Стеклянный замок лунного короля

К моменту окончания шахматного турнира Рон напрочь забывает, что такое «смешно». У него голова — точно шахматная доска, расчерченная черно-белыми квадратами, шахматные фигуры – вместо мозгошмыгов и шахматный кошмар — вместо сна и яви. Рон готов денно и нощно благодарить Мерлина за то, что турнир проходит энергично и без накладок. Еще один день наблюдения за чужими играми – и Рона не за шахматный стол надо будет усаживать, а укладывать в палату для особо буйных Святого Мунго, где он до конца своих дней станет играть сам с собой в шахматы и видеть в обслуживающем персонале исключительно шахматные фигуры. Так ему, во всяком случае, кажется. Джинни смеется и старается побольше болтать о пустяках, Луна, загадочно улыбаясь, каждый вечер извлекает из каких-то тайных закромов пузатую бутылку темного стекла, пахнущую неизвестными терпкими травами. После пары-тройки крошечных рюмочек Рон вырубается до утра и крепко спит, если только по его душу все-таки не приходит какой-нибудь особо настырный шахматный кошмар. Иногда хочется вернуться к Ксенофилиусу Лавгуду и удушить того собственными руками. А иногда просто хочется вернуться. Но вернуться победителем. Не мальчиком, которого по какой-то странной прихоти пустили в свою жизнь и в свою постель, а взрослым человеком, достойным уважения и… ладно. Любви. Утром в день закрытия турнира Рон велит приставленному к нему администрацией домовику со странным именем Бонифаций разбудить его пораньше, тщательно накладывает бреющие чары, долго чистит зубы, сушит и укладывает волосы, надевает белоснежную рубашку, черные брюки со стрелками, отполированные до блеска туфли и идеальнейшим образом отглаженную парадную мантию, которая внезапно вытаскивает со дна подсознания воспоминания о свадьбе Гарри и Гермионы. (Рон улыбается.) На бой следует выходить так, чтобы потом прилично выглядеть в морге. Полководец он, в конце концов, или кто? Когда-нибудь приходится покинуть удобный прилавок и шагнуть навстречу жизни. Так почему не сегодня? Рон улыбается за завтраком. Улыбается, позируя перед колдокамерами в компании магистра да Салья. Улыбается, пожимая руки участникам турнира и его победителю – смуглолицему индийцу в черной чалме, носящему совершенно королевское, по мнению Рона, имя Раджа Сингх. Этот самый Сингх — самое гадкое, что могло бы ожидать наглого претендента в финальной партии турнира. Рон с самого начала отметил манеру игры гостя из Индии, сочетающую в себе внезапность броска кобры с кровожадностью бенгальского тигра. Индия – родина шахмат и слонов. Рон понимает, что проиграл, едва взгляд черных непроницаемых глаз останавливается на его лице. А он-то думал, что у Снейпа страшные глаза! Да Снейп, по сравнению с этим индийцем, просто сама доброта и сострадание! К тому же он уже мертв. А Рону только предстоит умереть – теперь он это знает совершенно точно. Как там красиво говорили древние гладиаторы? «Ave, Caesar, morituri te salutant!» Идущие на смерть приветствуют тебя. Рон выпрямляет спину и расправляет плечи. Милостью судьбы и магистра да Салья у него есть еще пять минут, чтобы попрощаться с родными и близкими. «Запомните меня живым», — хочется сказать тем, кто смотрит на него сегодня. Запомните меня непобежденным. — Рон! Рональд! (Уйди, Джинни. Мне бы сейчас не расклеиться, не растерять хотя бы внешнюю твердость, а ты… Ты слишком живая, извини.) Рон закрывает глаза. Перед смертью не надышишься. Его локтя касается чья-то рука, и ее хочется немедленно стряхнуть, точно огромного жирного паука. Рона передергивает. Не сейчас. — Рон. Это не Джинни. И не Луна. И не директор МакГонагалл. Вообще никто из тех, кто мог бы обращаться к нему по имени. Это… — Рон? Я не вовремя? Рону кажется, что между двумя ударами сердца его мир рухнул, рассыпался в осколки и собрался снова в каком-то невероятно прекрасном, но совершенно неправильном виде. — Ксено… То есть… Мистер Лавгуд… вы… не можете быть не вовремя. (Этого. Вообще. Не может. Быть.) — А я почему-то подумал, что ты не захочешь меня нынче видеть. Что я буду тебе