Стеклянный замок лунного короля

Хог, милый Хог! Век бы тебя не видать. Рону Уизли неведома ностальгия. Нет, разумеется: сначала Хог – это было круто и весело, потом с каждым годом — все страшнее и страшнее. И дело вовсе не в кознях Волдеморта. Прыщи, комплексы, ревность к чужой славе, перманентное осознание собственного ничтожества, проклятая ориентация, попытки исправить неисправимое… И гибель Фреда, окончательно перечеркнувшая теплые воспоминания. Не сказать чтобы Рон так уж души не чаял в собственных братьях – очень уж они все в семье Уизли были разные. Особенно доставали близнецы – с их нетрадиционным чувством юмора, буйными фантазиями и довольно жестокими подколами. Но они были семьей. И смерть одного из семьи, однозначно, воспринималась как потеря чего-то важного и ценного. Как потеря части себя. Любим ли мы безымянный палец на левой руке? А вот попробуй отрежь – и сразу начинаешь чувствовать себя неполноценным калекой. Когда Рон последний раз посещал Хогвартс (случилось это во время получения диплома), замок был похож на развалины. Битва прошла по нему разрушительным огненным вихрем, и, чтобы вернуться к прошлому, требовалась уйма сил и – чего греха таить! — денег. Так что благотворительный турнир по магическим шахматам ставил своей целью сбор средств на восстановление древней цитадели знаний. И Рон Уизли стал той самой вишенкой на торте, которая должна была придать всему мероприятию должный пафос. Так бы и случилось (или, вернее, не случилось, ибо Рон категорически не желал играть роль… хм… вишенки, даже ради благой цели), если бы не Ксенофилиус Лавгуд. Сумасшедший Ксено, который почему-то решил, что Рон непременно должен участвовать в этом балагане. Нервно улыбаясь в колдокамеру в компании сияющей директрисы МакГонагалл, Рон впервые думает, что сумасшествие – штука заразная. Оно передается половым путем. Он стоически выдерживает кучу интервью. («Только не мекай там в своем неповторимом стиле», — доброжелательно напутствует братец Джордж.) Привыкает не реагировать на внезапные вспышки колдокамер. Проводит сеанс одновременной игры на десяти досках, причем едва позорно не проигрывает очаровательной блондиночке с несерьезными кудряшками и выражением лица а-ля Лаванда Браун, которая на деле оказывается позубастей иного волколака. Когда приходит время заснуть в своей спальне, лишь отдаленно напоминающей спальню Гриффиндора, в голове только одна внятная мысль: «Какого Мерлина я тут делаю?» И вторая, куда менее внятная: «Если бы здесь был…» Если бы здесь был Ксенофилиус, Рон, определенно, чувствовал бы себя куда уверенней. Если бы здесь был Ксенофилиус, у Рона не дрожали бы поджилки при мысли о завтрашнем разговоре с магистром Пабло да Салья, председателем международной федерации магических шахмат. Если бы здесь был Ксенофилиус, Рон вообще наплевал бы на завтрашний день, потерявшись в очередном головокружительном приступе вожделения. Но Ксенофилиус даже ради Рона не покинет свой зачарованный замок – это уже давно перестало быть темой для споров и обсуждений. Просто некоторые вещи мы не станем требовать от человека, которого… Рон не может заставить себя произнести последнее слово. И он его не произносит. Пусть все будет, как будет. Завтра наступает предсказуемо и печально. Магистр да Салья, высокий, сухопарый, вполне себе моложавый маг, одетый по последней европейской моде и говорящий по-английски с легким элегантным акцентом, улыбается, улыбается и… улыбается. А на просьбу Рона разрешить ему участвовать в турнире не только на правах почетного гостя демонстративно разводит руками: дескать, что вы хотите, юноша, будь вы хоть трижды герой и победитель, но вековые правила и традиции… У Рона полыхают уши и трясутся руки, а еще от ненависти противно скручивает живот. Как защищать