Пять отринутых добродетелей

3. 禮 (ритуал) Ли – ритуал, этикет, нормы поведения, благопристойность. Знание ритуалов, регламентирующих все аспекты социальной жизни, и умение их соблюдать. Общественно достойное поведение. Цзян Чэн вышел из своих покоев только ближе к вечеру. Слуги учтиво спросили, где господин собирается отужинать – в общей зале, или же подать ему в комнату? Обычно, в память о родителях, он изо всех сил старался поддерживать прежний порядок, но трапеза в большом пустом помещении, где теперь сидели друг напротив друга только они с сестрой, отдавала горечью, и ни одно блюдо не могло убрать этот привкус с языка. Поэтому всё чаще, утомившись с делами клана, Цзян Чэн приказывал принести еду в рабочий кабинет. Но сегодня был особый случай. Снаружи уже начинало смеркаться. Лотосы, в это время года пожухшие, всё ещё возвышались над озером, пригнув свои головки-зонтики к самой воде, стылой и неподвижной, но разукрашенной рыжими огоньками – отсветами от фонарей. Прошлые годы их не зажигали: всё ещё шла война, и людям было не до того. Её пожар полыхал с силой тысячи огней, и без того заливая их дома ярким злым светом. Теперь же можно было возвращаться к истокам. Будь воля Цзян Чэна – он бы запретил эти празднества, но, меж тем, прекрасно понимал, что его репутации в таком случае будет нанесён непоправимый ущерб. Простым людям это было нужно: исполнить традиции, воздать дань уважения обычаям предков. (1) Он пошёл по дорожке, вдоль которой двумя цепочками тянулись зажжённые фонари. Одни были расписаны добрыми пожеланиями, к другим крепились загадки. Он потянул за одну, развернул и увидел выведенные аккуратным почерком Яньли четыре иероглифа – предлагалось, конечно, подумать и составить ответ, но Цзян Чэн оставил это развлечение другим. Саму сестру он нашёл ниже по тропе. Она с другими женщинами – заклинательницами, не служанками, судя по одежде – зажигала те фонари, которые ещё не горели. – Глава клана Цзян, – подала голос одна из заклинательниц, склоняясь перед ним. Остальные тут же последовали её примеру. Яньли тоже поклонилась – так, как приличествовало молодой госпоже. Каждый раз, когда она так делала, у Цзян Чэна заходилось сердце. – Вы можете идти, уже почти время семейного ужина, – ласково сказала Яньли, и женщины направились прочь, перешёптываясь между собой. – Почему ты не запахиваешь верхние одежды плотнее? – недовольно спросил Цзян Чэн, подходя поближе и собственноручно поправляя накидку на плечах сестры. – Сейчас по вечерам всё ещё прохладно. – Мы так увлеклись, что даже и не заметили, – ответила Яньли, безмятежно улыбаясь. Впрочем, улыбка её быстро начала гаснуть. – Тем более, зима в этом году вышла тёплой, и весна тоже будет благосклонна к нам. Это хорошо. Так проще для а-Сяня… Вернувшись с Могильных холмов, Цзян Чэн не хотел ничего говорить, но, в конце концов, не выдержал. Высказал всё: и про горстку детей и старух, и про открывшиеся способности к земледелию, и про женщину в красных одеждах, и про её брата-мертвеца, которым, как вышло, клан Цзян многое задолжал. Яньли выслушала молча, переждав его вспышку гнева, а потом обняла, гладя по голове, как в детстве, и повторяя: «А-Чэн, а-Чэн!» Ей, наверное, было ещё тяжелее. – Это будет первый праздник Фонарей, который мы встречаем не вместе, – печально сказала Яньли, опустив руки и спрятав пальцы в рукавах. – Помоги мне зажечь то, что осталось. У её ног стояла бадья с тлеющими углями. Цзян Чэн