Серебро или сталь

Несколько лет спустя...

Я моргнул. И в этот момент все изменилось. До этого я просто... был. Как зверек, как тень, как существо, которому не нужно думать, только чувствовать: голод, страх, ярость. Все в тумане, обрывками, вспышками. Какие-то голоса, какие-то руки, что хватали меня, тащили, вливали в меня что-то — кипящее, обжигающее. Я орал, но не понимал почему. Но теперь... Я осознал себя. Резкий холодок пробежал по затылку. Я не ребенок. Я — это я. Но я в теле ребенка. Голова закружилась, а желудок сжался, будто из него вытянули воздух. Я не мог понять, что хуже: то, что я вдруг вспомнил, кем был, или то, что я понятия не имел, что с этим делать. Я резко втянул воздух. Я сидел на каменном полу, зажатый трубками, уходящими в мою кожу. Толстые, похожие на змей, они впивались в шею, спину, даже запястья. Внутри них струилась темная жидкость, и от одного взгляда на нее меня замутило. Я потянулся, дернулся — боль. «Что за черт...» — мысль пронеслась в голове, но голос сорвался в детский писк. Я замер. Мои руки... такие маленькие. Я поднес их ближе к лицу, разглядывая, как длинные темные ногти царапают грязную кожу. Тонкие запястья, иссохшие, но крепкие. Мышцы на предплечьях были странными — жилистые, твердые, слишком развитые для ребенка. Я снова моргнул. Три года... Может четыре? Пять? Десять? Но я не ребёнок. Мое тело — нечто другое. «Что они сделали со мной?» И только тогда я по-настоящему осмотрелся. Здесь было темно. Тусклый свет стекал по стенам, которые были живыми. Пульсировали, извивались, как будто дышали. В углу, за решеткой, кто-то сидел, глухо постанывая. Запах крови смешивался с чем-то химозным, сладким, приторным. Я знал этот запах. Алхимия. Колдовство. Я родился здесь. Я вырос здесь. Я был их созданием. Я проснулся в сырой, гниющей тьме. Комната—нет, камера, в которой меня держали, была тесной и мерзкой. Каменные стены покрывала слизь, сочащаяся из трещин, пахнущая гнилью и железом. Пол усеивали старые костные крошки, перемешанные с грязью. Где-то в углу копошились насекомые, их хитиновые панцири потрескивали в гробовой тишине. В потолке зияла крохотная решетка, из которой сочился слабый, мертвенный свет алхимических ламп, окрашивающий стены в болезненный болотный оттенок. Их свет не грел. Здесь никогда не было тепла. На стенах висели цепи, окованные темным металлом, пропитанным чарами. Когда меня сковывали, металл горел, вгрызался в плоть, заставляя мышцы схватываться судорогой. Я не знал, день сейчас или ночь. Но я знал одно. Они придут. Я протёр глаза. Темнота. Не мягкая, ночная, а вязкая, липкая, живая. Она давила, шептала, тянулась к моей коже, проникая в легкие с каждым вздохом. Я лежал на чем-то твердом и холодном. Камень. Влажный, покрытый чем-то липким — кровью? Помоями? Я не знал. И вдруг — боль. Не острая, не внезапная. Древняя. Будто мое тело было вылеплено из самой боли, из грубо сшитых кусков плоти, натянутых на хрупкие кости, которые росли слишком быстро, слишком неправильно. Я застонал. И тут обрушился поток воспоминаний. Как хлынувшая река, что сносит все на своем пути, они пронеслись перед глазами, смывая всю тьму, всю пустоту, в которой я жил до этого момента. Я помнил младенца в черном чане, жидкость бурлила, выжигая разум, изменяя плоть. Видел старика в красном одеянии, что вглядывался в меня сквозь толстые линзы, с ухмылкой бормоча заклинания. Я видел арену, где кровь текла, как дождь, и меня, стоящего среди трупов. Я видел все. Помнил все. Вонь крови, дерьма и тухлой воды проникала в ноздри, заполняла легкие, но в этот раз... что-то прорвалось внутри. Я помнил. Не секунду назад, не вчера – всё. Годы... Они пронеслись передо мной, как лавина, как вихрь боли и ужаса. Я увидел себя младенцем, извивающимся в чане с жижей, когда руки колдунов вливали в меня что-то чужеродное, когда плоть бурлила и менялась. Я кричал, но голос был слишком слабым, слишком молодым, чтобы его услышали. Я видел, как дети, такие же, как я, умирали в чанах, в муках, захлебываясь ядовитой жижей. Кто-то не выдерживал – тела разрывались изнутри, кости проваривались и оседали, кожа слезала, как гнилое мясо. Меня держали дольше. Я видел руки, что вытаскивали меня, видели, что я выжил, что мое тело изменилось – и бросили меня в темницу. Я помнил, как учился ходить заново – в теле, которое росло слишком быстро, слишком неестественно. Вчера я был младенцем, сегодня – ребенком, завтра – подростком. Но мой разум... Не поспевал. Каждый день был как сон, размытый, забытый к