мир от красноглазой мрази, так никто про правила и традиции даже не заикался, а тут… Оказывается, включить в список лишнего игрока – так это из области Непростительных заклятий шахматного мира! Тем более, что с игроками у них не перебор. Большинство звезд магических шахмат не рискнуло ехать в страну, где еще не до конца разобрались с последствиями гражданской войны. Так что прибыло всего пятнадцать человек, и Рона не сложно подцепить к ним шестнадцатым, в качестве любезности принимающей стороне. Но… Правила и традиции, чтоб их! Конечно, можно было бы привлечь министра Шеклболта, позвать на помощь Поттера… Но все эти действия означали бы только одно: сам по себе Рон Уизли снова не может ничего. Ничтожество, так и оставшееся ничтожеством, что бы там ни думал про него сумасшедший Лавгуд. Сначала Рону хочется просто обиженно хлобызнуть дверью и вернуться за свой прилавок, но потом становится как-то стыдно собственного трусливого порыва. «А вот хрен вам господа! — злобно думает Рон. – Я все равно все сделаю по-своему». В голове у него в мгновение ока выстраивается совершенно безумный план (с кем поведешься, да?), и от благодушно улыбающегося магистра да Салья Рон отходит со здоровым бешенством в душе и нездоровым азартом в сердце. Мы еще поиграем! Кажется, у него сегодня по плану еще одно интервью – на сей раз мисс Рите Скиттер. Собственно, интервью звезда отечественной магической журналистики берет сразу у всех пятнадцати участников турнира, а также у магистра да Салья и у каким-то образом подзатесавшегося в эти величественные ряды бывшего героя бывшей войны Рональда Биллиуса Уизли, который так очаровательно смотрится за шахматной доской с во-о-он той малышкой-первокурсницей. («Вы ведь не откажетесь попозировать с ребенком, Рон? Дети – наше будущее!» — «Что вы, мисс Скиттер! Для вас – все, что угодно».) Участники благородно и сдержанно отвечают на вопросы, Рон позирует с ребенком. Магистр да Салья умиленно взирает на это представление, небрежно теребя висящий на груди медальон с изображением серебряного ферзя – знак Магистра шахматной гильдии. В конце концов, когда все положенные слова уже сказаны, а колдограф устал щелкать своей камерой, доходит очередь и до Рона. У мисс Риты Скиттер, если смотреть на нее вблизи, старческая сухая кожа и тонкие некрасивые губы, которые не спасает даже маггловская алая губная помада. И глаза – как вечная мерзлота. Когда мисс Скиттер улыбается, начинает казаться, что зубы у нее – в два ряда, точно у морского змея. Рон в очередной раз благословляет свой опыт стояния за прилавком: хороший продавец просто обязан любезно улыбаться в ответ на самые дикие оскорбления. Джордж отлично вышколил младшего братика: эмоции – эмоциями, а бизнес – бизнесом. (И покупатель всегда прав.) Мисс Скиттер счастлива: ее жертва идет на смерть с самой доброжелательной улыбкой. Это будет отлично выглядеть на первой полосе. Рон совершенно спокойно отвечает на каверзные вопросы относительно своей не случившейся карьеры аврора («Семья прежде всего»), про брак Гарри и Гермионы («Мы были просто детьми, но мы выросли, и я желаю им только счастья»), про свою собственную личную жизнь («Ну, что вы, Рита, какие мои годы! Я все еще жду встречи со своей единственной»), про шахматный турнир: «Говорят, вы просили разрешения участвовать в соревнованиях наравне с другими игроками и вам отказали?» (И как узнала, сука?!) В этом месте интервью Рон надевает на лицо самую лучшую и искреннюю улыбку от Умников Уизли и произносит, глядя прямо в колдокамеру: — Это был порыв, дорогая Рита! Просто невозможно устоять перед искушением встретиться за шахматной доской с лучшими игроками магического мира. Случаются же чудеса! Но, конечно, традиции и правила – превыше всего. И потому я предлагаю компромисс: