Серебро или сталь

Недели тянулись одна за другой в бесконечном однообразии пути. День за днем я брел по пустынным северным просторам, и с каждым шагом все больше понимал, насколько огромны и безлюдны эти земли. Север простирался передо мной бескрайним морем холмов, болот и редких лесов, где человека можно было не встречать неделями. Пейзаж менялся медленно, почти незаметно. Густые хвойные леса сменялись березовыми рощами, те уступали место вересковым пустошам, усеянным серыми валунами. Иногда на горизонте показывались темные силуэты далеких гор, но они оставались недостижимыми призраками, маячившими где-то на краю мира. Небо над головой чаще всего было затянуто свинцовыми тучами, сквозь которые изредка прорывались бледные лучи солнца. Погода становилась все холоднее. Утренние заморозки покрывали траву серебристой изморозью, а дыхание превращалось в белые облачка пара. Ветер дул с севера, неся запах приближающейся зимы – острый аромат снега и льда, смешанный с горьковатым духом увядающей растительности. Листья на редких деревьях давно пожелтели и опали, оставив голые черные ветви, которые скрипели на ветру как старые кости. Ручьи и речки, которые мне приходилось переходить, покрывались по утрам тонкой коркой льда. Вода была настолько холодной, что от одного прикосновения к ней у обычного человека свело бы пальцы. Но мне это было безразлично – холод не причинял мне боли, хотя и давал о себе знать постоянным ощущением ледяного покалывания по всему телу. Животных встречалось мало. Изредка в небе кружили вороны – черные пятна на сером фоне облаков, которые каркали что-то зловещее на своем птичьем языке. Иногда вдалеке мелькали силуэты оленей или лосей, но завидев человека, они тут же исчезали в ближайших зарослях. Один раз я наткнулся на волчьи следы на илистом берегу ручья, но самих хищников не видел. Следов человеческого присутствия было еще меньше. За все эти недели мне попалось лишь несколько заброшенных селений – полуразрушенные избы с провалившимися крышами и заросшими сорной травой дворами. Судя по всему, их покинули много лет назад, когда набеги одичалых заставили людей отступить ближе к крупным замкам и городам. Теперь эти места выглядели как призрачные напоминания о былой жизни, медленно поглощаемые дикой природой. Иногда я находил остатки древних дорог – заросшие травой колеи, выложенные когда-то камнем тропы, полуразрушенные мосты через овраги. Но все это тоже было покинуто и забыто. Север словно вымирал, отступая перед натиском холода и запустения. Я не чувствовал голода или жажды, не нуждался в отдыхе или сне. Это позволяло мне идти день и ночь, покрывая огромные расстояния. Отсутствие человеческих голосов, безмолвие пустынных просторов, однообразие пейзажа – все это создавало ощущение нереальности происходящего. Черный плащ Ночного Дозора стал моим проклятием. Эта одежда слишком хорошо выделялась на фоне осенних красок северного пейзажа. Любой встречный сразу же опознал бы во мне дезертира, а это означало бы неминуемую смерть. Поэтому я старался держаться подальше от дорог и населенных мест, выбирая самые глухие и безлюдные тропы. Но рано или поздно мне все равно пришлось бы столкнуться с людьми. Кроме того, нужно было как-то решить проблему с одеждой – черное притягивало слишком много внимания. И вот, наконец, после многих недель одиночества, я увидел признаки цивилизации. Это была дорога – не заросшая тропа и не звериная тропка, а настоящая дорога с глубокими колеями от телег и утоптанной многими ногами землей. Она шла примерно в том направлении, куда мне было нужно – на юго-запад, в сторону более теплых и населенных земель. Некоторое время я брел параллельно дороге, держась в стороне от нее, но не теряя из виду. И тут мое внимание привлек необычный звук – металлический лязг, перемежающийся ругательствами и стонами. Осторожно приблизившись, я увидел источник шума. У дороги стояла телега, а рядом с ней копошился старик. Судя по всему, у него сломалось колесо, и он пытался его починить. Это была возможность, которую нельзя было упустить. Телега была старой, но крепкой – типичная северная повозка, приспособленная для долгих переездов по плохим дорогам. Ее деревянные борта были потемневшими от времени и непогоды, кое-где заплатанными железными полосами. Колеса были большими и широкими, с толстыми спицами и железными ободами. Но левое переднее колесо сошло с оси и лежало рядом с телегой, а