Пять отринутых добродетелей

4. 義 (справедливость) И – справедливость, долг, моральные обязательства, которые благородный человек добровольно берёт на себя. Взаимность, уважение к родителям и благодарность за воспитание. – Вэй Усянь! – заорала Вэнь Цин издалека, и Вэй Усянь вздрогнул и выронил горсть талисманов. Вопрос, откуда в такой хрупкой женщине такой командирский голос, занимал его уже давно. Барышня Цин могла в короткие сроки построить всех, начиная со здоровенных мужиков и заканчивая лютыми мертвецами. Он поднял голову – в своём красном ханьфу Вэнь Цин резко выделялась на фоне чёрных земель Могильных холмов. Как всегда, с выражением лица, предвещающим скорые неприятности всем окружающим. – Я ничего не делал, – на всякий случай сказал Вэй Усянь. – Вот именно! – Вэнь Цин приблизилась и махнула рукой куда-то в сторону. – Ты ничего не делал, и теперь, будь добр, объясни мне, что это такое? Вэй Усянь послушно посмотрел в указанном направлении и тут же понял причину чужого гнева. Неподалёку, между деревьев, играл а-Юань, и вовсе не в одиночестве. Перво-наперво, после утренней трапезы, ребёнок прицепился к Вэй Усяню, и тот честно развлекал его какое-то время, показывая, как построить башенку из веток деревьев. Но нужно было обновлять талисманы, и потому Вэй Усянь, недолго думая, нашёл для а-Юаня новых нянек. – Ты отправил играть с ребёнком мёртвых девок, – голосом Вэнь Цин можно было заморозить всю Пристань Лотосов. – Двух! Мёртвых! Девок! Ты совсем выжил из ума? – Эй, не зови их девками! – возмутился Вэй Усянь. – Ту, что сидит на земле, зовут Сяо Юэ, а ту, что стоит возле дерева – Сяо Син! – Ты дал им имена? Мёртвым девкам? Вэй Усянь, однажды Небо покарает тебя за всё, что ты делаешь, помяни мои слова. Вэй Усянь пожал плечами и свистом подозвал Сяо Юэ. Она тут же вскочила с земли, подбежала и опустилась на колени рядом с ним, преданно заглядывая в глаза. – А! Посмотри, у тебя растрепалась причёска, – воскликнул Вэй Усянь, поправляя выбившиеся пряди. – Я с таким трудом подвязал тебе волосы! Или ты рассчитываешь, что я понимаю что-то в ваших женских штучках? Женщины Вэнь ни за что не станут мне помогать, они боятся к вам приближаться. Мертвячка кивала, будто понимая, что ей говорят. А-Юань, лишившись одной из нянек, тут же начал причитать: «Нечестно! Нечестно!», и Сяо Юэ пришлось отпустить обратно. Вэнь Цин проводила её нечитаемым взглядом. В отличие от остальных людей клана Вэнь, которые до сих пор старались обходить кругом всех лютых мертвецов, которых поднимал Вэй Усянь, она не боялась и не показывала своего недовольства. Наверное, потому, что её родной брат сейчас был в том же самом состоянии. Однако и она отворачивалась, пряча глаза, когда Вэй Усянь забывался и начинал разговаривать с мертвецами как с живыми. Вэй Усянь уже знал это выражение глаз. Такое же он видел у Цзян Чэна, когда ещё был частью клана Цзян. Тот, правда, никогда не думал дважды, прежде чем начать кричать или читать нотации – особенно если находил мертвецов в доме. Тогда Вэй Усянь сбегал в город, но и там люди, конечно, были не в восторге, осуждали и шептались. Правда была в том, что люди боялись, осуждали и шептались вне зависимости от того, окружал себя Вэй Усянь мертвецами или же нет. Косые взгляды, чувство ненависти и страха, расстояние в десяток чи, ближе которого никто не рисковал к нему подходить лишний раз – всё это преследовало Вэй Усяня, куда бы он ни пошёл. Мёртвые же, в отличие от живых, не замышляли дурного и не порицали, и от их молчаливого присутствия становилось гораздо спокойнее. Во время войны всё было просто – есть одна сторона, и есть другая. И те, кто на одной, объединились ради правого дела. Но стоило только всему закончиться, как люди вспомнили, что у них есть свои кланы и семьи, интересы которых нужно отстаивать в первую очередь. И Вэй Усянь из полезного союзника превратился в опасное и непредсказуемое оружие клана Цзян. Всё это навалилось не сразу: героев войны чествовали, между ними разделяли земли, оружие – всё, чем владели ранее Вэни. Цзян Чэн хмуро сказал, что никому не позволит принизить клан Цзян, и на первом послевоенном совете добился того, что ему отписали значительно сверх того, что было разграблено во время нападения клана Вэнь на Пристань Лотосов: талисманы, оружие, ценные вещи. Во время тостов имя Вэй Усяня звучало наравне с именем Цзян Чэна – они сражались рядом, плечом к плечу, и многое сделали для общей победы. Это было лестно. И только возвратившись в Пристань Лотосов Вэй Усянь понял, как всё изменилось. Цзян Чэн с головой ушёл в дела клана. За прошедшие годы он осунулся, вытянулся немного, в его фигуре проявилась статность, которой раньше не было. Теперь от главы клана Цзян было сложно добиться даже тени улыбки: он разрывался между политическими проблемами семей, восстановлением клана и просьбами простых людей, которые потянулись к нему сразу как поняли, кто здесь теперь новый хозяин. Вэй Усянь же перемещался по округе, разбираясь с тёмной энергией и лютыми мертвецами. И каждый раз, когда он выходил к человеческим поселениям, его встречали недоверие и страх. Люди всегда опасались тёмных заклинателей, но теперь деяния Вэй Усяня были подкреплены свидетельствами очевидцев. Никто не любит людей, которые могут повелевать самой смертью. Беззаботные деньки юности закончились, и Вэй Усянь понял, что как раньше уже ничего не будет: стоило ему зайти в винную лавку, как тут же все разговоры смолкали, оживление угасало, и люди один за другим покидали заведение. Когда он присоединялся к толпе, задорно хлопавшей уличным актёрам, вокруг него образовывалось пустое место. В одной из деревень он натолкнулся на ребёнка, хнычущего посреди дороги. – Уши от твоего плача болят, – сказал он и протянул ему яблоко в карамели. – Вот, займись-ка лучше этим. Как тебе? Ребёнок протянул было руку, но потом разглядел, кто к нему обратился, и тут же отдёрнул её. Сделал шаг назад, развернулся и припустил к матери, которая как раз выбирала зелень у соседней лавки. Та выслушала его объяснения и, не медля, задвинула за свою юбку, не поднимая головы. – И ни за что не смотри ему в глаза, – разобрал Вэй Усянь шёпот деревенской женщины. – А не то тоже станешь лютым мертвецом! Это было последней каплей. С тех пор Вэй Усянь старался отыскать как можно больше причин не ходить в деревни и города. Он бродил по Пристани Лотосов, но и здесь не мог найти себе места: разрушенные дома и выжженные земли на месте некогда прекрасного сада раз за разом возвращали его к ужасающим событиям прошлого. Ему вечно чудились голоса людей, души которых уже покинули этот мир, они звали и воскрешали чувство вины – можно ли было поступить по-другому? Как нужно было сделать, чтобы всё исправить? Он начал работать с тёмной энергией: во время войны приходилось пользоваться тем, что есть, а любые изменения проверять сразу на практике. Теперь же можно было спокойно обдумать, как улучшить талисманы. К тому же, многие заклинатели, видевшие собственными глазами или знающие по слухам, на что способна тёмная энергия, приходили с вопросами, интересовались. Но Вэй Усянь ясно понимал, что ничем не может им помочь – он не выбирал тёмный путь, тёмный путь выбрал