Серебро или сталь

Осенние ветры становились все злее с каждым днем, и даже самые бывалые мореходы в портовых тавернах Белой Гавани покачивали головами, глядя на хмурое небо. «Зима идет», – шептали они в свои кружки с элем, и эти слова звучали как похоронный колокол для всех, кто еще надеялся переплыть Узкое море до того, как морозы и штормы сделают путь смертельно опасным. Я не мог позволить себе ждать. Каждый день промедления означал, что ледяные оковы зимы могут заточить меня в этом северном захолустье на долгие месяцы. За недели службы в городской страже я скопил достаточно денег, чтобы оплатить место на торговом судне. Деньги давались нелегко – каждая медная монета была заработана дозорами на стенах, разборками пьяных драк в тавернах и сопровождением торговых обозов. Но теперь у меня была возможность сбежать из этого места, где каждый день напоминал о том, как далеко я от дома. Новая одежда, купленная у местного портного, должна была помочь мне слиться с толпой путешествующих торговцев. Грубая шерстяная туника темно-коричневого цвета, крепкие кожаные штаны и плащ из толстого сукна – все это стоило немалых денег, но выглядело достаточно неброско, чтобы не привлекать лишнего внимания. Железный меч я спрятал под плащом, а кинжал – за поясом. В дорожной сумке лежали мои скудные пожитки и остатки сбережений. В ту ночь, когда я решился на побег, мокрый снег барабанил по крышам казарм, а ветер завывал в щелях между камнями. Стражники дремали у очагов, укутавшись в теплые плащи. Я лежал на своих соломенных подстилках и слушал их храп, мерно отсчитывая время до смены караула. Когда часы пробили полночь, я осторожно поднялся, взял свои вещи и тихо выскользнул наружу. Мокрый снег хлестал по лицу, пропитывая плащ насквозь, но я шел по мокрым улицам к порту, где меня ждал корабль «Морская Чайка». Назад дороги не было – утром, когда обнаружат мое отсутствие, меня объявят дезертиром. Но к тому времени я уже буду далеко в море, направляясь к Чаячьему городу. «Морская Чайка» была типичным торговым судном северных морей – крепкой, но не изящной. Длиной около сорока футов, с широким корпусом, рассчитанным на перевозку грузов, а не на скорость. Ее корма была высокой и массивной, украшенной резными узорами, которые время и соленая вода превратили в размытые тени былой красоты. Две мачты возвышались над палубой как мрачные стражи, а паруса, даже в сложенном виде, выглядели потрепанными и залатанными. Корпус судна был выкрашен в темно-синий цвет, но краска облупилась во многих местах, обнажая потемневшую от времени древесину. На носу красовалась резная чайка с распростертыми крыльями, но и она растеряла былое величие под натиском морских ветров. Палуба была покрыта прочными дощатыми настилами, испещренными следами веревок и якорных цепей. Когда мы отчалили от пристани Белой Гавани и вышли в залив Пасть, корабль начал раскачиваться на волнах с тяжелой, почти гипнотической регулярностью. Каждый удар волны о борт отзывался глухим стуком, а деревянный корпус поскрипывал и стонал, словно старик, жалующийся на боли в суставах. «Пасть» – подходящее название для этого залива, объяснил мне капитан, когда я спросил о происхождении такого мрачного названия. — Видишь ли, парень, – сказал он, указывая на темные воды вокруг нас, – этот залив пожирает корабли, как голодный волк пожирает овец. Каждую осень и зиму дюжина судов исчезает здесь без следа. Течения здесь коварные, а подводные скалы острее клинков. Не зря старые мореходы говорят, что Пасть никогда не нажрется. Команда «Морской Чайки» состояла из восьми человек, не считая капитана. Все они были людьми моря – загорелыми, с ветром в волосах и солью в бородах. Боцман, коренастый мужчина с татуировкой русалки на предплечье, командовал остальными резким, хриплым голосом. Два матроса-близнеца из Сестер всегда работали в паре, словно две части одного механизма. Старый кок с седой бородой до пояса рассказывал бесконечные истории о морских чудовищах и призрачных кораблях, пока готовил нам однообразную, но сытную пищу. Среди команды был и мальчишка лет четырнадцати – юнга по имени Дик, который выполнял самую грязную работу и мечтал когда-нибудь