Серебро или сталь

На пятый день нашего марша к Лунным горам показались башни Железной Дубравы — родового замка лорда Джона Уэйнвуда. Замок располагался в самом сердце Долины Аррен, на берегу большого озера, чьи воды отражали серое небо, словно полированное олово. Из озера вытекала полноводная река, которая извиваясь между холмов, несла свои воды к Узкому морю. Сам замок был построен из серого камня и казался продолжением скалистых утесов, на которых стоял. Три массивные башни поднимались к небу, соединенные высокими стенами с зубчатыми парапетами. Главная башня была увенчана знаменем дома Уэйнвудов — сломанным колесом черного цвета на желтом поле. По словам крестьян из моего отряда, этот герб символизировал древнюю победу их предков над каким-то врагом, чье колесо фортуны было разбито навечно. Даже издалека замок выглядел суровым и неприступным. Его стены видели много войн, много крови. На парапетах висели щиты павших воинов, почерневшие от времени и непогоды. Ветер, дующий с озера, издавал протяжный вой, проникая сквозь бойницы и зубцы стен — словно стоны тех, кто навечно остался защищать эти камни. Зима пришла в Долину рано и жестоко в том году. Не было привычного для этих мест мягкого перехода — холод обрушился внезапно, как топор, занесенный палачом. Озеро уже покрывалось тонкой коркой льда у берегов, и каждое утро эта ледяная кромка становилась все шире. Деревья стояли голые и черные, их ветви покрывал не снег, а изморозь — белые иглы, которые превращали каждое дерево в скелет из костей и хрусталя. Даже трава под ногами хрустела, словно битое стекло. Это была не северная зима с ее чистыми сугробами и звенящими морозами — это была мертвая зима, полная сырости и гнили. Туман поднимался от озера каждое утро, густой и липкий, пропитанный запахом разложения и чего-то болезненно-сладкого, словно дыхание великана, поедающего мертвечину. В этом тумане терялись очертания замка, и он казался призрачным кораблем, плывущим по серому морю. Снег, когда он выпадал, был грязным — сразу смешивался с дождем и превращался в ледяную кашу, которая проникала в кости и не отпускала. Дороги стали почти непроходимыми — одна сплошная грязь, смешанная с конским навозом и человеческими отходами. Воздух стал настолько холодным, что дыхание превращалось в пар, а металл оружия покрывался изморозью уже к полудню. Лорд Джон Уэйнвуд встретил священное воинство у ворот своего замка. Это был мужчина лет пятидесяти, высокий и статный, с седеющей бородой и проницательными серыми глазами, в которых читалась усталость человека, видевшего слишком много смертей. Одет он был в добротный камзол из темно-синего бархата с вышитым серебряной нитью гербом на груди. Золотая цепь с подвесками покоилась на его плечах — знак его положения и богатства. Несмотря на возраст, лорд Джон держался прямо, и в его манерах чувствовались благородство и власть, накопленные поколениями правителей, но также и тяжесть ответственности за судьбы тысяч людей. — Добро пожаловать в Железную Дубраву, воины веры! — громогласно объявил он, обращаясь к предводителям Сынов Воинов. — Дом Уэйнвудов чтит Семерых и готов помочь в вашем праведном деле! Слова звучали торжественно, но в голосе лорда я уловил нотку беспокойства. Видно, даже знатные лорды понимали, что предстоящая война будет кровавой и непредсказуемой. А может, он уже знал что-то такое, о чем простым солдатам говорить не спешили. В честь прибытия армии лорд Джон устроил великолепное застолье — последний пир перед маршем в горы, где многим из собравшихся предстояло найти свою смерть. Конечно, три тысячи человек не могли поместиться в замковом зале, поэтому празднество проходило под открытым небом, на большом поле перед замком. Слуги лорда установили длинные деревянные столы, покрытые белыми скатертями — хотя в этом холоде и сырости белизна казалась издевательской, словно саваны, заранее приготовленные для