Серебро или сталь

Путь в горы оказался долгим и мучительным. С каждым днем дорога становилась хуже, а погода — суровее. Зима пришла в Долину рано и безжалостно, словно старая ведьма, решившая покарать живых за давние грехи. Снег падал почти каждый день — не чистый и пушистый, как на севере, а мокрый, липкий, смешанный с дождем и градом. Он тут же превращался в ледяную кашу под ногами людей и копытами лошадей, делая каждый шаг испытанием. Наш отряд под командованием сира Донтоса Благочестивого насчитывал чуть меньше тысячи человек на момент выхода из Железной Дубравы. Но с каждым днем людей становилось все меньше. Сначала это были одиночки — то кто-то отстанет от колонны и не догонит к вечеру, то кого-то не досчитаются утром при построении. Потом стали пропадать по двое, по трое. А однажды утром обнаружили, что исчез целый десяток копейщиков из арьергарда. Официально все это списывали на горцев. Мол, они подкрадывают ночью и режут отставших. Или устраивают засады на одиноких разведчиков. Но я знал правду — это было дезертирство. Люди просто сбегали, не выдержав тягот похода и ужаса предстоящей битвы. И я был не единственным, кто понимал это. Многие командиры тоже знали, но молчали, опасаясь паники в и без того деморализованном войске. Религиозное рвение, которое так ярко горело в первые дни похода, постепенно угасало под ударами холода, голода и страха. Призывы к священной войне звучали все реже, а когда звучали, то все более отчаянно. Патриотические речи о защите родной земли тонули в ропоте недовольства и стонах больных. Люди больше думали о том, как бы дожить до завтрашнего дня, чем о славе и подвигах. Зима в Долине была особенно жестокой в тот год. Обычно здесь не бывало сильных морозов — близость к морю и защита гор делали климат мягче, чем на севере. Но сейчас казалось, что сами боги ополчились против нас. Ветер дул с гор не переставая, принося с собой колючий снег и ледяной холод, который проникал в кости и не отпускал. Каждое утро мы просыпались, покрытые тонкой коркой льда — дыхание замерзало на бороде и усах, превращая лица в ледяные маски. Дороги, если их вообще можно было назвать дорогами, превратились в сплошное месиво грязи, снега и льда. Лошади то и дело скользили и падали, ломая ноги. Повозки увязали по оси, и их приходилось вытаскивать всем миром, надрываясь и матерясь. Люди шли, утопая по колено в холодной жиже, которая просачивалась сквозь любую обувь и леденила ноги. Но хуже всего была не грязь, а постоянная сырость. Одежда не просыхала никогда. Даже у костра можно было согреть одну сторону, но другая оставалась мокрой и холодной. Кожаные доспехи разбухали от влаги и натирали до крови. Железо покрывалось ржавчиной, несмотря на постоянную чистку. А запах... В лагере стоял постоянный запах сырости, плесени, немытых тел и чего-то гнилого — может быть, это был запах страха. Мои спутники — Том, Дейв и Уилл — держались рядом со мной с самого начала похода, и со временем мы действительно стали чем-то вроде отряда. Хотя правильнее было бы сказать, что они прибились ко мне, найдя в моем спокойствии какую-то опору в этом хаосе страха и неопределенности. Том был самым старшим из нас четверых — ему было под сорок, и он выглядел как типичный крестьянин из глубинки Долины. Широкие плечи и натруженные руки говорили о годах тяжелой работы в поле. Лицо его было обветренное, покрытое седой щетиной, с глубокими морщинами у глаз — не от смеха, а от постоянного прищуривания под солнцем. Волосы когда-то были темными, но теперь серели на висках и макушке. Одет он был в грубую шерстяную тунику коричневого цвета, поверх которой носил стеганый жилет из оленьей кожи — наследство от отца, как он говорил. На ногах — кожаные сапоги, заплатанные в нескольких местах, но добротные и теплые. Поверх всего этого — длинный плащ из овечьей шерсти, в который он закутывался по самые глаза в холод. Оружием ему служил длинный топор на дубовой рукояти — такие использовали для рубки дров, но в умелых руках он мог