Серебро или сталь

Холод пробрал меня до костей. В первый раз я ощутил настолько низкую температуру. Мне не было холодно, но холод, так же как и жар, я чувствовал. Так началось моё пробуждение — мучительное возвращение в сознание через пелену ледяной боли. Сначала я не понимал, где нахожусь, но постепенно туман в голове рассеялся, и я осознал, что лежу на палубе "Нефритового Пламени". Белая пелена укрывала доски, заиндевевшие снасти, обмякшие паруса. Снег. Корабль был полностью занесён снегом. Я в первый раз видел снег с тех пор, как очнулся в этом мире. Он не был таким, каким я его запомнил — воздушным и сказочным. Тяжёлый. Молчаливый. Уверенный в своей власти. Толстым слоем покрывал всё вокруг, будто поглотив весь мир, затушив его звуки и цвета. Я поднял ладонь и дотронулся до него. Холод пронзил кожу, но в этом прикосновении было что-то завораживающее. Снег сыпался медленно, лениво, почти равнодушно. Он не торопился падать, будто знал, что ему принадлежит вечность. Я смотрел, как хлопья оседают на моих руках, на груди, волосах. Некоторые таяли от тепла тела, оставляя после себя капли, как чужие слёзы. Другие ложились и оставались — немые, хрупкие. Я провёл пальцем по деревянной балке — под подушкой снега скрывалась шершавость старого дерева. Знакомое стало чужим. Всё вокруг преобразилось. Канаты, обледенелые и натянутые, скрипели от малейшего движения корабля. Мир замер в белом безмолвии. Это было красиво. Страшно, но красиво. Как нечто из другого мира. В Гогоссое не было снега. Там были дым, мрак, сажа, пепел... а здесь — белизна. Невинная с виду, но в её молчании скрывалось нечто угрожающее. Я вдруг почувствовал себя очень маленьким перед этим бесшумным, равнодушным чудом. Я с трудом поднялся на ноги, кутаясь в остатки одежды, совершенно не подходящей для такого холода. Последнее, что я помнил — мерцающая водяная стена, странное существо с серебристой кожей и ослепительный свет... А теперь вокруг был только холод и тишина. — Лорд Малегорн! — крикнул я, но мой голос утонул в мёртвой тишине заснеженного корабля. Никто не отозвался. Я принялся методично обходить корабль. Капитанская каюта — пуста, лишь перевёрнутый стол и разбросанные карты свидетельствовали о спешном бегстве или борьбе. Кубрик — пуст, гамаки сорваны, сундуки моряков распахнуты. Камбуз — пустой, но странно чистый, словно никто никогда не готовил здесь пищу. Весь корабль словно превратился в призрак самого себя. Ни капли крови, ни следов борьбы, ни тел — просто тишина и всепроникающий холод. Словно команда разом испарилась, не оставив после себя ничего, кроме пустоты. Я спустился в трюм, чувствуя, как внутренняя дрожь охватывает меня. Среди бочек и ящиков, покрытых тонким слоем инея, я нашёл свой тайник — углубление между двумя балками, замаскированное куском парусины. С замиранием сердца я запустил руку в тайник и нащупал холодный металл кольца и жёсткий свиток пергамента. Вытащив их, я почти всхлипнул от облегчения. Два моих самых ценных сокровища, два предмета силы, полученные мной в Асшае. Кольцо из неизвестного чёрного металла с рунами, светящимися изнутри тусклым светом. Пока не время. Сначала нужно было понять, куда занесло корабль и что случилось с командой. Поднявшись на палубу, я обнаружил, что снег прекратился, и сквозь разрывы в серых облаках пробивались слабые лучи солнца. В их свете я смог рассмотреть окружающее пространство. "Нефритовое пламя" дрейфовал в открытом море, но это была уже не пурпурная вода восточных морей. Вокруг простиралось серо-стальное зимнее море, в котором плавали льдины разного размера. Вдалеке виднелись тёмные силуэты скал, окружённых белой пеной прибоя. Я понятия не имел, сколько времени прошло с момента перехода через водяную стену. Дни? Недели? Месяцы? Судовой журнал, который я обнаружил в капитанской каюте, заканчивался записью о приближении к "великой водяной преграде". Последние страницы были вырваны. Корабль медленно двигался, влекомый неспешным течением. Я проверил штурвал — он был зафиксирован верёвкой, рули направлены прямо. Кто-то привязал его так намеренно, заставив корабль идти прямо, пока не закончится ветер или не сломается руль. Ощущая нарастающее беспокойство, я решил перенести всё самое ценное в одну из шлюпок — на случай, если придётся спешно покидать корабль. Судовые журналы, карты, астролябия и другие навигационные приборы, книги из коллекции Малегорна Хайтауэра, его трость, сундуки с золотыми и серебряными монетами из разных земель, оружие — всё это я методично складывал в самую крепкую шлюпку на кормовой палубе. Иногда