потянулся наверх, снял фонарь, расшевелил угли палкой и поджёг фитиль. Он вспыхнул почти сразу, и Цзян Чэн поторопился повесить обратно. Ровный, оранжевый свет выхватил ещё один фрагмент дороги. – А люди говорят, что души умерших возвращаются в этот день к нам, и фонари нужны для того, чтобы они не заблудились в мире живых, – Яньли смотрела на оранжевый огонёк, не отворачиваясь. – Люди! – коротко усмехнулся Цзян Чэн. – Если бы благородный учитель Лань Цижэнь услышал от кого-нибудь из своих учеников, что мёртвые возвращаются исключительно по праздникам, он бы точно плевался кровью. Он зажёг последние два фонаря. Теперь, когда была уже почти что ночь, они светили ещё ярче, ещё теплее, и по их свету можно было издалека разглядеть, где проходит тропа. Неудивительно, отчего простые люди верили в россказни про дороги для душ мёртвых. – Пойдём, – сказал Цзян Чэн, подхватывая бадью с углями. – Сейчас будет время ужина. Они возвращались по освещённой дороге. Когда проходили по ломаному углами мосту над озерцом, Яньли присела на корточки, подобрав юбки, и вгляделась в тёмные воды. – В некоторых деревнях люди собирают корни лотоса после новогодних праздников, – сказала она. – Чушь! – с готовностью ответил ей Цзян Чэн. – Даже дети понимают, что лучшее время для сбора лотосов – это осень. – Конечно, – согласилась Яньли. – Кому, как не выросшим в Юньмэне, знать об этом. Она опустила руку к воде, и тотчас у моста затрепыхались с десяток золотых карпов в ожидании того, что их покормят. Яньли погладила их по спинкам открытой ладонью, но те не уплыли, а принялись биться об её руку ещё сильнее. – Тебе нужно подыскивать госпожу, а-Чэн, – сказала она, не оборачиваясь. – Что?.. – оторопел Цзян Чэн, не ожидавший того, куда зайдёт их разговор. – Госпожу, – настойчиво повторила Яньли и поднялась. – Война уже закончилась, а значит, настало время заключать мир. Множество кланов с радостью бы отдали за тебя своих дочерей. Почему бы тебе не присмотреться? Цзян Чэн решил промолчать, и тогда Яньли подошла ближе. – Я знаю, что ты уже почти сговорился с кланом Цзинь о нашей свадьбе с Цзинь Цзысюанем, – сказала она, махнув рукой в сторону пруда с золотыми карпами. – Пусть ещё не сейчас, но вскоре я стану госпожой Цзинь… а это значит, что я тоже оставлю тебя. Она сказала это «тоже» с такой горечью и отчаянием. – Что значит – «тоже»! – Цзян Чэн схватил её за руки. – Ты всего лишь будешь жить в другом клане! Я теперь глава клана Цзян, Цзинь Цзысюань – наследник клана Цзинь, мы будем часто видеться. И хотел бы я посмотреть на того, кто запретит мне навещать свою сестру! – Но я покину Пристань Лотосов, – настойчиво сказала Яньли. – Стану женой другого человека, и ты останешься один. О, брат! Скажи мне, как можно выбирать между двумя самыми дорогими мужчинами? Кому из вас я должна делать больно? – В первую очередь, ты не должна делать больно себе, – строго сказал Цзян Чэн. – Ты же так этого ждала! Что сейчас случилось – обязательные женские слёзы перед свадьбой? Так ещё рано, и разве пристало плакаться на груди у своего младшего брата? Яньли высвободила руку и легонько толкнула его рукой. – Ты тоже глупости говоришь, – вздохнула она. – Я же просто не хочу, чтобы ты оставался один. И а-Сянь… – Что с ним? – грубовато спросил Цзян Чэн. – Ничего, – Яньли потянула его за рукав. – Ничего. Пойдём. Раньше она часто повторяла: «А-Сянь, а-Сянь, а-Сянь», будто от разговоров дело могло как-то разрешиться. Их