одна из спиц треснула пополам. В телегу была запряжена старая кобыла – серая в яблоках, с отвислым животом и потускневшими глазами. Это была не боевая лошадь и не породистая скаковая, а обычная рабочая кляча, привычная к долгой и тяжелой работе. Ее шерсть была лохматой, грива спуталась, а из ноздрей время от времени вырывались облачка пара. Кобыла терпеливо стояла в упряжи, изредка переступая с ноги на ногу и пощипывая придорожную траву. Сам старик выглядел типичным северным крестьянином. Это был мужчина лет пятидесяти, невысокого роста, но еще крепкий для своего возраста. Седые волосы торчали из-под меховой шапки, а лицо покрывала густая борода с проседью. Одет он был просто, но тепло – толстая шерстяная куртка поверх льняной рубахи, кожаные штаны, заправленные в высокие сапоги из овчины. На руках были кожаные рукавицы, а через плечо висела холщовая сумка. Что сразу бросилось в глаза – старик действительно плохо видел. Он щурился, подносил предметы близко к лицу, ощупывал их руками. Судя по всему, зрение у него было сильно ослаблено возрастом, что объясняло, почему он не сразу заметил мое приближение. В кузове телеги лежали различные вещи – мешки с зерном, связки сухих трав, деревянные ящики, завернутые в холст свертки. Все это выглядело как имущество небогатого, но хозяйственного крестьянина, который ехал торговать или менять товары в соседнем селении. Я подошел ближе, стараясь не производить лишнего шума. Старик возился с колесом, пытаясь насадить его обратно на ось, но одному ему это явно не удавалось. Треснувшая спица мешала колесу правильно встать на место, а руки у деда дрожали от усталости и холода. — Нужна помощь? — окликнул я его, стараясь придать голосу дружелюбный тон. Старик вздрогнул и обернулся в мою сторону. Его выцветшие глаза с трудом различали мой силуэт в сумерках. — Кто там? — прохрипел он, прищуриваясь. — Откуда взялся? — Путник, — ответил я, подходя ближе. — Вижу, у вас беда. Могу помочь. Дед долго вглядывался в меня, явно плохо различая детали. Черный плащ в сумерках сливался с окружающей тьмой, а моё лицо было скрыто в тени капюшона. — А... — протянул он неуверенно, — ты кто будешь? Откуда идешь? — С севера, — сказал я осторожно. — Дорога дальняя, сил мало. Но помочь человеку в беде – святое дело. Лицо старика просветлело, и он широко улыбнулся, обнажив редкие желтые зубы. — Ах, сынок, да ты Старыми Богами послан! — воскликнул он, хлопая в ладоши. — Я уж думал, замерзну здесь до смерти. Колесо-то проклятое никак не встает на место, а одному не справиться. — Что случилось? — спросил я, присаживаясь на корточки рядом с поломкой. Я сразу отметил его странный говор. Он был грубым и резким, будто рождённым в суровом ветре, обдувающем скалы Скагоса. Но в отличие от тех, что я слышал от настоящих островитян, его речь заметно отличалась. У скагосцев слова звучали почти первобытно: твёрдые, чуждые, почти без примесей Общего языка — будто они и вовсе не знали иных наречий, кроме своего. А у этого старика каждое второе слово отдавалось интонацией материка. Он вставлял общие выражения неловко, как камни в старую кладку, и оттого речь его казалась ломаной, зыбкой — смесью диких корней и заимствованной простоты. Слушая его, я понимал: передо мной человек, чья жизнь прошла в землях, где Общий язык давно пустил корни. — Да попал я в яму, — объяснил дед, — ударило колесо о камень, спица треснула и слетело оно с оси. Вот уже третий час бьюсь, а толку никакого. Руки-то старые, дрожат, а глаза совсем никудышные стали. Я внимательно осмотрел поломку. Действительно, одна из толстых деревянных спиц треснула почти пополам, но еще держалась. А колесо нужно было аккуратно насадить на ось и закрепить железным стержнем, который должен был проходить через специальное отверстие. — Ничего, дедушка, — сказал я, закатывая рукава. — Сейчас починим. Только веревку бы найти крепкую, чтобы спицу перевязать. — Есть, есть! — обрадовался старик, роясь в телеге. — Вот, бери сколько надо! Он протянул мне моток пеньковой веревки, толстой и прочной. Я взял колесо – оно было тяжелым, но не настолько, чтобы создать проблемы – и начал аккуратно надевать его на ось. Дед держал фонарь, хотя толку от этого было мало из-за его плохого зрения. — Вишь ты, как ловко управляешься! — восхищался он. — Небось плотник или колесник? А то может кузнец? — Случалось разное делать, — уклончиво ответил я, продолжая работу. Треснувшую