я поднимался на мачту, просто чтобы увидеть хоть что-то, кроме серо-белого горизонта. Но море было безжизненным. Ни кораблей, ни птиц, ни даже рыб — лишь редкие льдины, как рваные клочки молчания. Ночами я писал — строки, которые сам не понимал. Иногда стихи, иногда отрывки мыслей, иногда списки имён, которых не знал. Бумага была ограничена, но я писал мелко, на полях, на оборотах карт, даже на обёртке от сухаря. Мне нужно было за что-то цепляться. Зачем я здесь? Зачем я прибыл в этот мир? Что бы умереть на арене Гогоссоса... Но теперь Гогоссоса нет. Нет и его арены. Куда двигаться? Куда идти? Чем дольше я был один, тем больше меня одолевали такие вопросы. Течение уносило "Нефритовое пламя" всё дальше на юг. Через множество дней, которые я провёл в полном одиночестве, корабль начал менять курс, двигаясь на юго-запад. Ветер усилился, превратившись в пронизывающий холодный шквал, который наполнил дырявые, обшарпанные паруса. Корабль, словно ожившее привидение, набирал скорость. Вокруг становилось всё больше льдин, некоторые размером с сам корабль. "Нефритовое пламя" маневрировало между ними, словно невидимая рука направляла его сквозь опасный лабиринт. Я держался за обледеневшие снасти, вглядываясь в горизонт, где смутно виднелись очертания суши. Иногда течение приносило нас к останкам других судов. Молчащие скелеты кораблей, частично поглощённые льдом, со сломанными мачтами, изломанными реями и обугленными бортами. Доски были покрыты инеем, будто сами корабли давно мертвы, но не похоронены. Некоторые были слишком стары, чтобы их опознать, но один раз я увидел герб — морской дракон, выгравированный на потускневшей медной табличке. Что их останки делают здесь, среди льдов? Мимо одного из обломков мы прошли на расстоянии вытянутой руки. Его колокол звенел сам по себе — без ветра, без касания. Ритмично, будто отбивал неведомую погребальную мелодию. На верхней палубе застыли силуэты. Люди? Нет — изувеченные останки, покрытые льдом, словно проклятие не отпускало их даже после смерти. Один из них держал в руке обломок флага — тот всё ещё развевался, как будто не прошло и дня с их гибели. Запах гари витал в воздухе, хотя костей касался только мороз. А однажды, ранним утром, в тумане, я увидел айсберг — громадный, выше мачт, издалека он казался обычной глыбой льда. Но по мере приближения его очертания начали вырисовываться: впадины, напоминающие глазницы, трещины — как очертания челюсти. Айсберг в форме черепа. Он смотрел на меня, и я не мог отвести взгляд. Даже ветер стих, словно прислушиваясь. Паруса хлопали, корабль замедлился, будто в нерешительности, но затем снова пошёл вперёд — как будто признал знак и подчинился ему. Я пытался убедить себя, что это просто игра света и времени. Иллюзия. Но чем дальше мы плыли, тем сильнее становилось ощущение, что за мной кто-то следит. Что течение ведёт меня не просто сквозь ледяные воды, а по маршруту, давно кем-то проложенному. Но чем дольше я плыл, тем больше я сомневался: случайны ли были эти встречи? Корабль дрейфовал, как лист в ледяной воде. Я не знал, откуда пришёл ветер, и даже не был уверен, дул ли он вообще. Иногда паруса натягивались, иногда — обвисали безжизненно, но корабль продолжал двигаться. Не по капризу волн — а будто бы по чьей-то воле. Упрямо. Неотвратимо. Морской воздух, леденящий лёгкие, был наполнен странными звуками — далёкими криками животных, которых я никогда не слышал, и время от времени — низким гулом, доносящимся словно из-под воды. Иногда мне казалось, что я вижу огромные тени, движущиеся под поверхностью моря, но они всегда исчезали, стоило мне всмотреться внимательнее. Время потеряло смысл на этом корабле-призраке. Я не знал, сколько дней или недель прошло с момента моего пробуждения. Ночами, закутавшись в найденные в сундуке шкуры, я сидел в капитанской каюте. В такие моменты мне казалось, что я слышу голоса — отголоски разговоров, смех матросов, команды капитана. Но стоило прислушаться, и всё исчезало, оставляя лишь завывание ветра в снастях. На рассвете корабль словно кто-то толкнул. Выскочив на палубу, я увидел, что "Нефритовое пламя" вошло в небольшую бухту, окружённую высокими скалами. За скалами виднелись покрытые снегом горы. Корабль медленно, с тяжёлым стоном корпуса, врезался в мель. Сквозь глухой грохот я почувствовал, как судно дрожит, словно с трудом осознавая, что путь окончен. Вокруг была гнетущая тишина, лишь ветер завывал меж скал, будто оплакивая гибель давно покинутого судна. Я вышел на палубу. Сквозь туман и снежную дымку виднелся берег — узкая полоска земли