мертвецов. Над столами натянули большие шатры и навесы, защищавшие от моросящего дождя, но ткань была промокшей и тяжелой, провисала под тяжестью накопившейся влаги и время от времени обрушивала холодные потоки на головы пирующих. Это превращало каждый глоток вина в борьбу с ледяной водой, стекающей за воротник. Главный шатер был настоящим произведением искусства — огромный павильон из красного и золотого шелка с расшитыми гербами различных домов Долины. Но даже эта роскошь казалась кощунственной на фоне мрачной атмосферы военного лагеря. Красный шелк в сером свете зимнего дня выглядел как запекшаяся кровь, а золотые нити — как желчь умирающего. Внутри горели факелы в серебряных подсвечниках, их неровный свет плясал по стенам, создавая причудливые тени — пляску смерти, которая завтра станет реальностью. Пол был устлан дорогими коврами из Мира и Лиса, но в углах уже скапливалась грязь, принесенная на сапогах воинов, и роскошные узоры исчезали под слоем замерзающей жижи. Именно здесь разместились самые знатные гости — рыцари Сынов Воинов, лорды, знатные и известные рыцари, прибывшие присоединиться к походу, и сам лорд Джон с семьей. Все они сидели на высоких стульях с резными спинками, но даже эти кресла, предназначенные для торжества, казались тронами для приговоренных к смерти. Согласно древним традициям, места за столом распределялись строго по знатности. В центре главного стола, за "солонкой" — большой серебряной солонкой в форме семиконечной звезды — сидели самые почетные гости. Справа от лорда Джона расположился сир Донтос Благочестивый, предводитель Сынов Воинов — мужчина средних лет с шрамом через левую щеку и стальными глазами, в которых горел фанатичный огонь веры. Его лицо было изрезано морщинами — не от возраста, а от постоянного напряжения человека, привыкшего к войне. Когда он говорил, его голос звучал как скрежет меча о точильный камень. Слева заняла место леди Уэйнвуд, жена хозяина замка — женщина удивительной красоты, несмотря на свои сорок лет, с золотистыми волосами и изумрудными глазами. Но красота ее была холодной, как зимний день за окном, а на лице лежала печать постоянной тревоги за мужа и сыновей. Она почти не притрагивалась к еде, только крутила в пальцах золотое кольцо — словно пыталась стереть с него невидимые пятна крови. Рядом с ними сидели другие знатные особы — сир Артур Быстрый с серебряным вороном на плаще, человек молчаливый и суровый, чьи глаза никогда не улыбались и напоминали пустые глазницы черепа; сир Хью Таурус в алом камзоле с девятью колокольчиками на груди, молодой рыцарь с амбициями, написанными на лице, но эти амбиции были болезненными, как лихорадочный блеск в глазах умирающего; лорд Лидел с Пальцев — пожилой человек с внимательным взглядом и многочисленными шрамами на руках, которые он не скрывал, словно демонстрируя всем свою готовность умереть. Все они были облачены в богатые одежды — шелковые камзолы, бархатные плащи, усыпанные драгоценностями пояса. Их мечи покоились в ножнах из дорогой кожи с серебряными и золотыми накладками, но это было оружие, которое не раз пробовало кровь, и каждый клинок словно жаждал нового кровопролития. Еда подавалась на серебряных блюдах — жареные павлины с распущенными хвостами, но птицы выглядели как мертвые ангелы, их перья потускнели и казались траурными. Оленина в медовом соусе была красной, слишком красной — каждый кусок напоминал о том, что завтра здесь может оказаться человечье мясо. Лебеди, фаршированные каштанами и изюмом, плавали в собственном жиру, и их длинные шеи свисали с блюд как шеи висельников. Белый хлеб был мягким как пух, но крошился в пальцах, словно истлевшие кости, а красное вино лилось рекой из кувшинов тончайшей работы — но в свете факелов оно казалось черным, как кровь из вскрытых вен. Слуги в ливреях цветов дома Уэйнвудов — желтых и черных — сновали между столами, наполняя кубки и меняя блюда, но их лица