Стеклянный замок лунного короля

— Ты должен принять это приглашение, — Ксенофилиус явно настроен на серьезный разговор, несмотря на то, что происходит этот разговор в постели поздним воскресным утром и что последние полтора часа были посвящены делам куда менее серьезным. — Зачем? Голова Рона лежит на впуклом животе Ксенофилиуса Лавгуда, и перемещать ее куда-то еще нет ни желания, ни сил. А уж на то, чтобы спорить по поводу проклятого куска пергамента… — Рон! – в голосе Ксено отчетливо пробиваются рокочущие нотки раздражения. Такое с ним случается нечасто. До недавнего времени Рон готов был поклясться, что вывести из себя его любовника практически невозможно. Однако же вот, удалось. Кажется, намечается первая ссора. Мысль о ссоре вызывает у Рона совершенно нездоровый приступ бешеного восторга и острого возбуждения. Он даже приподнимается, чтобы заглянуть в родные разноцветные глаза: неужели всерьез? Всерьез! Еще как всерьез! — У тебя в любовниках тупой и ленивый мальчишка. Так что изволь объяснить. Карий глаз смотрит с негодованием, серый – с ехидством. Как Ксенофилиусу это удается – неизвестно. Но эффект производит сильный. — Хорош прибедняться. Вовсе ты не тупой и не ленивый. Просто слишком гордый. — Я – гордый? Да весь последний год я прогибаюсь перед покупателями в нашей дурацкой лавчонке. — Если бы не был гордым, твой голос не сочился бы сейчас ядом. И ты бы с удовольствием принял это приглашение. — Ну-ну… — изумляется такой внезапной прозорливости Рон. – Расскажи мне про мою гордость. Очень интересно послушать. Ксено крутит в руках проклятую писульку: складывает пополам, потом – еще пополам, расправляет, разглаживая сгибы, снова складывает. Рон не может оторвать взгляда от его пальцев: такие тонкие, такие… Мордред! красивые. У Рона в последнее время что-то с головой. Хоть отправляйся на ловлю мозгошмыгов! Все в Ксенофилиусе Лавгуде кажется ему красивым: острый нос, резкие скулы, рот, который снова научился улыбаться, пушистые лунные волосы, морщины, тело, состоящее, кажется, из хрупких птичьих костей и какой-никакой оболочки. Все эти локти, колени и выступающие тазовые кости. Ребра и лопатки, за которыми Рону иногда мерещатся непоявившиеся крылья. Две впадинки, справа и слева, у основания задницы. («Тощей», — как неизменно комментирует роновские восторги хозяин означенной задницы.) Член в поросли неожиданно темных волос. (Там волосы не поседели – и неудивительно.) Рон все хочет придумать члену своего любовника какое-нибудь гордое имя, а любовник неожиданно смущается и, полыхая ушами, щеками и, кажется, всем телом, бормочет: «Что за детские глупости!» А Рон и чувствует себя ребенком, в праздники дорвавшимся до сладкого. В кои-то веки: не героем, не одним из Золотого Трио, не младшим сыном, не выжившим братом, а попросту молодым и беспечным Роном, которому, вот, взяло и привалило долгоиграющее Рождество. И, что характерно, никакие старшие братья отныне не посмеют отобрать у него эти волшебные подарки: все эти выступы, впадины, гладкость и упругость, жар и холод, касания рук и губ, стоны – в самое ухо и глубокое ровное дыхание у плеча – под утро. Они с Ксенофилиусом пережили вместе долгую слякотную зиму, впали, как в персональный рай, в совершенно сумасшедшую весну и теперь ждали наступления лета. Рон надеялся, что летом ему, наконец, удастся вытащить любовника из черного замка в реальный мир. А тут – словно снег на голову – проклятый турнир. — Рон, ну почему бы тебе не поучаствовать? – Ксено все-таки оставляет в покое проклятый пергамент и зарывается пальцами в волосы Рона: гладит, теребит, массирует кожу головы. Хочется мурчать от души и подставлять под волшебные пальцы не только голову, но и все прочие части тела. – Первый за последние три десятилетия международный турнир по магическим шахматам. Разве тебе не интересно? — Слушай… — Рон не в состоянии думать, когда с его головой творят такие восхитительные вещи. – Давай потом. — Ты со вчерашнего дня говоришь «потом», — грустно замечает Лавгуд. – А ответ надо дать не позднее сегодняшнего вечера. — Ну и Мерлин с ними! – Рону не хочется думать о шахматном турнире – его сердце (и особенно тело) жаждет иных сражений. Он переворачивается на живот, ловит губами тонкие пальцы с обкусанными под корень ногтями, перецеловывает по очереди все выступающие костяшки, прихватывает тонкую кожу на сгибе запястья и с удовольствием слышит сверху сдавленный выдох. — Рон! – руку у него отбирают, и Рон мычит от негодования. — Послушай, — говорит он, обращаясь к пока еще безымянному члену, заинтересованно поднимающему голову из своего мирного покоя. – Я просто не хочу быть пешкой, из которой будут усиленно делать ферзя. Там приедут чемпионы со всего мира. И я – Рон Уизли, чемпион Хога по шахматам. И то – неофициальный. Дадут толкнуть приветственную речь, сыграть пару показательных матчей со школьниками… Ксенофилиус не ведется на провокационные поглаживания и короткие горячие поцелуи: кто бы мог подумать, что эта пушиночка окажется самым настоящим монстром из алмазов и стали, если нужно будет вколотить некую важную мысль в чью-то совершенно пустую рыжую башку? — Так не будь пешкой. Будь ферзем. — Кто же мне позволит? – Рон резко садится и обиженно сопит от какой-то совершенно нелепой обиды на весь белый свет – и на проклятого Ксено, с его так не вовремя возникшей идеей сделать из Рона звезду международных шахмат. — Ты сам, — Ксенофилиус обнимает его сзади, прижимается губами к шее, щекотно целует между лопатками. И Рон сдается. — Ладно. Мордред с тобой! Давай сюда бланк, который нужно заполнить.