стать грозным боевым оружием. Лезвие было хорошо наточено и регулярно смазывалось жиром, чтобы не ржавело. За поясом у него висел длинный нож — скорее инструмент, чем оружие, но тоже острый и ухоженный. История Тома была типичной для крестьянина Долины. Он владел небольшим наделом земли недалеко от деревни Ивовый Дол, выращивал ячмень и овес, держал несколько коз и свинью. Жена умерла от лихорадки три года назад, оставив ему двух сыновей — одному было шестнадцать, другому четырнадцать. В поход он пошел не от религиозного рвения, а от отчаяния — горцы в прошлом году сожгли его амбар и угнали половину скота. Если не остановить их сейчас, следующей зимой его семье грозил голод. — Мне терять нечего, — говорил он мне как-то вечером у костра. — Если вернусь домой с пустыми руками, детей кормить нечем будет. А если не вернусь... ну, хоть умру с мыслью, что пытался что-то сделать. Когда он нервничал или боялся, то начинал говорить без умолку — рассказывал о своем хозяйстве, вспоминал покойную жену, делился планами на будущее, если выживет. Речь его была неторопливой, с характерным долинским акцентом — он растягивал гласные и мягко произносил согласные. В его голосе всегда звучала усталость — не физическая, а душевная, накопленная годами тяжелой жизни. Дейв был полной противоположностью Тома — молодой, всего двадцать два года, рыжий и веснушчатый, с вечно насмешливым выражением лица. Но насмешливость эта была показной — способом скрыть страх и неуверенность. Он хромал на правую ногу — в детстве наступил на ржавый гвоздь, рана загноилась, и нога зажила неправильно. Из-за этого он не мог работать в поле наравне с другими и промышлял мелкими поручениями — относил письма, помогал кузнецу, иногда воровал. Одежда у Дейва была поношенная, но пестрая — он любил яркие цвета и не гнушался носить что-то подобранное или выменянное. Куртка из зеленой ткани с заплатами разных оттенков, штаны серо-коричневого цвета, заправленные в высокие сапоги из мягкой кожи — явно не его размера, но удобные для хромой ноги. На голове — шляпа с широкими полями, украшенная перышком, которое он нашел на дороге. Оружие у него было самое простое — короткий меч, скорее большой нож, и несколько заострённых палок - дротиков, которые он умел метко бросать. В детстве он охотился на кроликов и птиц, так что рука у него была твердая, глаз — острый. Но в настоящем бою его навыки были сомнительными. Дейв рос сиротой — родители умерли от чумы, когда ему было десять лет. С тех пор он жил где придется, перебивался случайными заработками. В поход пошел, потому что других вариантов не было — зима обещала быть голодной, а в армии хотя бы кормили. Кроме того, его всегда привлекала возможность легкой наживы, а война давала такие возможности. Говорил он быстро и много, часто перескакивая с темы на тему. Голос у него был высокий, немного визгливый, особенно когда он возбуждался. Любил рассказывать истории — не всегда правдивые, но всегда занимательные. В его речи часто проскальзывали словечки, подхваченные в тавернах и на постоялых дворах. Уилл был средним между Томом и Дейвом по всем параметрам — тридцать лет, среднего роста и сложения, с обычным крестьянским лицом. Темные волосы, карие глаза, борода клинышком. Ничего особенно примечательного, кроме шрама на левой щеке — след от когтей медведя, с которым он столкнулся в лесу несколько лет назад. Одежда у него была добротной, но простой — коричневая шерстяная туника, кожаный жилет с железными заклепками, прочные штаны и высокие сапоги. Плащ из плотной ткани с капюшоном. Все практично, ничего лишнего. Оружие — длинное копье с железным наконечником и топор за поясом. И то, и другое в хорошем состоянии, явно не первый год в употреблении. Уилл был женат, имел троих детей — двух дочерей и сына. Жил в большой деревне, держал мельницу на речке. Дела у него шли неплохо, но горцы угрожали и его благополучию. В прошлом году они сожгли мельницу в соседней деревне, и все понимали — следующими могут быть они. По