мешать. Думал он, как же! Будь проклят Рон, если когда-нибудь снова поверит невинному взгляду лукавых разноцветных глаз! (Один карий, другой серый — поцелуй Морганы.) Во-первых, Ксенофилиус Лавгуд вот уже больше года не выходит из дома. Это аксиома, не подлежащая обсуждению. Во-вторых, на Ксенофилиусе Лавгуде – рыжая мантия «цвета взбесившейся морковки», как любит говаривать мама – надетая, несомненно, ради прекрасных рыжих волос одного бывшего героя. В-третьих, в руках у Ксенофилиуса Лавгуда – снятый с головы бюста Ровены Рэйвенкло странный прибор со слуховыми рожками, которому Ксено так и не придумал достойного названия. — Вот, — говорит смущенно Ксенофилиус Лавгуд своему ошарашенному любовнику, — я принес тебе мыслеусилитель. С ним ты обязательно победишь. У Рона заходится сердце и становятся неприлично влажными глаза. И – нет! — он не будет тут прилюдно реветь, точно глупый первокурсник, и целовать проклятого Ксено прилюдно тоже не будет, но… Рон берет у мистера Лавгуда мыслеусилитель (так себе название, если честно, потом нужно будет вместе придумать что-нибудь более эффектное), исхитряясь при этом коснуться выступающих костяшек родной руки если не губами, как он любит делать наедине, то хотя бы самыми кончиками пальцев, и говорит тихо, почти неслышно: — Я тебя люблю, знаешь? А потом добавляет вслух: — На турнире не разрешается использование вспомогательных магических приборов. Извините, сэр. И возвращает «вспомогательный магический прибор» автору. Ксенофилиус делает круглые глаза. — О, простите, не подумал. Это все проклятые мозгошмыги. Из-за плеча отца лукаво смотрит Луна, а рядом с ней гневно сверкает очами Джинни, по всей видимости, только что ставшая невольной хранительницей некоторых семейных тайн. — Господа! – разносится по залу усиленный «Сонорусом» голос председателя. – Время. Прошу занять свои места. Рон успевает улыбнуться Ксенофилиусу, вложив в простое движение губ все: любовь, благодарность, надежду, а затем, так и не сняв эту улыбку с лица, а только приглушив ее, чтобы не пугать почтеннейшую публику, направляется к шахматному столу, стоящему в самом центре Большого зала, на освобожденном от мебели и людей огромном пространстве. При этом он всем своим существом чувствует тепло, окутывающее его, подобно апельсиново-рыжей мантии. Рыжая мантия Ксенофилиуса Лавгуда – то знамя, которое может себе позволить даже самый младший и незначительный рыцарь из славного и благородного рода Уизли. Гораздо веселее идти на смерть, если ты не пленный гладиатор, а доблестный рыцарь, и за спиной у тебя – твое личное знамя. А еще с личным знаменем можно попробовать выжить – и победить. — Мистер Уизли, — узкие смуглые ладони сложены под подбородком, вежливый наклон головы. — Мистер Сингх, – сдержанный полупоклон Рона, который он по настоянию Джинни несколько дней упорно тренировал перед зеркалом, демонстрирует гостю из Индии, что и англичанам не чужды изысканные манеры. Мистер Сингх благородно уступает своему юному сопернику право играть белыми. Рон принимает сей широкий жест с подобающей благодарностью. — Господа, начнем. Они садятся на стулья друг напротив друга, между ними, точно поле последней битвы — шахматная доска. — Темпус! – произносит Рон и взмахивает волшебной палочкой. Время пошло. Сначала все происходит ожидаемо. Рон решает не испытывает судьбу и в качестве дебюта выбирает свой любимый испанский гамбит. Сингх снисходительно улыбается и принимает гамбит. Белый король демонстративно смотрит по сторонам и зевает. Черный высокомерно задирает подбородок и скрещивает руки на груди. Через час Рон готов поклясться, что гибель неизбежна. Хренов чемпион раз за разом пресекает все его попытки перевести игру в приемлемое для белых русло. Сингх улыбается все также снисходительно. У Рона взмокли ладони, подмышки, спина и даже шея. И пятки. Ему отчаянно хочется сбежать от этого позора и лет на тридцать закопаться на чердак к семейному упырю. Возможно, он так бы и поступил, потому что длить постыдные мучения нет ровно никакого смысла, но в это время почти отключившееся