Стеклянный замок лунного короля

Комната маленькая, и это хорошо. Зато кровать большая. И это тоже хорошо. Одежда очень быстро оказывается на полу. Опыт – это вообще замечательно. Рон в стадии закипания. Ксенофилиус – ничуть не холоднее. — Рон… — горячий выдох куда-то в пах. – Ты позволишь мне сегодня… Рону хочется ржать в голос. От счастья. Мерлин, какая глупость! Сегодня? Всегда! Когда захочешь. Раньше он думал, что тот, кто снизу – слабак. Девчонка, баба, подстилка. Тот, кто сверху – самец, доминант, сильный и мужественный, глава львиного (или любого другого) прайда. Эти глупые иллюзии давно ушли в прошлое. Давным-давно. Именно Ксено показал ему, что значит настоящая сила. Нет, не в постели, в жизни. Что значит не бояться быть собой, нести ответственность за свои поступки, идти наперекор собственной судьбе. Ксено, который совершил самый настоящий подвиг, вырвавшись ради него, глупого Рона Уизли, из холодных объятий своего проклятого замка. Ради Рона никто и никогда не совершал подвигов. Сверху? Снизу? Какая, к Мерлину, разница! Лишь бы вместе. Неловкость и неудобство первого раза быстро проходят (хвала любриканту и ласковым рукам Ксено!), оставляя вспышки наслаждения и ярость бушующего в крови солнца. Неожиданно ставшие жесткими и властными пальцы любовника бродят по всему телу, зубы прикусывают кожу на плече, как будто оставляют метку, знак отличия, посвящения в королевские рыцари, а губы выцеловывают тайные руны, относящиеся, по-видимому, к самой древней защитной магии. И Рон бьется в сияющих путах этой магии, выгибаясь навстречу ее волнам, вплетая в нее собственный узор, сплавляясь с ней, чтобы заново родиться на свет – уже совсем другим, чище и лучше. Но сначала – пустота. Такая пустота, что звенит в ушах, вещный мир растворяется во времени и пространстве, становится зыбким и неустойчивым, а кровать качается на волнах, словно крошечный плот. — Рон… — шепот рядом, возле плеча. Почти невесомый поцелуй куда-то в ключицу. — Что? — Просто – Рон. Красивое имя. — Придумал тоже. Обыкновенное. — Красивое. Ты почему-то не любишь себя. — За что меня любить? — За все. Ты умный, смелый, верный. У тебя аура сумасшедшей красоты. Рон хмыкает. — А еще у меня потрясающий член. — Само собой. — И задница. — Вне всякого сомнения. — По-моему, ты преувеличиваешь. — Ни капли. Я тебя люблю. Произнесенное слово падает, точно самая первая тяжелая дождевая капля посреди потрескавшейся от зноя пустыни. Как просто было шепнуть эту фразу там, в переполненном зале, и как трудно здесь, наедине, глаза в глаза. — Я тебя… — (Отчего-то хрипит мгновенно пересохшее горло.) – Я тебя… — Тс-с-с! Не надо. На губы ложится прохладная узкая ладонь. Рон прижимается к ней губами (так значительно легче) и выдыхает: — Я тебя тоже люблю. Какие-то девчачьи заморочки: говорить в постели о любви. Ему это всегда казалось кромешной глупостью. Всегда. Но только не теперь, вот ведь какая штука! Не теперь, когда рухнувший с неба на Хогвартс первый теплый ливень смывает пыль, грязь и копоть, уносит буйными потоками разочарования, потери и тоску, когда первый гром врывается в сонное небо и весело грохочет, переворачивая мир с ног на голову, но от этого никому – совершенно никому! – не страшно. Рон и раньше не боялся грозы, а Ксенофилиус нынче занят, ему не до грома: он сладко спит, завернувшись в надежное тепло объятий своего самого любимого человека. Человека, у которого такое красивое имя – Рональд Уизли.