утру. Я помнил других детей арены. Некоторые были слишком худыми, с прозрачной кожей, с глазами, светящимися в темноте. Их создавали для скорости, для ловкости. Почему-то их убивали первыми. Были те, у кого кости торчали наружу, как клинки, кто-то ходил, скрученный, как паук, кто-то говорил шепотом, будто слова сжигали их изнутри. Они долго не жили. Я видел своих братьев – тех, кто родился в той же тьме, кого бросили в те же котлы и кого я потом убивал. Годы боли. Годы тьмы. Годы, которые я не мог помнить... пока сейчас они не вернулись все сразу. Цепи загремели. Они пришли за мной. Скрипнула решетка. В воздухе запахло тухлым мясом и чем-то кислым, удушающим. Я замер, глядя, как они входят. Когда-то я помнил страх перед этими существами, но потом узнал, что есть вещи гораздо хуже. Деформированные. Согбенные. Сломленные. Мусорщики. Они были рабами, как и я. Только их использовали не для боев, а для грязной работы. Одного я видел часто — у него было два рта. Один на лице, как у всех, другой — под подбородком, маленький, дрожащий. Иногда он шептал сам с собой. Второй был гигантом со сросшимися руками — вместо ладоней у него были уродливые, мясистые клешни. Третий... Третий был совсем не человек. За столько лет я так и не понял кто он. «А хотел ли вообще понять?» Они подошли, схватили меня за руки и потащили. Я не сопротивлялся. Куда меня ведут — я знал. Когда деформированные рабы втащили меня в коридор, я почувствовал, как воздух изменился. Здесь было просторнее, но не легче. Коридоры извивались, как внутренности чудовища, покрытые слоем мха и грязи. По стенам тянулись трубы, шипящие, дышащие, словно вены великана, по которым стекали алхимические жидкости. Где-то стонали. Кричали. Плакали. Я видел других пленников, сидящих в камерах. Мужчин. Женщин. Таких же, как женщина, из которой меня извлекли. Были и дети вроде меня. Чудища. Их глаза давно опустели. Некоторые из них даже не были людьми. Когда железные двери раздвинулись, меня ослепил жестокий свет. Здесь еще не было солнца, только огромные факелы, горевшие черным пламенем, подогреваемые алхимией. Они освещали чудовищную арену — величественный, исполинский круг из черного камня. Зрителей не было. Пока. Но трибуны уже ждали. Они поднимались вверх, словно челюсти голодного зверя. Пол арены был усыпан песком, пропитанным кровью. Иногда, если копнуть глубже, под ним находили кости. Старые, давно забытые. Здесь пахло потом, мясом и смертью. По краям арены находились решетки, за которыми рычали и извивались мутанты и звери. Они ждали. Меня. Я был частью этого. Я был одним из них. Меня вывели на арену — голого, босого, покрытого засохшей кровью и потом. Вывели на песок, впитавший кровь всех, кто стоял здесь до меня. Запах сырости и тухлой плоти остался позади, сменившись запахом песка, железа и крови. Своих соплеменников, если их можно было так назвать, я увидел сразу, как только меня вытолкнули на песок арены. Они стояли в разных концах, ожидая, словно хищники перед боем. Первый был огромным, покрытым черной шерстью созданием. Его руки были непропорционально длинными, мускулистыми, словно у дикого зверя, но с человеческими пальцами. Пальцы заканчивались тупыми, изуродованными когтями, а когда он сжал кулак, суставы хрустнули, будто старые кости. Его лицо напоминало гротескную пародию на человеческое – плоский нос, широкие губы, и красные, пылающие глаза, полные голода. Рядом с ним стоял другой мутант – его кожа была бледно-зеленой, почти прозрачной, жилы под ней пульсировали. Его тело было вытянутым, худым, с длинной шеей, похожей на змеиный хребет. Самое жуткое в нем – большая третья рука, держащая огромный топор, торчащая прямо из груди. Она двигалась отдельно, дергалась, скользила рядом с его кожей, как паразит, ищущий добычу. Чуть дальше я заметил еще одного. Согбенный, с кожей, покрытой язвами, он двигался на четырех лапах, хотя его строение было человеческим. Спина у него была разорвана, из-под лопаток торчали костяные отростки, напоминавшие недоразвитые крылья. «Дракон-собака» — я вспомнил как его называли надсмотрщики. Когда он повернул ко мне голову, я увидел его раздвоенный рот, из которого капала вязкая черная слюна. Повернув голову влево я увидел его. Маленький, но необычно подвижный. Тело, будто слепленное из кусков: разные оттенки кожи, швы, неправильные пропорции. Голова чуть больше, чем должна быть, а ноги слишком короткие. Он двигался слишком быстро, дергаясь, как паук. Нас было огромное, вечно меняющееся множество. Одни