беседы часто перетекали в тёмные воспоминания о том, что уже прошло. Цзян Чэн однажды не выдержал и закричал: «Зачем ты каждый раз припоминаешь имя этого предателя? Он ушёл, он променял клан и нас на своих вэньских псов!» Губы у Яньли задрожали, и он мгновенно раскаялся – пусть бы говорила, это же не посторонний человек, это их, общее! Но с тех пор сестра действительно почти перестала. Слуги встретили их на пороге. Цзян Чэн хотел войти внутрь, но Яньли сказала, что они будут ужинать в беседке лотосов, и первой свернула к озеру. Цзян Чэну ничего не оставалось делать, кроме как последовать за ней. Возобновлять разговор сестра не торопилась. Дождалась, пока слуги расставят на столе блюда и, откланявшись, тихо удалятся прочь. Прямо над её головой покачивался на ветру оранжевый фонарь, закреплённый на крыше беседки, причудливо освещая волосы. – Пристань Лотосов сильно изменилась за последнее время, – наконец, сказала она. – Весь клан изменился. – Конечно, изменился, – мрачно кивнул Цзян Чэн. – Эта война всё привела к состоянию хаоса. Яньли покачала головой. – Я не о том, – пояснила она. – Изменился сейчас – после того, как ты стал его главой. Мы же втроём видели, во что превратилась Пристань Лотосов при Вэнях – сразу после того, как вернули её себе обратно. Теперь всё по-другому. Новые здания, новые люди. Наш дом снова наполняется жизнью. Это твоя заслуга, а-Чэн. – Эта наша заслуга, – поправил сестру Цзян Чэн. – Я бы не справился без тебя. И без всех людей, которые решили примкнуть к нашему клану. Он подумал, что Яньли совершенно точно сейчас добавит – «и без а-Сяня», но она этого не сказала, только улыбнулась, принимая благодарность. Во время нападения на клан Яньли была в Мэйшане, да и при наступлении на Вэней оставалась в тылу и никогда не приближалась к полю боя. Сестре было нечего делать там, решил он, и Вэй Ин его, разумеется, поддержал. Ей не довелось увидеть самое страшное, и Цзян Чэн благодарил судьбу за это. Война с Вэнями осталась в памяти чередой бесконечных сражений, марш-бросков и привалов. Они с Вэй Ином всегда делили одну палатку на двоих – Цзян Чэн готов был признаться самому себе, что боится в равной степени как Вэй Ина, так и за Вэй Ина. Но тот приходил, сбрасывал верхние одежды, падал лицом к пологу и не поворачивался до утра. Иногда Цзян Чэн просыпался ночью и понимал, что кроме него в палатке никого нет. Тогда ему становилось совсем тревожно, и он не мог сомкнуть глаз до рассвета. Вэй Ин находился утром, бодрый и, как ни в чём не бывало, готовый к следующему переходу. В бою они не всегда находились рядом. Вэй Ин старался держаться поодаль от остальных, а Цзян Чэну нужно было командовать, и они разделялись. Только по голодному хриплому вою мертвецов в бело-красных одеждах Цзян Чэн понимал, что тот где-то близко. Солнц, вышитых на рукавах и подолах, было слишком много, и Цзян Чэн безжалостно уничтожал их. Когда он оказывался в самой гуще сражения, перед глазами будто вставала красная пелена, и он рубил и рубил до бесконечности, не чувствуя ни усталости, ни сожаления, ни омерзения – только бесконечный мрачный восторг и азарт. Один раз он, разгорячённый боем, в очередной раз взмахнул Цзыдянем – и вдруг понял, что смертоносную плеть опускать уже не на кого. Он стоял посреди горы трупов в проклятых клановых одеждах, но никто из них не спешил подниматься и присоединяться к армии мертвецов, как это обыкновенно бывало. Цзян Чэн поднял голову