стать настоящим моряком. Его глаза горели от восторга каждый раз, когда корабль накренялся под ударом волны, и он был единственным, кто не жаловался на качку. Остальные матросы – молчаливые, угрюмые мужчины, которые выполняли свою работу без лишних слов. У каждого была своя история, свои шрамы и свои причины оказаться на этом корабле, но никто не торопился делиться воспоминаниями с чужаком. Капитан Роберт Краун был мужчиной лет сорока пяти, с проседью в темно-каштановых волосах и глубокими морщинами вокруг серых глаз. Его лицо было обветренным и загорелым, с тонким шрамом, пересекающим левую щеку от виска до уголка рта. Руки у него были сильные и мозолистые, руки человека, который всю жизнь работал с канатами и парусами. Одет капитан был просто, но добротно: кожаная куртка поверх шерстяной рубашки, прочные штаны и высокие морские сапоги. На поясе висел изогнутый кинжал с костяной рукояткой – оружие, которое явно видело немало применения. Его взгляд был острым и внимательным, взглядом человека, привыкшего оценивать людей с первого взгляда. — Родом я из Долины, — сказал он мне в первый день плавания, когда мы разговорились у штурвала. — Из маленькой деревушки в тени Орлиного Гнезда. Но море позвало меня, когда мне было не больше того юнги, — он кивнул в сторону Дика, который драил палубу неподалеку. Говор капитана был незнаком мне, и я внимательно прислушивался к каждому слову, пытаясь понять особенности его произношения. Его речь текла плавно и певуче, словно горный ручеек по камням. Гласные он произносил протяжно и чисто — «мооре», «корааабль», «волнаа», словно растягивая каждый звук, смакуя его. Согласные звучали мягко, почти нежно — «корабль» превращался в «корабль», а твердое северное «говорить» становилось более плавным «говорить». — Видишь ли, парень, — продолжал он, указывая на горизонт, и я заметил, как он слегка проглатывает концы слов, делая их менее резкими, — каждое королевство имеет свой собственный говор. На Севере люди говорят резко и рубяще, как их мечи. В Долине — мягче, как ветер среди гор. А вот на Железных островах... там говорят так, словно у них во рту морская соль. — Он усмехнулся этой своей шутке. Интересно было слушать, как по-разному звучали голоса членов команды. Боцман говорил грубо и отрывисто, явно родом с Сестер — его слова были короткими и жесткими, как морские камни. Близнецы-матросы между собой переговаривались на каком-то особом наречии Сестер, где многие слова звучали непонятно для постороннего уха. Старый кок растягивал слова еще сильнее капитана, но с другой интонацией — более низкой и басовитой. — Откуда ты родом, мальчик? — спросил он меня, и в его голосе прозвучало любопытство. — Говор твой... странный. Не северный, но и не южный. Я уклонился от прямого ответа, сказав что-то невнятное о дальних землях, и капитан не стал настаивать, лишь хмыкнул понимающе. В море люди научились не задавать лишних вопросов – у каждого были свои тайны. Из Белой Гавани мы взяли курс на юго-восток, держась береговой линии. Капитан объяснил, что в это время года выходить в открытое море было бы безумием – осенние штормы могли налететь без предупреждения и разбить корабль о волны, как скорлупу ореха о камень. Первые дни плавания мы шли вдоль мрачного, скалистого берега Севера. Серые утесы возвышались над морем, как древние стражи, а редкие сосны цеплялись за расщелины в камне своими искривленными корнями. Берег был пустынным и негостеприимным – лишь изредка мы видели дым от костра или небольшие рыбацкие лодки, качающиеся в прибрежных бухтах. Вскоре показались острова Три Сестры – три небольших клочка суши, торчащих из моря как зубы мертвого дракона. Сладкая Сестра, Долгая Сестра и Малая Сестра встретили нас стаями истошно вопящих чаек и запахом гниющих водорослей. Капитан рассказал, что эти острова издавна славились своими контрабандистами и пиратами. — Островитяне – народ особенный, – говорил он, прищурившись на острые скалы. — Жестокие и гордые, как морские волки. Кому попало в гости не ходят, а если уж позовут – лучше отказаться. Его слова подтвердил боцман, показав старый шрам на руке. — Подарочек от жителей Сладкой Сестры, – мрачно