underwater

Иногда Чанбин любит заниматься ничем. Если конкретно, ничто — это лежать на кровати, свисая с неё, и пялиться в пол. Именно в такие моменты, когда парень замечает всякие неровности, смену оттенка и то, как свет ложится на поверхность, он чувствует, что приближается к дзену, как никогда. И каждый раз, когда до этого самого дзена, спокойствия и умиротворения рукой подать, раздаётся чей-то ор, ржач или грохот. В лучшем случае. Жить с таким количеством людей вместе и дзен — понятия трудносовместимые. В этот раз Чанбин тоже выпадает из реальности и снова лицезреет пол, освещённый лишь искусственным светом, потому что чтит традиции предшествующих владельцев комнаты, для которых шторы были неприкосновенной, в буквальном смысле, декорацией. Парень бездумно водит по линиям и их пересечениям пальцем, вглядываясь в мелкие царапины. И так хорошо ему, так спокойно… пока кто-то не открывает дверь с ноги так, что она хлопает о стену. Чанбин тут же подбирает свои конечности, готовый защищаться. И защищаться есть от чего, потому что на пороге стоит Джисон и явно пытается скрыть воодушевление, которое, впрочем, так явно светится в его взгляде. — Что делаешь, хён? Чудесная погодка, да? Солнышко, тишь да гладь… — Какое солнышко? Ночь на дворе… — автоматически бросает Чанбин, оглядывая Джисона с подозрением. — Ты солнышко, — ласково произносит Джисон, его самого тут же кринжит от собственных слов, а Чанбин почти давится воздухом. — То, что ты шторы закрыл, не значит, что у всех наступила ночь. Ответ звучит логично и даже как-то по-философски, поэтому Чанбин кивает и снова разваливается на кровати. Джисон захлопывает несчастную дверь (снова ногой) и поворачивается к нему всё с тем же подозрительным настроем. Тогда-то Чанбин и замечает, что в сложенных вместе ладонях младшего что-то есть. — Что там? — Да сиди смирно, — говорит Джисон, подходя ближе. — Это жуки? — голос старшего к концу фразы резко повышается, выдавая панику, увеличивающуюся пропорционально сокращающемуся между ним и Джисоном расстоянием. — Пфт, какие ещё жуки? Херни не неси, хён. Подсознательно Чанбин понимает, что младший с жуками связываться не будет и к ним на пушечный выстрел не подойдёт, но всё равно вскакивает буквально за секунду, хватается за ладони Джисона и с лёгкостью их разжимает… А потом, словно в замедленной съёмке, видит, как вниз, плавно покачиваясь, опускаются красные лепестки. — Ну вот, — усмехается Джисон, но усмешка эта звучит холодно и слегка разочарованно. Чанбин всё ещё держится за ладони Джисона, когда растерянно смотрит на рассыпавшиеся по полу лепестки, пытаясь осознать ситуацию, и хватается за них сильнее, когда поднимает голову и встречается с ним взглядом. — Блин, прости. Какая-то часть Джисона хочет заорать «я же говорил тебе, что это не жуки!», а другая — посмеяться и сказать что-то вроде «ну ты и дурак, Чанбини». Но он ничего из этого не делает, только молча смотрит, как Чанбин быстро собирает лепестки с пола, чтобы вернуть их в его ладони. — Давай ещё раз, — просит старший. Джисон вздыхает драматично в лучших традициях Хван Хёнджина, но всё же подносит ладони к лицу, набирает воздуха в лёгкие и аккуратно дует на уже малость потрёпанные лепестки. Они быстро поднимаются вверх друг за другом, кружась прямо перед Чанбином, и он чувствует яркий розовый аромат ещё чётче, чем прежде. Это действительно красиво. И Джисон, стоящий напротив, тоже. — Если хочешь романтики, в следующий раз просто принеси цветок, — смущённо бурчит Чанбин. — Я и нёс цветок… Просто немного не донёс. В гостиной сейчас, судя по звукам, самые настоящие боевые действия, но Чанбин уверен, что Джисон не врёт, и ободранный стебель остался где-то там. Он смеётся, берёт Джисона за запястье и тянет за собой на кровать. — Ага, потом уберёшь за собой. — Это искусство, ничего ты не понимаешь, хён. — Вот тебе искусство, — говорит Чанбин и лепит один из лепестков на лоб Джисона. — Тоже убирать не будешь? — Конечно же нет! Теперь только так ходить буду. Если кто спросит, скажу, как я могу, сам Со Чанби… И старший крепит ещё один красный лепесток, но теперь на губы Джисона в надежде, что он, наконец, замолчит. И тот действительно замолкает, только мычит расстроенно, на что Чанбин тихо вредно хихикает. Когда Джисон обхватывает его лицо ладонями и прижимается губами к его губам через лепесток, Чанбин больше не слышит шум в гостиной, но чётко различает своё собственное сердцебиение и чужое неровное дыхание. Глаза Джисона тоже открыты и смотрят на него, не отрываясь, пока Чанбин не закрывает свои и не тянется ближе. Веселье на этом, конечно же, не заканчивается, потому что ещё через несколько минут Джисон сбрасывает Чанбина с колен, подрывается с криком «бля, ты ж их с пола поднял!.. дважды!» и, отплёвываясь, выбегает из комнаты. Чанбин смеётся громко, кажется, на всё общежитие и снова растекается по кровати, — уши красные, а улыбка абсолютно глупая и влюблённая. В конце концов, кому нужен этот дзен, когда есть Хан Джисон.