его сам – да и каких советов от него ждали? Многих привлекала тигриная печать. Вэй Усянь постоянно носил её с собой – с тех пор, как произошли попытки выкрасть её. Цзян Чэн не исключал, что это могли быть люди из других кланов, и просил быть осмотрительней и осторожней. Он же и объяснил, что среди верхушки заклинателей зреют недовольства, что в этом мире существует настолько мощное оружие. А Вэй Усянь, мрачно усмехнувшись, додумал невысказанное – и что в этом мире существует тот, кто знает, как его создать. Вот так и среди людей, и среди заклинателей Вэй Усянь оказался лишним. И тогда мёртвые заменили ему живых, а голос тьмы заменил голос разума. Вэнь Цин подошла поближе, пошевелила мыском туфли небрежно раскиданные по земле обрывки свитка. Наклонилась и подняла один. – Это что за каракули? – спросила она, выгнув брови. – Это я учил а-Юаня писать иероглифы! – гордо возвестил Вэй Усянь, заглянув ей через плечо. – У него хорошо выходит, да? – На что ты переводишь драгоценную бумагу и тушь! – потрясая зажатым в кулаке обрывком, отчитала его Вэнь Цин. – Что ребёнок может написать? Что это вообще такое… сначала «сяо»… потом «юэ»… Ты учил его писать имена своих мёртвых девок?! – Пусть с детства привыкает быть обходительным с девушками, – поучительно произнёс Вэй Усянь. Конечно, писал иероглифы не сам а-Юань – его хватало только на то, чтобы поставить некрасивую кляксу. Но ребёнок подлез под руку, когда Вэй Усянь уже разложил письменные принадлежности на большом плоском камне, так что пришлось пожертвовать клочком свитка. Он просто водил рукой а-Юаня с зажатой в ней кистью, и совместно у них выходило жалкое подобие иероглифов. Вэй Усянь, глядя на это безобразие, вспомнил Лань Чжаня: вот уж кто бы точно возмутился до глубины души, да ещё бы воскликнул: «Чушь!» Вэй Усянь подумал, что Вэнь Цин сейчас снова начнёт ругаться. Но она удивила: присела рядом с камнем, осторожно подогнув подол. – Я помогу тебе с талисманами, – сказала она. – Это ведь неважно, кто их делает? Они всё равно будут работать? – Будут, – Вэй Усянь уселся рядом и торопливо подал образец и чистые заготовки для талисманов. Но Вэнь Цин сперва аккуратно растёрла брусок туши, обмакнула кисть и скопировала рисунок на мятый обрывок свитка. Нахмурилась, поправила линию. – А-Нин всегда умел красиво писать иероглифы, – отстранённо заметила она. – Каллиграфия давалась ему лучше, чем мне. Я в детстве была слишком порывиста, а ему четыре сокровища кабинета (1) отвечали взаимностью. А-Нин чаще предпочитал общество вещей, нежели людей. Ведь вещи никогда не смотрели на него с осуждением, ничего от него не требовали… в отличие от людей. И меня. Иногда мне кажется, что я сильнее других виновата в том, что с ним стало. Вэй Усянь хотел сказать, что ни в чём она не виновата, но Вэнь Цин, будто почувствовав, отмахнулась. – Ты ничего не понимаешь, – сказала она. – Молчи. Пришлось возвращаться к работе. Вэй Усянь краем глаза наблюдал, как Вэнь Цин быстро рисует на заготовках для талисманов причудливую вязь, а затем откладывает в сторону на просушку. Обычно талисманы расписывали киноварью, но её в близлежащих деревнях купить не удалось – приходилось обходиться тушью. Так тоже годилось; в конце концов, главным элементом здесь было другое. Во время войны с Вэнями недостатка в крови Вэй Усянь не испытывал: подошла бы любая, не обязательно своя. Теперь же выбирать было не из чего, и он попросту прокалывал указательный палец и рисовал им дополнительные черты прямо поверх туши. Вэнь Цин же поступила по-другому: осторожно надрезала кожу ножом и обмакнула в кровь чистую