заметил он. Погода преследовала нас неласковая. Небо затянули тяжелые, свинцовые тучи, которые то и дело проливались холодным дождем. Ветер был переменчивым – то стихал до легкого бриза, то вдруг налетал шквалом, заставляя матросов спешно убирать паруса. Волны становились все выше и злее, а корабль раскачивался так сильно, что даже опытные моряки хватались за канаты. Во время особенно сильного шторма, когда все укрылись в каютах, я остался на палубе, наблюдая за разъяренным морем. Краун подошел ко мне, и его серые глаза внимательно изучили мое лицо. — Странное дело, — проговорил он задумчиво. — Остальные матросы мучаются от холода, а ты стоишь тут, словно на твердой земле. Холод тебе не страшен, судя по всему. Я промолчал, не зная, что ответить. Капитан еще некоторое время смотрел на меня, затем хмыкнул и пожал плечами. — У каждого свои секреты, — буркнул он и отошел к штурвалу. Но я видел, как он время от времени бросал на меня оценивающие взгляды. Нужно будет продумать объяснение на случай, если он начнет задавать прямые вопросы. Слишком много внимания может оказаться опасным. На третий день плавания мы миновали остров Галечный – небольшой, покрытый серой галькой клочок суши, который служил приютом для тюленей и морских птиц. Затем показались острова Соски – две скалистые вершины, торчащие из воды на самом краю архипелага Персты. Их называли так из-за характерной формы, напоминающей женскую грудь, и моряки считали их добрым знаком для плавания. Персты встретили нас величественно и угрожающе одновременно. Пять длинных полуостровов вытягивались в море, как пальцы гигантской руки, пытающейся схватить проплывающие корабли. Каждый "палец" венчался замком какого-то лорда, а между ними в бухтах прятались рыбацкие деревушки и небольшие порты. Мы прошли между Указательным и Средним пальцами, держась фарватера, который боцман знал наизусть. Воды здесь были более спокойными, защищенными от открытого моря скалистыми берегами. Я видел на берегу руины древних замков, полуразрушенные башни и заброшенные крепости – молчаливые свидетели бесчисленных войн и набегов. — Персты помнят много битв, — сказал капитан, заметив мой интерес. — Здесь сражались короли и лорды, пираты и рыцари. Каждый камень здесь пропитан кровью. — Его голос звучал с характерной певучестью, но в нем слышалась и грусть старого моряка, видевшего слишком много разрушений. После Перстов мы взяли курс на юг, к Ведьмину острову — небольшому клочку суши, окруженному подводными рифами и дурной славой. Местные легенды говорили, что там когда-то жила могущественная ведьма, которая могла насылать бури и топить корабли одним взглядом. Остров был населен рыбаками и несколькими семьями, но некоторые моряки все равно считали его проклятым местом. Но не все. — Лучше не искушать судьбу, — буркнул боцман своим грубым говором с Сестер, когда мы проходили мимо острова. — Проклятые места притягивают беду. От Ведьмина острова мы повернули на запад, к Чаячьему городу. Ветер стих, море успокоилось, и впереди замаячил берег Долины Аррен. Воздух стал теплее и приветливее, а на горизонте показались мачты кораблей – признак того, что мы приближаемся к большому порту. Чаячий город предстал передо мной во всем своем великолепии, когда мы вошли в просторную гавань. Это был настоящий город, а не захолустный городок вроде Белой Гавани. Он раскинулся по берегам широкой бухты, поднимаясь террасами по склонам холмов, словно каменная лестница, ведущая к небесам. Гавань кишела кораблями всех размеров и форм. Здесь стояли на якоре мощные военные галеры с таранами на носу и рядами весел по бортам, изящные торговые когги из Вольных городов с высокими кормами и яркими парусами, небольшие рыбацкие лодки и огромные торговые караки, способные перевозить целые армии или тонны груза. Мачты торчали из воды, как лес после пожара, а паруса всех цветов радуги развевались на ветру. Город был окружен высокими каменными стенами, которые спускались прямо к морю. Башни стражи возвышались над стенами через равные промежутки, а массивные ворота были украшены резными изображениями орлов – символа дома Арренов. За стенами виднелись красные черепичные