были бледными от холода и страха, они передвигались быстро и бесшумно, как призраки. Но даже роскошь этого пира не могла скрыть того факта, что многие из присутствующих могли не дожить до следующей зимы. Смех звучал слишком громко и слишком отчаянно, шутки были злыми и жестокими, а в разговорах постоянно проскальзывали упоминания о смерти, словно она уже сидела за столом, невидимой гостьей, терпеливо ждущей своего часа. "Ниже солонки" места занимали менее знатные участники похода — межевые рыцари, купцы, септоны. Их стол тоже был накрыт прилично, но блюда были попроще — жареные куры, чьи глаза были выколоты, но глазницы зияли черными дырами; свинина с яблоками, где каждое яблоко напоминало отрубленную голову; рыба из замкового озера, серебристая и холодная, как клинки мечей. Пили они не дорогое вино, а добротный эль и медовуху, но даже эти простые напитки казались горькими в эту зловещую ночь. Тем не менее, и эта еда казалась роскошной после дорожных харчей. Их лица были более открытыми, менее отягощенными грузом ответственности, но в глазах многих читалось понимание того, что война — это всегда лотерея, и не важно, какой у тебя титул. Смерть не разбирает чинов. Межевые рыцари держались с достоинством, понимая свое место в иерархии. Сир Дейн Мэннинг — худощавый мужчина с остроконечной бородой и нервным тиком в левом глазу — рассказывал соседям о своих подвигах в стычках с разбойниками, но его голос дрожал, а руки трясились, когда он поднимал кубок. Сир Томас Уэйл, полный рыцарь с красным лицом и винными пятнами на камзоле, смеялся над чьей-то шуткой, размахивая куриной ножкой, но смех его звучал истерически, а глаза оставались мертвыми. Все они носили простые кольчуги под скромными туниками, а их мечи были добротными, но без украшений — оружие для войны, а не для красоты. Но каждый клинок был отточен до остроты бритвы, и каждый знал, что завтра ему придется им воспользоваться. Латники и солдаты расположилась на деревянных скамьях за длинными столами под простыми навесами из грубого холста. Холст был мокрым от дождя и провисал, капая на головы сидящих внизу ледяной водой, которая стекала по лицам как слезы. Им тоже досталась добрая порция лордской щедрости — горячий ячменный суп с кусками баранины, но мясо было жестким и жилистым, словно от старых, уставших животных; черный хлеб, твердый как камень, требующий долгого жевания; сыр, от которого несло кислым запахом; и крепкий эль, горький и мутный. После недель похода это была настоящая пирушка, но даже здесь царила атмосфера обреченности. Солдаты ели с аппетитом, громко разговаривали и смеялись, но их смех звучал слишком громко, слишком отчаянно — так смеются люди, которые боятся завтрашнего дня. В их разговорах постоянно звучали шутки о смерти, но эти шутки были злыми и нервными. — Эй, Джек, а ты завещание септону надиктовал? — кричал один солдат другому. — А зачем? — отвечал тот. — Все равно читать некому будет! И все хохотали, но смех был короткий и резкий, как лай собак. Крестьяне и простолюдины разместились еще дальше от главного шатра, на краю поля, где грязь была особенно глубокой, и холод проникал в кости. Но и их не обошли вниманием. Каждый получил миску густой похлебки из овощей и мяса, ломоть хлеба и кружку эля. Многие развели собственные костры, чтобы согреть пищу или приготовить что-то свое из выданных продуктов. Дым от мокрых дров ел глаза и заставлял кашлять, а искры гасли в холодном воздухе, не успев взлететь. Костры горели неровно, то разгораясь ярким пламенем, то почти затухая, и в этом непостоянном свете лица людей казались то живыми, то мертвыми. Тени плясали вокруг огня, словно души тех, кто завтра не увидит рассвета. Я сидел вместе со своими товарищами-крестьянами у одного из таких костров. Том помешивал в котелке какую-то бурлящую жижу из овощей, мяса и зерна. Его лицо, освещенное неровным светом пламени, выглядело изможденным и