характеру он был спокойным и рассудительным — настоящий хозяин, привыкший планировать наперед и взвешивать решения. Говорил медленно, обдумывая каждое слово. Голос у него был глубокий, с хрипотцой — результат многих лет работы в пыльной мельнице. Когда нервничал, то начинал потирать шрам на щеке — привычка, от которой не мог избавиться. Все трое по-разному реагировали на страх и неопределенность. Том становился болтливым, вспоминая дом и семью. Дейв начинал острить и смеяться над всем подряд — его способ не думать о плохом. Уилл замыкался в себе, становился еще молчаливее обычного, но его молчание было тяжелым, напряженным. А я просто слушал их, изредка поддакивая или вставляя короткие реплики. Мне не нужно было с кем-то делиться страхами или сомнениями — я давно научился держать все в себе. Годы в клетках Гогоссоса научили меня тому, что выживает тот, кто умеет молчать и наблюдать. Но их постоянная болтовня меня не раздражала — наоборот, помогала мне лучше понять настроение в войске, узнать новости и слухи. Септоны и Честные Бедняки пытались поддерживать боевой дух проповедями и молитвами, но их усилия становились все менее эффективными. Септон Мерин, небольшой толстый человек с лысиной и добрыми глазами, каждое утро читал проповедь перед строем: — Братья мои! — кричал он, размахивая семиконечной звездой из потемневшего серебра. — Не падайте духом! Семеро испытывают нас, но не оставляют! Каждая трудность — это шаг на пути к спасению! Воитель дает нам силу, Кузнец закаляет нас как сталь, Матрона охраняет наши семьи и дома! Но люди слушали его рассеянно, больше думая о холодных ногах и пустых желудках. Религиозный пыл остывал так же быстро, как остывали костры под дождем. Честные Бедняки были настойчивее в своих призывах. Их предводитель, высокий худой человек по имени брат Донел, каждый вечер собирал вокруг себя круг слушателей: — Смотрите на эти испытания как на благословение! — говорил он, его впалые щеки дрожали от напряжения. — Чем труднее путь, тем больше награда! Мы идем не просто воевать с горцами — мы идем очищать мир от скверны! Каждый шаг в этой грязи смывает грех с наших душ! Его слова находили отклик у некоторых — самых отчаявшихся или самых фанатичных. Но большинство солдат относилось к таким речам с растущим скептицизмом. — Легко ему говорить про благословение, — ворчал Том, когда мы шли по очередной луже ледяной грязи. — Он хоть в добротных сапогах ходит, а у меня подошва насквозь промокла. — А ты заметил, как он от костра не отходит? — добавлял Дейв. — Все про духовный огонь твердит, а сам к обычному жмется. Уилл обычно молчал, но я видел, как он хмурился, слушая проповеди. Человек практический, он понимал, что красивые слова голод не утолят и холод не прогонят. Погода становилась все хуже. Каждую ночь подмерзало так, что утром приходилось разбивать лед на ручьях, чтобы набрать воды. Днем солнце еле пробивалось сквозь плотные серые тучи, и даже когда светило, то не грело — только слепило глаза отражением от снега. Ветер дул почти постоянно, меняя лишь силу и направление. То он налетал резкими порывами, сбивая с ног и вырывая из рук факелы, то тянул монотонно и занудно, высасывая последнее тепло из тел. Снег выпадал не каждый день, но когда выпадал, то сразу много. Мокрый, тяжелый, он налипал на одежду и снаряжение, делая каждый шаг тяжелее. Под ногами он превращался в скользкую кашу, в которой легко было поскользнуться и сломать ногу. А когда ночью подмерзал, то превращался в коварную ледяную корку, которая проваливалась под весом, но не полностью — так что приходилось продираться сквозь нее, царапая и режа ноги. Зима и холод роняют моральный дух любого войска. Дороги, по которым мы шли, нельзя было назвать дорогами в полном смысле слова. Это были скорее тропы, протоптанные овцами и козами, расширенные торговцами и разъезженные повозками. В сухую погоду по ним еще можно было ехать, но сейчас они превратились в сплошную трясину. Колеи от колес были глубиной по колено и полны