сознание ловит яркий всполох в толпе зрителей: рыжая мантия «цвета взбесившейся морковки». Рыцари не бросают знамен на поле боя. В руках у Ксенофилиуса Лавгуда нелепая модификация драгоценной диадемы Ровены Рэйвенкло. «Ума палата дороже злата». «Нельзя, стало быть, пользоваться вспомогательными приборами? – думает Рон. – А мысленно? Ведь никто не узнает!» И в своем воображении он надевает на голову странный магический прибор, изобретенный одним из самых сумасшедших людей на свете. Выглядит Рон в этой штуковине крайне нелепо. (Хорошо, что никто не видит.) Зато юркие мозгошмыги ретиво покидают его голову через слуховые рожки, и становится легче дышать. И думать. Потому что… Вот же оно! Рон не верит свои глазам: вот же оно! Черт! Мерлин! Мордред! Моргана! Кто там еще? Растуды твою налево! Он переглядывается со своей королевой, как это частенько делает во время игры Ксено, и она обреченно вздыхает и благосклонно кивает в ответ на немой вопрос. Рон готов разрезать на кусочки и съесть любимую квиддичную метлу, если это не тот самый ход. — Ферзь F-6. Сингх разве что не крутит пальцем у виска, его черный конь злобно разбивает голову белой королеве своими тяжелыми коваными копытами. И в это время величественный епископ в белых одеждах делает всего один коротенький шаг на E-7, чтобы объявить черному королю шах и мат. Что было дальше, Рон честно не помнит: туман, мозгошмыги и дым из ушей. И пресса. И полный ненависти взгляд индийского мага. И совершенно неприличный вопль директрисы Хогвартса, почтенной Минервы МакГонагалл откуда-то сзади: — Да!!! Рон жмет руки. Сто тысяч чужих ладоней – никак не меньше. Говорит дежурные слова. (Только бы этот словесный понос не дошел до Гермионы на ее благословенном Манхэттене. Можно представить, как связно «юный мистер Уизли, дважды герой магической Британии и пример для подражания всей британской молодежи» сейчас излагает свои гениальные мысли.) Улыбается дежурной улыбкой, которая никак не доходит до глаз. Потому что глазам не до улыбок: они пытаются отыскать в обезумевшей толпе одно-единственное лицо. Когда-то Рон мечтал выиграть квиддичный матч. Стать капитаном команды. Обрести славу. Добыть самую лучшую девушку в мире. Когда-то давно он думал, что это и есть мечты. Он думал, что именно так выглядит счастье. Глупый, глупый Рон Уизли! Рон, наконец, видит, как рыжая мантия Ксенофилиуса Лавгуда исчезает за массивной резной дверью – и бросается следом. Сквозь толпу, точно сквозь вязкий кисель, точно сквозь ночной морок — к рыжему, огненному маяку, к огню, возле которого только и можно отогреться от стужи одиночества. — Рон! Ваши планы на будущее? Рон! Мистер Уизли! Так мать вашу ж перемать! От… цепитесь уже наконец! Дайте пройти. Если Ксенофилиус сейчас сбежит (а он может), то Рон разнесет к мерлиновой бабушке свою альма-матер на камушки. Нипочему. Потому что тоже может. Силушка у него нынче, после победы, немереная. Ксено не сбежал. Стоит за дверью зала, спокойный и расслабленный, в ореоле своих сияющих лунных волос, прислонившись затылком к прохладной стене, и ждет, полуприкрыв глаза. Рон со всей дури впечатывает кулак в камень рядом с этим умиротворенным лицом и дышит тяжело и рвано. Переволновался на ровном месте. Подумал: «Вот сейчас он уйдет от тебя навсегда, совсем навсегда, вылечившийся, свободный – и что ты будешь делать, идиот, который… привязался на свою голову?» Лавгуд распахивает глаза. Прекрасные, восхитительные глаза – Моргана была не дура, знала, кого целовать! И в этих глазах такое: «Люблю!», такое: «Мой!», что Рон не выдерживает: сминает тонкие губы своими, кусает их и даже слегка рычит. И плевать, что сейчас в коридор следом за ним вылетит недоумевающая толпа во главе с вездесущей прессой. Плевать! Как ни странно, именно Ксенофилиус прерывает этот сумасшедший поцелуй неожиданно трезвой репликой: — Луна упоминала, у тебя здесь есть комната? Комната? Точно! Кажется, раньше в Хогвартсе нельзя было аппарировать? Не сейчас. Не для него. Рон хватает любовника в охапку и в очередной раз нарушает все и всяческие правила. — Аппарейт!