усталым, а глаза были красными от дыма и недосыпа. — Вот это жизнь! — довольно произнес рыжий Уилл, отрывая кусок хлеба. — Когда еще такую еду видели? Но даже он говорил это без особого энтузиазма, словно пытаясь убедить самого себя. — Да уж, лорд Джон знает, как гостей встречать, — согласился хромой Дейв, но в его голосе звучала горечь. — Не то что некоторые, которые и корки черствой не дадут. Хотя может, это последний раз, когда мы сытно едим. — А ты, чужеземец, откуда все-таки? — обратился ко мне Том, прищурив глаза. — Говоришь-то правильно, а вот повадки не местные. И слишком спокойный ты какой-то. Словно смерти не боишься. — Издалека, — повторил я свой обычный ответ. — Издалека, — передразнил меня Уилл. — А поточнее можно? Небось из-за Узкого моря? По виду на вольного наемника смахиваешь. — Может, он из Эссоса сбежал? — предположил Дейв со смешком. — Там, говорят, рабов полно. — Или, может, долги большие за ним гоняются? — не унимался Уилл. — В Пентосе, говорят, за долги в рабство продают. Долина находится ближе всех к Вольным Городам. Не удивительно что её даже самые обычные люди хорошо осведомлены о Эссосе. — А может, жену чужую увел и муж за ним гонится! — расхохотался Дейв, но смех его звучал принужденно. — Не, по морде видно — солдат он, — серьезно сказал Том. — Только не наш. Глаза у него не такие. У наших крестьян глаза простые, а у него... Волчьи какие-то. Видавшие виды. — Тогда наемник точно, — кивнул Уилл. — А может, из дикарей он? — подмигнул Дейв. — Из-за Стены сбежал, да Ночной Дозор обманул? Я промолчал, привыкнув к таким подковыркам. Люди Долины, несмотря на весь религиозный пыл, который охватил часть из них, в целом оставались практичными и не слишком фанатичными людьми. Они шли в этот поход не столько из религиозных убеждений, сколько от нужды — горцы довели их до крайности своими постоянными набегами. Вокруг других костров происходили похожие сцены. Люди ели, пили, смеялись и делились новостями, но в их разговорах постоянно сквозила тревога. Кто-то играл на свирели простую, грустную мелодию — песню о смерти молодого рыцаря, и каждая нота звучала как стон. Кто-то рассказывал истории о битвах прошлых лет, причем все истории заканчивались смертью героев, и слушатели кивали, словно заранее принимая свою судьбу. Общее настроение было приподнятым от сытной еды и хмельного эля, но под этим весельем таилось напряжение людей, идущих на верную смерть. В каждом смехе слышались нотки истерии, в каждой шутке — отчаяние. Честные Бедняки держались особняком, как обычно. Они сидели кругом, скрестив ноги, и пели псалмы вместо застольных песен. Их голоса звучали мрачно и торжественно, словно отпевание по еще живым. Многие из них отказались от мяса и вина, довольствуясь хлебом и водой — такие были их обеты. Время от времени кто-то из них поднимался и шел проповедовать остальным, призывая к покаянию и духовному очищению. — Братья! — кричал один из них, высокий худощавый мужчина с пылающими глазами и впалыми щеками. — Не забывайте, зачем мы здесь! Не ради чревоугодия, а ради священной войны! Каждый кусок хлеба должен напоминать вам о хлебе небесном! Смерть за веру — это дар Семерых! Большинство людей не игнорировали эти призывы, но многие слушали с неохотой. Религиозное воодушевление тлело в лагере, как угли под пеплом — стоило подуть, и оно могло вспыхнуть ярким пламенем. Но сейчас, перед лицом неминуемой смерти, даже самые верующие предпочитали сытную еду небесным обещаниям. В главном шатре тем временем происходили более важные события. Сквозь шелковые стены долетали приглушенные голоса — лорды и рыцари обсуждали планы предстоящей кампании. Время от времени я ловил обрывки разговоров, когда кто-то из знати проходил мимо нашего костра или когда голоса повышались особенно сильно. — ...засады в ущельях... — доносилось оттуда. — ...перебить разом... — отвечал другой голос. — ...