и увидел Вэй Ина: тот стоял напротив, поднеся к губам флейту, но не играл на ней. – Что такое? – спросил Цзян Чэн. А Вэй Ин вдруг запрокинул голову и рассмеялся – страшно, безумно, почти что захлёбываясь смехом. Его глаза отсвечивали красным проклятым огнём. Он смеялся и смеялся, а потом посмотрел на Цзян Чэна с восхищением. – Ты так не любишь тёмный путь, – сказал он, – так не любишь! Но посмотри-ка на себя. Твой Цзыдянь убивал сегодня больше, чем мои солдаты, твои глаза горели ярче моих, твоя ненависть была острее, чем у лютого мертвеца! Так скажи, чем ваш светлый путь отличается от моего тёмного, а, Цзян Ваньинь? Только тем, что тьма милосердно позволяет забыть и забыться, а свет – навечно оставляет в памяти? Он был так безумен в этот момент и так страшен, что Цзян Чэна чуть не вывернуло. Он смотрел – и не узнавал в этом человеке того, кого привык считать братом. А больше всего ему было плохо от осознания, что Вэй Ин прав. Или это не он, и его устами в тот день говорила сама тьма? Ответ так и не появился: вечером Вэй Ин был уже самим собой. Он не смог вспомнить ни единой подробности боя, и только небрежно сказал, что это неважно, потому что каждый их день одинаков. Вэй Ин, поражённый тьмой, забывал многое. Цзян Чэн – запоминал навеки. Этого, к счастью, Яньли тоже не видела и не знала. Вэй Ин никогда не выпускал свою тьму рядом с ней, был почти такой, как прежде, мог контролировать себя лучше – и Цзян Чэн всё это время в глубине души надеялся, что сестра сумеет как-то исправить то, что случилось. Что её влияние поможет Вэй Ину взять себя в руки и оставить тёмный путь. Этого не произошло. – Давай уже есть главное блюдо. – Яньли придвинула поближе к себе плошку с юаньсяо (2) – круглыми, белыми, одинакового размера. Прожевала первый и расплылась в улыбке. – С красными бобами! Замечательно. А помнишь, как мы пытались приготовить юаньсяо с семенами лотоса? – Я помню, как нас за это ругали, – поправил её Цзян Чэн. – И как Вэй Ин испортил весь бульон, когда насыпал туда перец!.. Он осёкся; ну вот – снова. Сам же не хотел, чтобы сестра упоминала это имя. Но сейчас, в канун праздника, который полагалось проводить в кругу семьи, их с Яньли одиночество ощущалось ещё острее. – Как ты думаешь, – тихо спросила Яньли, – он сейчас тоже ест юаньсяо вместе с… вместе с теми людьми? – Со своим новым кланом, ты хотела сказать! – горько и коротко хохотнул Цзян Чэн. Он, конечно, знал, что нет у них никаких юаньсяо, или корней лотоса, или сладкой похлёбки – только, в лучшем случае, редис, безвкусные лепёшки из ямса и один кувшин вина на всех. Но он и так уже чрезмерно расстроил сестру своими словами. В одном Яньли точно была права – Вэй Ин сейчас сидит вместе с этими людьми. С псами из клана Вэнь, бросил Цзян Чэн напоследок, когда уходил из Илина, и это было последнее, о чём они говорили с Вэй Ином как братья. В глубине души Цзян Чэн знал, что, в конечном счёте, не только в Вэнях дело. Но всё равно винил их в том, что, даже оказавшись практически стёртыми с лица земли, они продолжали забирать у него то, что было ему дорого. А Вэй Ин не понял его обиды, как не понимал никогда: просто посмотрел недоумённо, будто не сознавал, на кого и почему направлен гнев Цзян Чэна. Твердил про долг перед чужими, но отказывался первым принимать протянутую руку родных. И, конечно, решил всё сам и в одиночку, заигравшись в благородного героя. После завершения войны Вэй Ин превратился в чужого