кисть. – Что? – спросила она, заметив его взгляд. – Неправильно? – Я думал, ты оставишь это мне, – признался Вэй Усянь. – Какая разница? Получалось у неё гораздо аккуратнее и чётче, чем у самого Вэй Усяня. Действительно, разве могла какая-то там капля крови смутить целителя? – Госпожа Цин так умело управляется с человеческим телом, что мне остаётся только восхищаться, – сказал он, имея в виду исключительно похвалу, но Вэнь Цин почему-то тут же нахмурилась, будто такое признание её мастерства было досадным. – Тебе стоит делать так же, а не рисовать пальцем, – отрезала она. – Через рану, даже такую пустяковую, в кровь можно занести заражение. Мои снадобья не всесильны, и твоя тёмная энергия – тоже. Вэнь Цин, освоившись, сама стала отправляться вглубь гор, или к самому подножию, где земля была не столь бесплодной и не осквернённой смертью; приносила оттуда аккуратно, стебель к стеблю сложенные связки трав. Ей, конечно, было неудобно составлять снадобья вот так, в хижине, располагая малым набором предметов. Но она отказывалась от любой помощи и никому своё дело не доверяла. – Ладно, ладно, госпожа Цин меня убедила, – засмеялся Вэй Усянь. – Не хочется как-то лишний раз испытывать на себе её лечение. Увлёкшись талисманами, они не заметили, как а-Юань подобрался поближе – молчаливые няньки ему наскучили, а будучи очень компанейским ребёнком, он всегда стремился окружать себя людьми. Было уже слишком поздно, когда а-Юань плюхнулся животом на камень, прямо на готовые талисманы. Вэнь Цин едва успела выдернуть из-под него тушь и кисти. – Что ты такое творишь! – притворно разозлился Вэй Усянь и схватил ребёнка за щёки, растягивая их в разные стороны. – Ну и что это ты такое творишь, а? – Пуфти! – заспорил а-Юань, тут же попытавшись высвободиться. Тогда Вэй Усянь одной рукой приподнял его за рубаху, переложил к себе на колени и продолжил свои истязания. – Мне кажется, что ты до этого года вообще слабо представлял себе, что такое ребёнок, – заметила Вэнь Цин, не торопясь, однако, приходить а-Юаню на помощь. Не сказать, что она сильно ошиблась: с детьми Вэй Ин дел почти никогда не имел. Среди последователей Пристани Лотосов совсем юных, конечно, не было, зато в окрестностях постоянно ошивались крестьянские дети – но на тот момент они все были ровесниками. Вэй Ин быстро с ними сдружился, хотя близких отношений не водил, всё свободное время посвящая Цзян Чэну. Само собой, иногда они ходили вместе нырять в озеро или играть в лесу. Цзян Чэн плохо ладил с остальными, так что Вэй Ину пришлось здорово постараться, чтобы вовлечь его в общие игры – но результат того стоил. Совсем же маленькие дети жили на женской половине, куда Вэй Ину и Цзян Чэну ходу, конечно, не было. Сами они уже давно вышли из того возраста, когда мальчикам позволительно постоянно находиться рядом с женщинами. Но однажды – им было лет по десять, не больше! – у одной из служанок госпожи Юй родился ребёнок, и Вэй Ин, снедаемый любопытством, уговорил Цзян Чэна тайком прокрасться к покоям и посмотреть. Малыш был совсем крохотный – смешной, некрасивый, разевающий беззубый рот в плаче. Мать их не заметила, и они заняли наблюдательный пост у арки, ведущей из сада в женские покои. – Ты тоже был таким, – шепнул Вэй Ин, пихая Цзян Чэна в бок. – Можно подумать, ты таким не был! – немедленно вернул толчок Цзян Чэн и тут же поморщился. – Страшненький. Неужели матери действительно считают своих детей красивыми? Я слышал, как деревенские девки так говорили. Ребёнок – самый красивый. – Как по мне, он похож на сморщенный персик, когда плачет, – поделился своим наблюдением