в горах родились... равнине привыкли... — спорил третий. Том, заметив мой интерес к разговорам командиров, усмехнулся: — Любопытно тебе, чужеземец? Да что там говорить — всем понятно, что завтра нас разделят и пошлют умирать в разные стороны. Горцы не дураки, они знают, что мы идем. Наверняка уже точат топоры. — А много их, этих горцев? — спросил я. — Кто ж их считал? — пожал плечами Дейв. — Говорят, что в каждом ущелье свои сидят. И все они злые как черти, особенно зимой, когда жрать нечего. А зима в этом году ранняя и голодная. Значит, и горцы будут особенно жестокими. — Слыхал я от одного торговца, — добавил Уилл, понизив голос, — что они детей едят. Когда совсем плохо становится. — Может, и нас съедят, — мрачно усмехнулся Дейв. — Если поймают живьем. Разговоры в лагере продолжались до глубокой ночи, но постепенно смолкали. Многие уснули прямо у костров, укрывшись промокшими плащами. Но это был беспокойный сон — люди вскрикивали во сне, ворочались, кто-то даже вскакивал с криками, думая, что на лагерь уже напали горцы. Часовые обходили периметр, всматриваясь в темноту — горы были уже близко, и их черные силуэты нависали над лагерем как предвестники беды. В тишине ночи каждый звук казался подозрительным — шорох ветра в ветвях, плеск воды в озере, даже собственное дыхание. Два раза за ночь поднимались ложные тревоги, когда часовым мерещились движущиеся тени. Утром лагерь проснулся в предрассветной дымке. Туман поднимался с озера густой белой пеленой, окутывая замок и делая его похожим на призрак. Воздух был свежим и холодным, наполненным ароматами осенней листвы, прелой травы и чего-то еще — запаха приближающейся зимы и смерти. Дождь прекратился, но небо оставалось затянутым тяжелыми тучами, серыми как свинец. На траве лежал толстый слой инея, который хрустел под ногами и превращал каждую былинку в ледяную иглу. Вода в ведрах покрылась тонкой коркой льда, а дыхание людей превращалось в густые клубы пара. Даже костры горели неохотно — дрова были мокрыми, а холод казался живым существом, пожирающим тепло. С рассветом в лагере началась суета. Знатные рыцари собирались у главного шатра, о чем-то долго совещались, но до нас, простых солдат, доносились лишь обрывки фраз и слухи, которые быстро распространялись по лагерю. — Говорят, горцы уже спускаются, — шептал один из солдат. — А я слышал, что нас разделят на части, — отвечал другой. — Дурак, так же всех перебьют по одиночке, — возражал третий. Лорд Джон появился из шатра уже в полном вооружении. Доспехи — кольчуга под кожаным жилетом, стальной шлем с забралом — превратили его из гостеприимного хозяина в военачальника. К седлу его коня были привязаны щит с фамильным гербом и длинное копье с острым наконечником. Даже конь — серый жеребец с черной гривой — казался более грозным в утреннем тумане, его дыхание вырывалось из ноздрей белыми струйками пара. Вскоре по лагерю разнеслась команда всем строиться. Барабаны загремели глухим боем, созывая людей. Мы поспешно собрали свои пожитки и построились в неровные ряды. Атмосфера была напряженной — все понимали, что сейчас решится наша судьба. Командиры вышли из шатра с мрачными лицами. Долгое совещание явно не принесло им радости. Сир Донтос Благочестивый смотрел как человек, который только что получил смертный приговор, но готов его исполнить. Когда все войско выстроилось, лорд Джон объехал ряды на своем коне. Его голос был громким и четким, но в нем чувствовалась тяжесть принятого решения: — Воины! Разведчики донесли — враг движется на нас с разных сторон. Горцы спускаются с гор, чтобы разграбить наши земли и убить наших людей. Но мы не дадим им этого сделать! Солдаты загудели одобрительно, но звук был глухим и неуверенным. — Чтобы поймать всех наших врагов, мы разделимся. Каждый отряд ударит по одной группе горцев, и к вечеру мы покончим с этой угрозой! Многие лица вокруг меня помрачнели. Разделение сил никогда не было хорошим знаком.