ледяной воды. Лошади вязли по брюхо, люди — по пояс. Каждый день кто-то из нас терял обувь в этой жиже — сапог засасывало так, что приходилось либо идти босиком, либо оставлять сапог болоту. К счастью, с убитых лошадей можно было срезать куски кожи и сделать примитивные обмотки для ног, но это не спасало от холода и сырости. Похоже здешним лордам и рыцарям плевать на своих крестьян. Мосты через ручьи и речки были в плачевном состоянии. Многие просто снесло весенним паводком еще несколько лет назад. Другие были настолько прогнившими, что не выдерживали веса повозок. Приходилось искать броды, а они были ледяными и опасными — дно усеяно скользкими камнями, течение сильное. Несколько человек утонуло, когда поскользнулось и упало в воду. В такой холод намокнуть означало почти верную смерть — одежда замерзала прямо на теле. Питание становилось все скуднее. Запасы, взятые из Железной Дубравы, подходили к концу, а пополнить их было негде — мы шли через малонаселенную местность, где редкие деревни сами еле сводили концы с концами. Крестьяне прятались при нашем приближении, уводя скот и пряча зерно. Нельзя было их винить — прокормить тысячу голодных солдат означало обречь на голод собственные семьи. Каждый день мы получали все меньше еды. Сначала урезали мясо, потом хлеб. Варево в котлах становилось все более жидким — больше воды, меньше крупы и овощей. Соль кончилась одной из первых, и еда стала совершенно безвкусной. Люди начали болеть — сначала животами, потом цингой. Зубы расшатывались, десны кровоточили, на теле появлялись синяки. — Скоро будем траву жевать, как коровы, — мрачно шутил Дейв, доедая свою порцию овсяной каши — горсти две крупы на кружку воды. — Хорошо еще, что трава есть, — отвечал Том. — А то бы уже кору с деревьев обдирали. Уилл обычно молчал, но я видел, как он тревожно ощупывает свой живот — тот заметно втянулся за последние недели. Болезни распространялись быстро в этих условиях. Кашель, лихорадка, понос — все это косило людей не хуже вражеских мечей. Лекарей у нас было мало, лекарств еще меньше. Больных везли в повозках, но многие из них уже не вставали. Каждое утро хоронили несколько человек — рыли неглубокие ямы в мерзлой земле, заворачивали мертвых в плащи и засыпали камнями. По сравнению с войском каменнорожденных на Скагосе - это войско выглядит жалким и слабым. Словно не войско вовсе, а какое-то стадо загнанных в угол животных. Могилы получались убогими — земля была твердой как камень, инструментов не хватало, времени тоже. Часто просто складывали камни кучей над телом и читали короткую молитву. Септон Мерин пытался проводить полные обряды, но у него не всегда получалось — то не хватало священного масла, то ветер задувал свечи, то просто не было времени. — Семеро примут их в свое лоно, — говорил он над очередной могилой, но голос его звучал все менее уверенно. — Воитель даст им покой от битв, Матрона утешит их страдания... Но мертвые не слышали его слов, а живые думали о том, не окажутся ли завтра на их месте. Дезертирство усиливалось с каждым днем. Люди исчезали тихо, обычно ночью или на привалах. Брали с собой только самое необходимое и растворялись в темноте. Искать их было некому и незачем — у командиров хватало других проблем. Иногда находили брошенное оружие или клочки одежды на кустах, но самих беглецов не ловили. Некоторые пытались уходить группами. Однажды утром не досчитались целого десятка лучников — ушли всем отрядом, прихватив луки и стрелы. В другой раз исчезли пятеро конников вместе с лошадьми. Это уже было серьезно — лошадей в армии не хватало, а потеря даже нескольких животных ставила под угрозу мобильность всего войска. Сир Донтос пытался бороться с дезертирством как мог. Он удвоил караулы, приказал проводить переклички три раза в день, ввел систему поручительства — каждая десятка отвечала за всех своих членов. Но эти меры мало помогали. Голодный и замерзший человек готов рискнуть наказанием ради призрачного шанса вернуться домой живым. — Трусы и