человека, которого Цзян Чэн не знал раньше никогда. В его глазах не теплился больше тот прежний огонь, они потухли, и жизни в них было не больше, чем у мертвецов. Если он не ходил на собрания кланов с Цзян Чэном и не участвовал в ночных охотах, то целыми днями сидел в Пристани Лотосов, окружённый своими мёртвыми девками и кувшинами вина. Играл на флейте грубо, ожесточённо, и его шлюхи, разодетые в лучшие шелка, разевали рты в улыбках и тянули руки к краям его ханьфу. Эта картина была столь унизительна, столь пошла, что Цзян Чэн нередко повышал голос, требуя не тащить дрянь хотя бы в дом. Вэй Ин огрызался, что раз для него дел нет, то он волен проводить свои дни как ему заблагорассудится и с кем ему заблагорассудится. – Бери! – кричал Цзян Чэн. – Любую красотку! Любых! Но пусть они будут живые, Вэй Усянь! Мёртвые женщины смотрели на него, казалось, с укором и снова ластились к своему хозяину. На Могильных холмах, когда Цзян Чэн пришёл туда, были не только мёртвые, но и живые. Строгая женщина в красных одеждах, маленький ребёнок, виснущий на ногах, скрюченная старуха – совсем не те, кем Вэй Ин предпочитал окружать себя в прошлой жизни. Но самым большим ударом для Цзян Чэна стало то, что Вэй Ин снова был живой. Он азартно спорил с женщиной, качал на руках чужого ребёнка, улыбаясь ему. Его глаза сверкали, когда он смотрел на Призрачного Генерала, бесполезной кучей лежавшего на полу пещеры. Везде были раскиданы приборы, чертежи, детали, и Вэй Ин рассказывал о своём быте, захлёбываясь эмоциями. Будто снова научился дышать. Цзян Чэн с тех пор носил в себе невысказанную боль. Вэй Ин, новый, страшный, тёмный, вбил себе в голову, что ему теперь не место среди людей, и ушёл, с лёгкостью оставив за спиной прошлое и позабыв все обещания. А то, что он увёл за собой горстку вэньских псов, роли уже не играло. Но они почему-то смогли дать ему то, что не смог дать клан Цзян – смысл жить. Этого Цзян Чэну было не понять, и он точно знал, что больше никогда не сможет простить ни их, ни Вэй Ина. Никогда. Праздничный ужин вышел тихим и безрадостным. Цзян Чэн старательно отгонял от себя мысли, что это последний Праздник Фонарей, когда он может сидеть вот так, в Пристани Лотосов, со своей сестрой. Уже этим летом она войдёт в клан Цзинь, и долг Цзян Чэна перед своей семьёй будет выполнен. Он сделал всё как надо: отомстил за обиды, позаботился о сестре, почтил память родителей, поднял клан Цзян с колен, обрубил поводы надавить на них так или иначе. Всё вышло надлежащим образом. Каждое его решение было правильным. Вдалеке, у озера, били в барабаны, и ветер далеко разносил радостные голоса толпы, наблюдающей за театральным представлением на пристани у самого берега. Подходило время танцев. Цзян Чэн твёрдо решил, что не пойдёт смотреть, даже если от этого пострадает его репутация как главы клана Юньмэн Цзян. Яньли перегнулась через перила беседки и принялась разглядывать отражение полной луны в воде, что светила сегодня ярче любого фонаря. – Мы – здесь, – сказала она. – А-Сянь – на Могильных холмах. Души наших родителей – далеко. А луна – она одна. Я раньше не понимала этого – того, о чём пишут в стихах поэты, а теперь понимаю: мы смотрим на неё, где бы мы ни были, и это объединяет семью. Да? Цзян Чэн не хотел говорить, но слова вырвались у него раньше, чем он успел остановиться. – На Могильных холмах столько тьмы, что у их подножия луны не видно, – сказал он. И тут же добавил: – Прости.