спицу я аккуратно стянул веревкой в нескольких местах, создав надежное крепление. Это была временная мера, но для поездки до ближайшего селения должно было хватить. Затем я закрепил колесо на оси железным стержнем и проверил, крепко ли держится. — Готово, — сказал я, вставая и отряхивая руки. — Должно выдержать до мастерской. — Ах ты, золотые руки! — восторгался дед, ощупывая починенное колесо. — Да как же мне тебя отблагодарить? Не могу же я оставить доброго человека без награды! — Не нужно ничего, — помотал головой я. — Просто помог человеку, как положено. — Нет, нет! — замахал руками старик. — Не может быть такого! Старые Боги не простят, если я не воздам за добро. Пойдем к телеге, там у меня припасено кое-что для таких случаев. Он зашагал к задней части телеги, а я нехотя последовал за ним. В глубине души я надеялся, что дед предложит какую-нибудь простую одежду взамен моего черного наряда, или хотя бы даст денег на дорогу. — Вот, сынок, — приговаривал он, копаясь в телеге, — есть у меня для таких случаев особый подарок. Редко кому дарю, но ты заслужил! Старик рылся в своих пожитках, отодвигая мешки и ящики. Улыбка не сходила с его лица, и он что-то бормотал себе под нос. Я стоял рядом, ожидая, что он предложит. — А вот и он! — радостно воскликнул дед и резко обернулся ко мне. В его руках блеснуло лезвие боевого топора – широкого, с острым краем и длинной рукоятью. Улыбка мгновенно исчезла с его лица, сменившись холодной решимостью. Выцветшие глаза вдруг стали совершенно ясными и внимательными. — Дезертир проклятый! — прошипел он, занося топор для удара. — Думаешь, я не вижу этого черного тряпья? Думаешь, обманешь старого Барна? Я едва успел отшатнуться, когда тяжелое лезвие просвистело в воздухе там, где секунду назад была моя голова. Старик оказался куда проворнее, чем я предполагал, и его зрение было далеко не таким плохим, как он изображал. — Всю жизнь дезертиров ловлю! — рычал он, занося топор для следующего удара. — И этого поймаю! За каждого черного ворона лорд Амбер серебро платит! Но как бы ни был решителен дед, его возраст брал свое. Рефлексы, которые могли быть быстрыми в молодости, теперь безнадежно замедлились. Пока он замахивался для второго удара, я резко шагнул вперед и нанес точный удар кулаком в солнечное сплетение. Старик охнул и согнулся пополам, выронив топор. Еще один удар – легкий, но точно направленный в висок – и он рухнул на землю, потеряв сознание. Я подхватил его падающее тело, чтобы он не ударился головой о камень. Барн лежал без движения, лишь грудь его медленно поднималась и опускалась. Я проверил пульс – ровный и сильный. Просто потерял сознание от удара, но жив и здоров. Убивать старика мне не хотелось, особенно после того, как он пытался поймать меня ради награды, а не из личной злобы. Теперь нужно было решать проблему с одеждой. Я осмотрел наряд деда – простая крестьянская одежда, но добротная и теплая. Именно то, что мне нужно для маскировки. Черный плащ и кольчугу Дозора следовало убрать подальше от глаз. Сначала я аккуратно снял с себя все черное – плащ, кольчугу, кожаную куртку, сапоги. Все это я аккуратно сложил в сторону. Затем принялся раздевать бессознательного старика. Его меховая шапка была сшита из овчины и хорошо защищала от холода. Шерстяная куртка, хотя и поношенная, была крепкой и теплой. Льняная рубаха пахла потом и дымом, но была чистой. Кожаные штаны были мягкими от долгой носки, но еще прочными. Сапоги из овчины были на размер больше моих ног, но это даже лучше – можно будет подложить соломы или тряпок. Одеваясь в чужую одежду, я ощущал странное чувство. Эти вещи хранили тепло чужого тела, пахли чужой жизнью. Куртка была пропитана запахами дыма, конского пота, сена и чего-то еще – домашнего уюта, наверное. Рубаха была мягкой от многочисленных стирок, штаны удобно сидели на бедрах, а сапоги, хоть и великоваты, надежно защищали ноги от холода. Поверх рубахи я надел куртку, подпоясался кожаным ремнем с простой железной пряжкой. На голову водрузил меховую шапку, натянув ее почти до самых глаз. Теперь я выглядел как обычный северный крестьянин – ничем не примечательный путник, каких тысячи на дорогах Семи Королевств. Затем я одел бессознательного старика в свои черные вещи. Это было не так просто. Но постепенно дед оказался облачен в плащ и куртку Ночного Дозора. Теперь он выглядел как спящий черный брат, а не как старый крестьянин. Когда