предатели! — гневно говорил он на очередном построении. — Они предают своих товарищей, свою землю, свою веру! Но мы не сломимся! Мы дойдем до конца и покажем этим горным крысам, что означает справедливость Семерых! Солдаты слушали молча, но в их глазах я видел не воодушевление, а усталое безразличие. Многие уже мысленно планировали собственный побег. Чем дальше от фронта - тем сильнее патриоты, но чем ближе - тем они тише. Командиры тоже страдали от напряжения. Сир Донтос постарел за эти недели на несколько лет — лицо его осунулось, в бороде появилось много седых волос, глаза ввалились. Он почти не спал, постоянно ездил вдоль колонны, проверяя порядок, подбадривая людей, решая бесконечные проблемы. Его рыцари и сержанты тоже выглядели измотанными — бремя ответственности давило на них не меньше, чем на простых солдат. Особенно тяжело приходилось обозу. Повозки вязли в грязи по оси, колеса ломались на камнях, лошади падали от истощения. Маркитанты и торговцы, которые в начале похода чувствовали себя довольно уверенно, теперь выглядели как нищие. Их товары промокли и испортились, деньги обесценились — кому нужны шелка и пряности, когда люди готовы убить за кусок сухого хлеба? Женщины в обозе страдали особенно сильно. Проститутки, которые раньше имели постоянных клиентов, теперь готовы были отдаваться за миску похлебки. Прачки и швеи остались без работы — стирать было нечем, а штопать дырявую одежду в таких условиях бессмысленно. Многие из них заболели и умерли, не выдержав тягот пути. Честные Бедняки продолжали свои избиения "блудниц", но теперь это выглядело особенно жестоко. Избивать полуживых от голода и холода женщин за грехи, которые они совершали просто ради выживания, было чистым садизмом. Но фанатики не видели в этом ничего дурного — для них это была борьба за чистоту веры. — Грех не знает пощады ни к кому, — говорил брат Донел, наблюдая, как его последователи бьют очередную несчастную. — Женщина это или мужчина, молодой или старый — порок должен быть искоренен огнем и мечом! Но даже среди Честных Бедняков начались сомнения. Некоторые из них тихо покидали ряды фанатиков, не выдержав зрелища страданий невинных людей. Другие начинали задавать неудобные вопросы — а так ли угодно Семерым это жестокосердие? Праведным ли путём мы идем? Погода между тем продолжала ухудшаться. Мы поднимались все выше в горы, и воздух становился все более разреженным и холодным. Теперь снег не таял даже днем, а лежал плотным покровом, через который приходилось пробиваться. Каждый шаг давался с трудом — ноги проваливались, а вытаскивать их из снега требовало огромных усилий. Видимость постоянно ухудшалась из-за снегопадов и туманов. Часто мы шли практически вслепую, следуя за идущими впереди по звуку шагов и бряцанию снаряжения. Дорогу теряли несколько раз в день, и приходилось посылать разведчиков искать правильный путь. Некоторые из них не возвращались — то ли заблудились, то ли стали жертвами горцев, то ли просто сбежали. Ночевки стали особенно мучительными. Палатки промокали насквозь и не защищали от ветра. Костры разжигать становилось все труднее — дрова были мокрыми, трут не загорался, ветер задувал огонь. Люди жались друг к другу, пытаясь согреться, но холод проникал повсюду. Многие по утрам не могли встать — замерзшие суставы не гнулись, пальцы не слушались. Обморожения стали обычным делом. Сначала немели и белели пальцы рук и ног, потом уши и нос. В тяжелых случаях приходилось отрезать омертвевшие части тела, чтобы не началась гангрена. Наш единственный лекарь, старый септон по имени Луин, работал не покладая рук, но его знаний и инструментов явно не хватало. — Держите руки и ноги в тепле, — повторял он как заклинание. — Не давайте им мерзнуть. Лучше голодный, чем безрукий. Но следовать этому совету было почти невозможно. Теплой одежды не хватало, топлива для костров тоже. Люди все больше времени проводили в полудреме, пытаясь сохранить последние силы. Именно в одну из таких мучительных ночей мне выпало