между морем и крутым, лесистым склоном. На чёрном песке четко отпечатались следы — крупные, нечеткие, оставленные существом, которое не могло быть человеком. Широкие лапы с когтями. Свежие. Приплыли. Я спустил шлюпку в которую до этого перенёс весь скраб. Вёсла резали воду, как ножи масло. При каждом гребке я ждал, что из-под поверхности вынырнет что-то... другое. Но ничего не случилось. Шлюпка скользнула на берег. Я вышел на сушу и затащил её под прикрытие скал. Всё вокруг было серым, чёрным, белым — ни одного яркого цвета. Мир казался выцветшим. И только дыхание было живым, паром вырываясь изо рта. Остров был... первозданным. Нет, не в том смысле, как об этом пишут в книгах — «нетронутая природа», «девственная земля». Он был древним, но не забытым. Он дышал. Он смотрел. Похоже что его не касалась цивилизация — не потому, что она сюда не добралась, а потому, что он сам её не принимал. Берег был узкой полосой песка, который поглощал звук шагов. Над ним поднимались скалы — высокие, поросшие тёмно-зелёным мхом, с трещинами, из которых сочилась вода. Иногда в этих трещинах что-то шевелилось. Ни одного яркого цвета. Ни птичьего крика. Ни следа солнца — только белое, серое, чёрное, как будто сам мир выгорел и остался только в этих трёх оттенках. Выше начинался лес — не такой, как в известных мне землях. Деревья были низкие, с покрученной корой, чёрные, как уголь, с листьями цвета засохшей крови. Некоторые ветви двигались, даже когда не было ветра. Запах в лесу стоял тяжёлый — смесь гниения, смолы и чего-то ещё, металлического, как ржавчина. Вокруг стволов лежали кости. Животных? Людей? Не разобрать. В глубине леса таились постройки — я видел их издалека. Каменные и грубые. Будто выросли из земли, а не были созданы разумом. Некоторые напоминали стены, другие — просто обломки, покрытые мхом и символами, которые невозможно было разобрать. Но я чувствовал — они не пустые. Остров был живой, но не как живое существо. Он был как память. Как боль. Как что-то, что не хочет, чтобы его тревожили. А ещё был шум. Стоя на берегу, я слышал, как остров дышит — точно под поверхностью ворочалось что-то огромное, как будто глыбы камня шевелились, как будто что-то спит. Но это был не сон, это было ожидание. Остров ждал. Только сейчас я почувствовал чужое присутствие. Убежать уже не удастся. — подумал я. В лесу — между низкими, искривлёнными деревьями — двигалось что-то. Я стал медленно проворачивать кольцо в пальцах. Оно слегка нагрелось, словно предчувствуя грядущее. Когда на берег вышли дикари, я уже стоял неподвижно, выпрямившись, с опущенными руками. Их было трое — мужчины с грубыми лицами и женщина с ожогами на щеках. И звери. Огромные, лохматые псы или волки — ни тех, ни других я не смог определить — с глазами, горящими, как угли. Вожак шагнул вперёд. Он был выше остальных, с бородой, украшенной костяными бусами. Он смотрел на меня без страха, но с осторожностью — как зверь, чья территория была нарушена. Он поднял копьё и произнёс гортанную речь. Дикари — подумал я. Я стоял на берегу, держа меч в одной руке. Не делал ни шагу вперёд. Не брал оружия. Просто молча ждал. Позволил им окружить меня. Я не дрогнул, не пошевелился. Не стал защищаться. Они должны были видеть: я не боюсь. Один из них, в шкуре медведя, подошёл ближе всех. Глаза тёмные, как обсидиан. Его копьё было направлено мне в грудь. Он что-то сказал на гортанном наречии, в котором я не различила слова. Я смотрел на него прямо. Без вызова, но и без покорности. Я надел кольцо. Ощущение было такое, словно моё маленькое тело вдруг расширилось, заполняя большее пространство. Мышцы налились силой, руки и ноги удлинились. В одно мгновение я перестал быть ребёнком и превратился во взрослого мужчину — сильного, высокого и абсолютно нагого. Они опешили от страха. Женщина метнула копьё — я не шелохнулся. Острие ударилось в мою грудь и... не прошло. Моя кровь. Не было даже крови. Что бы там ни было, защита сработала. Копьё отскочило с глухим звуком, будто ударилось о камень. От удара я пошатнулся, но выпрямился мгновенно и шагнул вперёд — навстречу, не прочь. Просто один шаг. Тихо. Уверенно. Этот шаг был важнее любой вспышки магии. Я смотрел ему в глаза, пока он не опустил взгляд. Это должно впечатлить дикарей. Так мы поступали на арене Гогоссоса давая понять что не боимся. Тогда я бросил перед ним небольшой мешок — в знак мира. В нём были золотые монеты. Не подачка — дар. Вожак присел, осторожно развернул ткань. Он провёл пальцем по золотой монете. Я хмыкнул. Эти земли были далеки от цивилизации, но не забывали золота.