в тишину. Если не вслушиваться – то и не услышишь. Беспомощно-обреченное: «Луна… Луна…» — и еле слышный шорох скребущих по ковру ногтей. «Луна… Луна…» А вот это уже что-то новенькое – еще отчаяннее, еще безысходное: «Рон! Рон! Прости меня, мальчик мой… Прости! Рон…» Ну, на это уже не хватит никакого сердца! Рон говорит: — Ксено! Его не слышат. Возможно, потому что в это время за окном снова взрывается очередной фейерверк и по шторам скользит стремительный всполох-молния. — Рон… — это не ответ, не приветствие – это все тот же отчаянный речитатив, громче и громче, уже не шепот, а почти крик: — Рон! Нет! — Тс-с-с, тихо, — говорит Рон, наклоняясь над человеком, сидящим у холодного камина, вглядываясь в напряженное лицо, как будто спрашивая разрешения. Хотя… Разве на самом деле ему нужно какое-то разрешение? Разве недостаточно открытой двери? Он опускается рядом на ковер, берет за руку, касается пальцами прикрытых век: — Все будет хорошо. Он и сам отчаянно хочет в это верить. Все будет хорошо… И губы прижимаются к холодным губам, хранящим вкус чего-то горького и терпкого. Все будет хорошо… И руки обнимают, притягивают, гладят напряженную спину сквозь темно-синюю ткань домашней мантии. Все будет хорошо… Особенно, когда чужие губы приоткрываются в ответ, и с них срывается изумленное и совершенно осознанное: «Рон!» Все будет хорошо – потому что поцелуй выходит быстрым и горьким, но за ним следует еще один, и еще, и еще. Все будет хорошо – особенно, если найти в себе силы аппарировать в спальню. Потому что будь он проклят, если это произойдет на полу, а не на той дурацкой маггловской кровати! За окном спальни продолжают взрываться фейерверки («Все, что вы когда-нибудь мечтали увидеть в небе – от Умников Уизли!»), а Рон понимает: все, что он когда-нибудь мечтал увидеть – в небе ли, на земле ли – сегодня в глазах напротив, глядящих на него, как на восьмое чудо света, а, может быть, даже, как на единственное чудо этого проклятого света. И звук грома уже никого не пугает, потому что гром двух сердец, находящихся в самой непосредственной близости друг от друга, заглушает все остальные, гораздо менее важные звуки. Потому что, если ты решился, единственное препятствие между вами – одежда, и оно легко устраняется несколькими взмахами волшебной палочки.