дежурство. Я почти всегда добровольно вызывался стоять в караул — спать все равно не мог, а так хоть какое-то дело было. Притворяться спящим среди храпящих и стонущих людей было утомительно, лучше уж честно нести службу. Лагерь располагался в небольшой долине между холмами, окруженной редкими соснами и кустарником. Место было выбрано удачно — с трех сторон нас прикрывали возвышенности, а четвертая сторона была открыта в направлении, откуда мы пришли. Командиры расположили войско кругом, поставив в центр обоз и самые важные палатки. По периметру через равные промежутки горели костры — не очень яркие, чтобы не привлекать внимание возможных врагов, но достаточные для того, чтобы часовые могли видеть подступы к лагерю. Палатки стояли тесными рядами, многие из них покосились или провисли под тяжестью налипшего снега. Между ними были протоптаны узкие тропинки, превратившиеся в ледяную кашу от постоянного хождения. Кое-где валялись брошенные вещи — то сломанное копье, то продырявленный котел, то просто куча тряпья, которую уже никто не хотел тащить дальше. В центре лагеря возвышался большой шатер сира Донтоса — единственное строение, которое еще сохраняло некоторое подобие пристойности. Его красно-золотые стены потускнели и покрылись грязными пятнами, но все еще выделялись на фоне серо-коричневого окружения. Рядом с ним стояли палатки других командиров — поменьше, но тоже более или менее целые. Простые солдаты ютились в потрепанных палатках или просто под навесами из шкур и плащей. Многие спали прямо у костров, завернувшись во что придется. Их тихие стоны и храп создавали постоянный фоновый шум, который никогда не прекращался полностью. Кто-то ворочался во сне, кто-то бормотал что-то бессвязное, кто-то кашлял — влажный, надрывный кашель больных легких. Чем выше в горы - тем холоднее. Снег продолжал падать мелкими твердыми крупинками, которые больно били по лицу и засыпали глаза. Ветер дул порывами, то затихая почти до полного штиля, то вновь усиливаясь и воя между палатками. Когда он стихал, наступала гнетущая тишина, нарушаемая только потрескиванием костров и стонами спящих людей. Когда усиливался — весь лагерь наполнялся свистом и скрипом, звуками хлопающих полотнищ и скрежетом ветвей. Температура была такой, что дыхание превращалось в густые клубы пара, а любой металл становился болезненно холодным на ощупь. Мой меч, висевший на боку, казался куском льда даже сквозь ножны. Пальцы рук у людей немели, несмотря на кожаные перчатки, и приходилось постоянно шевелить ими и дышать на ладони. Костры горели неровно в этом ветру, то разгораясь ярким пламенем, то почти затухая, оставляя лишь тлеющие угли. Дым от них стелился низко над землей, ел глаза и забивал дыхательные пути. Но эти жалкие огоньки были единственным источником тепла и света в этой холодной тьме, и люди жались к ним как мотыльки, рискуя обжечься, но не решаясь отойти. Мой караульный пост располагался в северо-восточной части лагеря — одной из самых безопасных позиций, далеко от троп, откуда теоретически могли появиться горцы. Отсюда открывался вид на пологие холмы, покрытые снегом и редкими деревьями. Местность была открытой, без больших камней или густых зарослей, где могла бы укрыться вражеская засада. Именно поэтому сюда обычно ставили наименее опытных часовых или тех, кого считали наиболее надежными — здесь было меньше шансов наткнуться на неприятности. Вместе со мной дежурили еще двое — Пик и Гендель. Оба были простыми крестьянами из деревень Долины, призванными в поход лордскими указами. Ни один из них не был профессиональным солдатом, и это было видно по всему — от неумелого обращения с оружием до постоянного нервного болтания. Пик был худощавым парнем лет двадцати пяти, с длинными черными волосами и вечно дергающимся левым глазом. Родом он был из маленькой деревушки в предгорьях, где его семья разводила овец. Лицо у него было узкое, с выступающими скулами и впалыми щеками — результат многих лет скудного питания. Нос длинный и