Берн очнется и доберется до ближайшего селения, его рассказ о таинственном дезертире вряд ли кто-то воспримет всерьез. Старик в черном плаще, утверждающий, что его ограбил другой дезертир – звучит как бред или попытка скрыть собственную вину. А если его все же поймают как дезертира, то в худшем случае повесят, но скорее отправят обратно на Стену после хорошей порки. Лошадь деда действительно была совсем старой. Серая кобыла тяжело дышала даже в покое, а ее ноги дрожали от усталости. На такой кляче далеко не уедешь, да и украденную лошадь будут искать. Лучше было продолжить путь пешком. Убедившись, что старик дышит ровно и скоро придет в сознание, я покинул дорогу и направился дальше на юг по пересеченной местности. Теперь, одетый как простой крестьянин, я мог не так тщательно скрываться от людских глаз. Пейзаж вокруг медленно менялся. Голые холмы перешли в небольшие рощицы, между которыми тянулись луга, покрытые пожухлой осенней травой. Кое-где виднелись следы человеческой деятельности – старые межевые камни, заросшие канавы, остатки древних каменных оград. Земля здесь когда-то обрабатывалась, но давно была заброшена. Небо над головой затягивалось все более плотными тучами. Они ползли с севера, тяжелые и темные, обещая непогоду. Ветер становился пронзительнее и холоднее, заставляя меня глубже запахивать куртку и натягивать шапку на уши. Первые снежинки начали падать, когда я поднимался на очередной холм. Сначала это были редкие белые точки, которые таяли, едва коснувшись земли. Потом снег пошел гуще, и скоро воздух наполнился медленно кружащимися хлопьями. Снег падал неторопливо, почти торжественно. Крупные пушистые хлопья опускались с серого неба, словно перья огромной белой птицы. Они садились на траву, на камни, на мои плечи, превращая мир вокруг в сказочную картину. Каждая снежинка была уникальной – резной звездочкой, ажурным кристаллом, крошечным произведением искусства природы. Поначалу снег таял, соприкасаясь с еще не остывшей землей. Но постепенно он начал ложиться, сначала тонкой белой пылью, потом все более толстым слоем. Трава исчезала под белым покровом, камни превращались в причудливые белые скульптуры, а деревья украшались серебристой бахромой. Красота зимнего пейзажа была поистине завораживающей. Мир преображался на глазах, теряя осеннюю угрюмость и приобретая девственную чистоту. Голые ветви деревьев покрывались инеем, превращаясь в хрустальные канделябры. Каждый куст, каждая травинка становились частью большого белого узора, который ткала сама природа. Но за этой красотой скрывалась опасность. Снег затруднял движение, делал следы более заметными. Я продолжал идти на юг, оставляя за собой цепочку следов на свежевыпавшем снегу. Каждый шаг отпечатывался в белой поверхности, создавая четкую тропу, по которой меня можно было легко выследить. Но другого выхода не было – нужно было двигаться дальше, прочь от Стены и преследователей. Снег все усиливался. То, что начиналось как легкая пороша, превращалось в настоящий снегопад. Хлопья становились мельче, но гуще, создавая в воздухе белую завесу, которая скрывала дальние предметы. Видимость сократилась до нескольких десятков шагов, и я шел почти наощупь, полагаясь на интуицию и редкие ориентиры. Ветер стал сильнее, превращая падающий снег в настоящую метель. Белые хлопья летели не вертикально вниз, а по диагонали, хлестая по лицу и забиваясь под одежду. Приходилось щуриться и дышать через ткань шапки, чтобы не наглотаться снега. Земля под ногами становилась все более скользкой. Снег смешивался с грязью, образуя вязкую кашу, которая налипала на подошвы сапог. Приходилось часто останавливаться, чтобы очистить обувь от налипшего снега и грязи. Иначе ходьба становилась совсем неудобной. Пейзаж кругом становился все более однообразным. Белое поле, белые холмы, белые деревья – все сливалось в монотонную картину, где было легко потерять ориентацию. Я старался держаться примерно одного направления, ориентируясь по едва заметным признакам – наклону холмов, направлению ветра, расположению редких ориентиров. Снегопад продолжался несколько часов. Когда он наконец начал стихать, мир вокруг полностью преобразился. Все было покрыто толстым слоем белого пуха, создавая ощущение нереальности, словно я попал в сказочное королевство. Но эта красота была обманчивой – под белым покровом скрывались ямы, камни, корни деревьев и другие препятствия. Идем на юг.