Вэй Ин. Со спины их неожиданно похлопали по плечам – легко, но настойчиво. Резко обернувшись, они увидели Яньли: сестрица покачала головой и молча поманила их за собой в сад. Цзян Чэн и Вэй Ин переглянулись и послушно поплелись следом. – Ну и что это вы делаете на женской половине? – спросила Яньли, когда они отошли уже на приличное расстояние, стараясь звучать серьёзно, но улыбка выдавала её настрой. – Хотели посмотреть на ребёнка, – честно сказал Вэй Ин. Наказаний он не боялся, да и сестрица ни за что бы не стала этого делать, как и не рассказала бы госпоже Юй или дяде Цзяну. Впрочем, за всё время, проведённое в Пристани Лотосов, Вэй Ина никогда не наказывали серьёзно. Впервые попавшись на какой-то мелочи госпоже Юй, он подумал, что теперь-то уж точно не избежать плетей, но она просто отчитала его и отправила помогать слугам на весь день. Цзян Чэн признался, что его наказания тоже редко были телесными. Это казалось удивительным, учитывая крутой нрав госпожи Юй. Яньли вздохнула. – Вы не должны были этого делать, – мягко сказала она. – Тайком подкрадываться, подглядывать. Вы могли бы просто позвать меня. Я бы поговорила с Юйнян и попросила её показать вам сына – всё очень просто. – Прости, сестра, – покаялся Цзян Чэн. Он не любил расстраивать Яньли даже по мелочам, и Вэй Ин всецело разделял его чувства. Сестрица была сосредоточием света и доброты, её любовь и забота согревали всю Пристань Лотосов. Этот мир ещё не видывал девушки лучше Цзян Яньли. – Ох, а-Чэн, – притворно вздохнула она, – раньше ты не был таким непослушным проказником! Вэй Ин схватил Яньли за руку и прижался к её правому боку. Цзян Чэн, видимо, решив не отставать, тут же ухватился за её левую руку. – Спасибо, сестрица, – с чувством сказал Вэй Ин, – ты самая лучшая. Ты же не скажешь госпоже Юй? Она снова будет браниться на нас. – Матушка ругает только по делу, – возразила Яньли. – Она никогда не гневается на детей, только воспитывает. Вы же знаете. Хотя, должна я сказать, вы только чудом с ней разминулись – она совсем недавно приходила к Юйнян. – Ух, – поёжился Цзян Чэн. Ему тоже не хотелось лишний раз получать выволочку от госпожи Юй. Можно сказать, никому в Пристани Лотосов не хотелось. – Зачем она приходила? – Матушка любит детей, – улыбнулась Яньли. – Я слышала, о чём вы говорили. Для любой женщины её сокровище – самое прекрасное. И матушка – не исключение. Она очень любит тебя, а-Чэн, и будет любить, каким бы ты ни был – младенцем или юношей. Цзян Чэн улыбнулся, когда рука сестрицы прошлась по его волосам. – И тебя она тоже любит, – продолжила Яньли, обращаясь к Вэй Ину. – Никогда не забывай об этом. Матушка может казаться серьёзной, она такая и есть, но у неё большое сердце. Однажды вы всё поймёте. Яньли говорила с такой уверенностью, что Вэй Ину даже не хотелось сомневаться в её словах. Он плохо помнил свою родную мать, невнятными обрывками и смутными образами, но она, должно быть, очень любила его, иначе и быть не могло. Госпожа Юй совсем не походила на Цансэ, и её забота обыкновенно была сурова. Но сестрица не могла врать. – Когда у сестрицы родится сын, он будет самым красивым ребёнком на свете! – воскликнул Вэй Ин. – Такой же красивый, как и сестрица. И ничуть не похожий на сморщенный персик. – А если её муж не будет так считать, то мы-то ему покажем, – добавил Цзян Чэн, потрясая кулаком. Яньли засмеялась, и её смех разнёсся по саду как звон колокольчика на ветру. – Можно подумать, ты многих детей воспитала! – Вэй Усянь небрежно помахал рукой, старательно отгоняя от себя воспоминания. – Подумаешь, велика наука! Помнишь, Цзян