задерживались, другие уходили сразу. Словно арена сама выбирала кому жить, а кому умереть, Хотя всех вместе нас редко собирали. Надсмотрщики жаловались что такую орду нельзя контролировать. Отсутствовал самый страшный из всех кого я видел. Его звали Змей. Или, может, он был змеёй? Его позвоночник растянулся, превратив тело в нечто длинное, извивающееся. Руки тонкие, хрупкие, но пальцы с когтями, черными, как обсидиан. Глаза – жёлтые, узкие, без зрачков. Когда он дышал, воздух свистел, будто внутри него жили не лёгкие, а змея, застрявшая в горле. Живое воплощение неестественности. Не было и женщины. Да — все называли её просто — Женщина. Когда-то она была женщиной. Теперь – что-то иное. Лицо, скрытое за кожаной маской, с прорезями только для рта. Грудь раздута неестественно, будто внутри неё не кости, а опухоли. Руки длинные, пальцы тонкие, когтистые. Иногда она шептала что-то, но никто не понимал её слов. Мы были разными. Но у нас было общее. Мы – не люди. Мы – создание Темницы Плоти. Мы – чудовища. Арена во время тренировки была не такой же, как во время боёв. Здесь не было толпы, не было криков публики. Только сухая, иссушенная земля, покрытая пятнами крови, и низкий забор из костей и металла, не позволяющий пленникам сбежать. Вокруг стояли другие рабы – такие же, как я, но многие уже давно сломленные. Их взгляды были пустыми, тела – исхудавшими и покрытыми шрамами. Если мы были Мясом, то они были Мусором. У одних были вырваны зубы, у других – отрублены пальцы, чтобы они не могли сопротивляться. Некоторые тряслись – они знали, что их время скоро придет. Спереди стояли надсмотрщики – дегенераты, уродливые твари, выведенные из рабов, которые не умерли, но и не смогли стать воинами. У некоторых кости были скручены, а лица – перекошены в безобразных, беззубых ухмылках. Они держали цепи, на которых сидели звери. Огромные псы с кожей, слезшей до мяса. Их глаза светились желтым голодом, а ребра торчали, как клинки. Крысы – размером с ребенка, с опухшими, гноящимися пастями, полными кривых зубов. Изможденные огромные обезьяны, с темными швами на боках – когда-то величественные, теперь просто мешки с яростью и болью. Человек, сбитый с ног, с выломанными руками, лежащий перед нами. Его даже не заковали – он не мог убежать. Мы, должны были убивать их. Людей, собак, зверей – все, что нам бросали. Мы должны были доказывать, что выжили не зря. Потому что если мы падали, если были слишком медленными или слабыми – нас ждали те же цепи. Надсмотрщики стояли наверху, возвышаясь над нами, как палачи над приговорёнными. Их лица скрывали маски, шрамы, капюшоны или просто равнодушие – они не видели в нас людей. Только мясо, товар, зверьё, выращенное для арены. Одеты в тёмные одежды, кожаные доспехи, кольчуги, усеянные засохшей кровью. На поясах – плети, цепи, кинжалы. У некоторых – жезлы, пульсирующие зеленным пламенем, магические орудия, что сжигали камень и плоть. Зеленное пламя нельзя было потушить. Их голоса были глухими, жёсткими. – Встать. – Драться. – Поклониться. – Умереть. Они не ненавидели нас – это было бы слишком человеческим чувством. Они просто выполняли свою работу. Кормить арену новыми жертвами. Они были лучше нас. Сильнее, быстрее, опытнее. Но неудачниками. Каждый из них когда-то стоял там, внизу, среди песка и крови. Но они не стали легендами. Их не освободили, их не увековечили в статуях. Они были сломаны, но не убиты. Кто-то потерял руку или ногу. Кто-то проиграл бой, но выжил. Кто-то предал своих, но не смог сбежать. Теперь они стояли сверху. В кожаных доспехах, украшенных старыми наградами. В глазах – холод, усталость и презрение. Они не были просто охранниками. Они знали каждую уловку, каждый приём. Их плети оставляли ровные, рассчитанные удары. Их кулаки били так, что кости трещали, но не ломались – чтобы можно было продолжать драться. Они смотрели на нас, как на отбросы. Потому что сами когда-то были такими. — Время тренировки, мясо, – прошипел один из надсмотрщиков. – Покажите, что вы достойны арены. Но самый главный был не среди них. Он сидел на троне для господ. Будь здесь реальные господа она бы не обрадовались узнав что на троне сидело ЭТО чудовище. Он не скрывал лица. Седые волосы, кожа белая, как у мертвеца. Но тело – могучее, полное силы. Один глаз черный, другой пурпурный. В его глазах – пустота. В одной руке чаша с вином. В другой – книга. Он смотрел на нас, как на живой товар. Когда мы замешкались, он крикнул. – Деритесь! – голос его был холоден, как камень. – Или умрите. И мы дрались.