крыши домов, шпили септ и колокольни, дымы кузниц и торговых мастерских. Портовый квартал был самым оживленным и шумным местом в городе. Широкие каменные пристани тянулись вдоль всей гавани, и на них без устали работали грузчики, матросы, торговцы и чиновники. Деревянные краны скрипели под тяжестью поднимаемых тюков и бочек, а повозки с товарами непрерывным потоком двигались от кораблей к складам и обратно. Улицы Чаячьего города были широкими и ровными, вымощенными тесаным камнем гораздо более искусно, чем в Белой Гавани. Если в северном порту камни лежали просто и функционально, то здесь мостовые были выложены узорами, а между камнями не было щелей, куда могла бы затечь грязь или дождевая вода. Широкие проспекты пересекали город с севера на юг и с востока на запад, а от них расходилась сеть более узких переулков и тупиков. Дома здесь строили из местного серого камня, который красиво играл на солнце, а крыши покрывали красной черепицей, привозимой из южных королевств. В центре города возвышался Великая Септа Моряка – огромное здание с семью башнями, символизирующими семь божественных ликов. Ее колокола звонили каждый час, а витражи окон переливались всеми цветами радуги, когда сквозь них проникали солнечные лучи. Септа была построена из белого мрамора, привозимого из каменоломен Долины, и ее красота поражала даже видавших виды путешественников. Рядом с септой располагался рыночный квартал – лабиринт узких улочек, битком набитых лавками, мастерскими и торговыми палатками. Здесь можно было купить все что угодно: от простого хлеба до экзотических пряностей с Летних островов, от грубого железа до ювелирных украшений работы мирских мастеров. Богатые кварталы раскинулись на холмах над портом. Там стояли особняки торговых домов и дворянских семей – настоящие дворцы из белого и розового камня, окруженные садами и фонтанами. Узкие, извилистые улочки поднимались по склонам террасами, а с верхних точек города открывался великолепный вид на море и окрестные горы. Несмотря на приближающуюся зиму, улицы города кишели людьми. Торговцы сновали туда-сюда с тюками товаров на плечах, зазывая покупателей на разных языках и наречиях. Ремесленники работали прямо на улицах, и воздух был наполнен стуком молотов, скрипом пил и звоном металла. В районе порта и большого рынка царил настоящий вавилон языков. Общий язык Вестероса звучал здесь редко — гораздо чаще слышалось торговое наречие, смесь всех языков, которой пользовались купцы из разных стран. Браавосские торговцы торговались с пентошийскими коллегами на их певучем языке, тирошцы кричали о своих товарах на гортанном наречии, а лиссенийцы бормотали что-то на своем древнем диалекте. — Эх, товары хорошие! Шелк из Лиса, золото из Тироша! — кричал один торговец, размахивая руками. — Специи, специи! Перец черный, корица, мускат! — вторил ему другой. — Рыба свежая! Только что из моря! — надрывался рыбак, держа над головой огромного тунца. Речь была быстрой, невнятной, полной жаргонизмов и сокращений. Слова перемешивались друг с другом, создавая почти неразборчивый поток звуков, в котором лишь изредка можно было различить знакомые фразы. Я бродил по этим шумным улицам, пытаясь привыкнуть к размерам и многолюдности города. В Белой Гавани можно было обойти все улицы за два дня, а здесь я мог блуждать неделями, постоянно открывая для себя новые районы и кварталы. Город был в два, а то и в три раза больше северного порта, и эта разница ощущалась во всем – в ширине улиц, в высоте домов, в количестве лавок и мастерских. Здания здесь строили в три, а то и в четыре этажа – немыслимая роскошь для севера, где большинство домов имело лишь один этаж и чердак. Окна были застеклены настоящим стеклом, а не закрыты ставнями или промасленной кожей. На многих домах красовались резные украшения, цветные росписи и даже небольшие скульптуры. В первый же день моего пребывания в городе я стал свидетелем настоящего зрелища — по главной улице проехала процессия из десятков рыцарей. Это были первые рыцари, которых я видел в своей жизни, и зрелище поразило меня до глубины души. Впереди ехал герольд в ярко-синем сюрко с серебряным соколом дома Арренов. Он держал