дружеская встреча за шахматным столом чемпиона этого турнира с одним из героев магической Британии. По-моему, это не нарушит никаких традиций, а только продемонстрирует всем любителям и ценителям этой прекрасной игры, что шахматы могут способствовать взаимопониманию между народами и установлению мира во всем мире. Последнюю фразу Рон почерпнул из какой-то маггловской телепередачи и страшно ею гордится. От его улыбки, направленной в сторону как-то враз посмурневшего магистра да Салья, можно зажигать факелы. — О! Это прелестно! – восклицает враз почуявшая свежую кровь Рита и бросается к председателю. – Что вы скажете на такое прекрасное предложение, дорогой магистр? Если Рон правильно раскусил магистра да Салья, то пуще соблюдения правил и традиций его печалит только собственный имидж в международном магическом сообществе, поэтому совершенно не удивительно, что, бросив на рыжего британского выскочку взгляд, полный неприкрытой ненависти, председатель изображает на лице лучезарную доброжелательность (не пустил бы тебя Джордж за прилавок с такой паршивой игрой, нет, не пустил!) и произносит со своим завораживающим акцентом: — Разумеется, мы поддержим эту прекрасную инициативу молодого поколения! У Рона дрожат коленки и сердце бултыхается где-то у горла, когда после общей финальной колдографии всех участников интервью наконец-то отпускают по их собственным делам. Завтра – официальное начало турнира. Семь шахматных партий. Рону нужно увидеть все. — Ну, Ронни, ты даешь! – сумасшедшим рыжим вихрем налетает сестрица, кружит по коридору, виснет на шее, обслюнявливает глупыми девчачьими поцелуями. – Луна! Луна! Правда, у меня самый героический брат в мире? Как он их! На минуточку Рон действительно чувствует себя тем самым героем, победителем великанов, драконов и всяких прочих оборотней. Только никакой он не герой, так, мальчишка, которого в очередной раз ткнули носом в его настоящее место – за прилавком. Можно, конечно, хорохориться и изображать борца с системой, но от этого ничего не изменится: чемпион попросту размажет его на показательном матче – и все дела. А доблестная пресса станцует над останками мертвого героя зажигательный канкан. — Рон, ты молодец. Как Луне удается подкрадываться настолько незаметно? Вроде бы только что они с Джинни были одни в этом коридоре. Рону ужасно не хочется встречаться с Луной. Как-то он не думал о ней, когда пёр напролом к стенам родного Хога. Разве можно спокойно смотреть в лицо подруги, которая попросила тебя не дать ее отцу окончательно сойти с ума, а ты вместо этого с ним… Спишь ты с ним, чего уж там. Трахаешься. Имеешь его с завидной регулярностью вот уже четыре месяца. — Что ты, Луна. Совсем я не молодец. Так, треплю помаленечку людям нервы. Луна сияет. Никакого сравнения с бледной измученной тенью, какой она была после войны. И одежда на ней вполне человеческая, и туфли, насколько Рон в состоянии судить, модные, и в ушах никакие не сливы-цеппелины, а крошечные сережки-звездочки. Которые он сам подарил Джинни на ее прошлый день рождения. Ничего особенного, но Джинни с ними не расставалась несколько месяцев, носила не снимая. А теперь, выходит, что… надоели? Или?.. Может быть, если бы Рон не таскал в себе столько времени свои страшные тайны, то и здесь бы ничего не понял. (Он отлично помнил про «эмоциональный диапазон, как у чайной ложки».) Но тут… Как они стояли: не вместе, но все же рядом, едва касаясь друг друга кончиками пальцев; как улыбались; как смущенно отводили глаза, встречаясь взглядами… Луна шагает вперед, обнимает плечи Рона своими тонкими руками, прижимается губами к уху и щекотно шепчет: — Спасибо тебе за папу! Не бросай его. Ладно? — Что ты! – улыбается в ответ Рон. – Конечно, нет. Вот вам и страшные тайны глупого Рона Уизли. Смешно!