Ваньинь поднимался на Могильные холмы? Вот уж кто был в полной растерянности, когда увидел а-Юаня! Совсем не ласковый человек. – У меня был а-Нин, – напомнила Вэнь Цин. – А ты, видимо, считаешь, что достаточно окружить ребёнка мертвецами и позволить целый день играть в салочки – и всё, вот оно, надлежащее воспитание! Нужно было доделывать талисманы, но Вэнь Юань, тёплый, мягкий и доверчивый лежал поперёк колен и болтал ногами. У Вэй Усяня не хватило духа просто так прогнать его прочь. – Давай-ка я расскажу тебе про ещё одну игру, – заговорщически прошептал он. – Пойди, найди сейчас четвёртого дядюшку и попроси, чтобы он натаскал тебе глины и воды от ручья. А потом налепи из неё человечков. Ты же знаешь, что все люди появились из глины? Давай проверим, оживут ли твои? (2) А-Юань округлил глаза. – Да, да, – заверил его Вэй Усянь. – Вот так обычно люди и рождаются. Если мне не веришь, можешь спросить бабушку, она-то точно врать тебе не будет. – И животные тоже? – недоверчиво спросил а-Юань. Про животных в мифе ничего не говорилось, поэтому пришлось покачать головой. Вэнь Цин смотрела скептически, её губы подрагивали от сдерживаемой улыбки. – Но имей в виду, – предостерёг ребёнка Вэй Усянь. – Если будешь делать их кое-как, или, ещё хуже, просто обмочишь в глине верёвку и будешь ею размахивать, чтобы получались комочки, то люди родятся бедными и неказистыми. Ты же не хочешь им такой судьбы? Лепи их хорошенько. А-Юань просиял и тут же сорвался с места, окликая четвёртого дядюшку. Вэй Усянь принялся поднимать с земли разлетевшиеся талисманы и небрежно складывать их стопками на камне. – Он что тебе, богиня Нюйва, чтобы оживлять глину? – спросила Вэнь Цин. – Нужно было сразу сказать, что это только история о сотворении первых людей. Потом слёз будет больше. – Потом что-нибудь и придумаю, – отмахнулся от неё Вэй Усянь. – Вот что мне думается: у нас заканчиваются овощи, и я скоро пойду в деревню – нужно будет его с собой взять. Пусть хоть на людей посмотрит. – Пусть, – без энтузиазма откликнулась Вэнь Цин. Она уже доделала свою порцию талисманов и теперь осторожно стирала с руки кровяной след. Вэй Усянь видел, как она устаёт в последнее время, занимаясь всеми вопросами – от земледелия до врачевания. Он мысленно дал себе слово, что сегодня же испробует новые талисманы на Вэнь Нине. Невыполненное обещание жгло изнутри, а тело, неподвижно лежащее у кровавого пруда, не давало позабыть о нём ни на секунду. Вэнь Цин, наконец, разложила всё на камне в строгом порядке, педантично поправила стопки, чтобы никакие углы талисманов не выбивались, и поднялась. – Что же мы делаем, – пробормотала она. – Мораль жизни проста и понятна: давай будущее детям, заботься о государстве, почитай родителей, не тревожь покой умерших. А мы? А мы поступаем ровно наоборот: даём будущее мертвецам и прячем детей от обыкновенной жизни. Вэй Усянь не понял, почему она сказала «мы» – люди Вэнь, включая Вэнь Цин, никакого отношения к Могильным холмам и мертвецам не имели. Но та чернота, что теперь постоянно жила внутри, всколыхнулась – как и всегда, когда кто-то ругал тёмный путь. Та, что мгновенно растекалась по всему телу, опутывала разум, заставляла упорствовать сверх обычного, отстаивать свою правоту. – Ты думаешь, Небу есть до нас дело, и оно однажды покарает нас за это? За то, что мы нарушаем привычный порядок вещей? – спросил Вэй Усянь, усмехаясь. Вэнь Цин посмотрела на него равнодушно. – Я думаю, – сказала она, – что Небо, хоть и всеведуще, но далеко не первое в очереди желающих покарать нас. И Вэй Усянь, конечно, знал, что это правда.