длинное копье с развевающимся вымпелом и время от времени трубил в рог, предупреждая толпу о приближении процессии. За ним следовали оруженосцы, ведущие запасных лошадей и везущие на повозках доспехи и оружие рыцарей. Затем показались сами рыцари — двенадцать всадников в полном боевом облачении. Их доспехи сверкали на солнце, словно зеркала из полированной стали. Поверх стальных лат они носили белые сюрко с изображением радужного меча, символа Семерых. Каждый комплект доспехов был искусно выкован — не чрезмерно украшенный, но добротный и функциональный. У одного рыцаря нагрудник был украшен тонкой чеканкой в виде семиконечных звезд, у другого поножи покрывали серебряные полосы, словно струи дождя. Третий носил шлем с подвижным забралом, выкованным в виде лица праведника. Мечи висели у них на поясах в кожаных ножнах, укрепленных стальными накладками — клинки явно были из хорошей стали, судя по тому, как они сидели в ножнах. Лошади рыцарей были крупными боевыми конями — дестриерами, чьи широкие груди и мускулистые крупы говорили о силе и выносливости. Их головы украшали белые и золотые плюмажи, а грудь прикрывали стеганые попоны с символами веры. Самый величественный рыцарь ехал в центре процессии. Его доспехи были выполнены из отполированной стали и украшены серебряными инкрустациями, изображавшими семиконечные звезды. Плащ из белого шелка развевался за его спиной, а на шлеме красовался султан из белых и золотых перьев. На его щите был изображен радужный кристалл на белом поле — древний символ Семерых во всей их полноте. Герольд крикнул в толпу: — Да узнают все добрые люди! Перед вами проезжают Сыны Воина — защитники веры Семерых, хранители справедливости и борцы с нечестью! Во главе с сиром Донтосом Благочестивым они следуют выполнить священный долг! За рыцарями шла пешая процессия — настоящая армия верующих. Сначала шли обычные солдаты в кольчугах и кожаных панцирях, с длинными копьями в руках и мечами на поясах. Их было человек тридцать, и все они несли на щитах и сюрко тот же символ радужного меча. Они шагали в ногу, стуча железными подошвами сапог по каменной мостовой. За солдатами тянулась пестрая толпа — калеки на костылях с перевязанными ранами, бродяги в грубых рясах, сжимающие в руках дубины и посохи. Были среди них и женщины в белых платках, и старики с молитвенниками, и даже дети, которые несли небольшие деревянные мечи — символы своей веры. Все они пели псалмы на общем языке, и их голоса сливались в единый гул, отражающийся от стен домов. В конце процессии ехали повозки, груженные припасами — мешки с зерном, бочки с водой и элем, связки оружия и свертки с одеялами. На одной из повозок я заметил несколько деревянных сундуков, скованных железом — вероятно, там хранились ценности или священные реликвии. — Это Сыны Воина, — шепнул стоящий рядом со мной горожанин своему соседу. — Говорят, они едут очищать какие-то древние септы от дикарей, спустившихся с гор в преддверии зимы. Я никогда прежде не слышал о таком ордене, но из слов герольда стало понятно, что это были воины веры, посвятившие свои мечи служению Семерым. Их присутствие объясняло торжественность процессии и почтительное отношение толпы. Рыцари ехали медленно и торжественно, и их присутствие словно заряжало воздух вокруг особой энергией. Толпа расступалась перед ними с почтительным молчанием, дети показывали на сверкающие доспехи широко открытыми глазами, а женщины украдкой любовались статными всадниками. Когда процессия скрылась за поворотом, толпа медленно разошлась, но люди еще долго обсуждали увиденное. Эти рыцари были не просто воинами — они были живыми символами власти, богатства и древних традиций. Но больше всего меня заинтриговали слова горожанина. Какие еще дикари с гор? Какие древние септы? У меня промелькнула дерзкая мысль — а что если пойти за ними? Я был вооружен — меч висел у меня за спиной, а кинжал за поясом. К тому же, если там действительно какие-то древние святыни... быть может, удастся рассчитывать на кое-какую добычу? А дикари вряд ли были хорошо вооружены. Идея казалась безрассудной, но и заманчивой одновременно. В конце концов, что мне терять в этом чужом городе?