тонкий, глаза темные, постоянно бегающие из стороны в сторону. Одет он был в простую овечью шубу, изъеденную молью и зашитую во многих местах. Под ней — грубая шерстяная туника коричневого цвета и штаны из той же ткани. На ногах — самодельные сапоги из овечьих шкур, неуклюжие, но теплые. На голове — шапка из той же овечьей шерсти, из-под которой торчали пряди немытых волос. Оружие у Пика было самое примитивное — длинная палка с привязанным к концу кухонным ножом. Получалось нечто вроде копья, но очень ненадежного. За поясом висел еще один нож — тот, которым он стриг овец, длинный и острый, но слишком узкий для боя. Щита у него не было вообще — только круглая крышка от бочки, обтянутая кожей. Говорил Пик быстро и нервно, постоянно перескакивая с темы на тему. Голос у него был высокий и писклявый, особенно когда он волновался. В речи проскальзывал сильный горный акцент — он глотал окончания слов и растягивал гласные. Когда нервничал, то начинал заикаться и путать слова. — А ты, а ты думаешь, они, горцы эти, они правда придут? — спрашивал он меня, дергая глазом. — А то говорят, что они ночью нападают, тихо подкрадываются, глотки режут... А я, я плохо вижу в темноте, совсем плохо... Гендель был полной противоположностью Пика — низкий и толстый, с круглым красным лицом и маленькими глазками-щелочками. Ему было около сорока, и вся его фигура говорила о любви к хорошей еде и крепкому эль. Большой живот выпирал из-под куртки, двойной подбородок колыхался при ходьбе, короткие толстые пальцы еле помещались в рукавицы. Родом он был из большой деревни в центре Долины, где держал таверну. До войны дела у него шли неплохо — заведение пользовалось популярностью у торговцев и путешественников. Но с началом беспорядков и набегов горцев торговля замерла, и доходы иссякли. В поход он пошел не столько от патриотизма, сколько от безысходности. Одежда у Генделя была добротной — толстая кожаная куртка, подбитая мехом, прочные шерстяные штаны, высокие сапоги из хорошей кожи. Поверх всего — плащ из медвежьей шкуры, тяжелый, но очень теплый. На голове — меховая шапка с ушами, которая делала его похожим на большого медведя. Оружием ему служил тяжелый дубовый посох, окованный железом — такие держали трактирщики для поддержания порядка в заведении. Удар этой дубиной мог проломить череп, но размахивать ей требовало немалой силы. За поясом у него висел большой нож мясника — широкое тяжелое лезвие, предназначенное для разделки туш, но вполне пригодное и для боя. Говорил Гендель медленно и басовито, часто делая паузы для отдышки. Голос у него был хриплый от многих лет употребления крепких напитков. В речи постоянно проскальзывали словечки, подхваченные в таверне — ругательства, поговорки, прибаутки. Когда волновался, то начинал еще больше хрипеть и кашлять. — Эх, парни, — говорил он, поправляя свой тяжелый плащ, — сидел бы я сейчас у себя в таверне, у теплой печки, с кружкой доброго эля... А вместо этого торчу тут, в этой собачьей стуже, жду, когда дикари придут глотку перерезать... Оба моих спутника явно не были созданы для войны. Они постоянно жаловались на холод, на голод, на усталость. Пик все время оглядывался, ожидая нападения из каждой тени. Гендель больше думал о еде и тепле, чем о возможной опасности. Но именно их болтовня помогала скоротать долгие ночные часы караула. — А правда говорят, что горцы людей едят? — спрашивал Пик, крепче сжимая свое самодельное копье. — Да какая разница, едят или не едят, — отвечал Гендель, — если они тебя сначала убьют? Мертвому все равно, что с его мясом делают. — Да не говори так! — поежился Пик. — И так страшно, а ты еще... — А чего бояться-то? — философски заметил Гендель. — Живем мы или умрем — все в руках Семерых. А бояться — только себя изводить. Но несмотря на показное спокойствие, я видел, что и он нервничает. Руки у него дрожали — не только от холода, но и от напряжения. Глаза постоянно бегали по окрестностям, высматривая опасность. Мы стояли в дозоре уже больше двух часов, и разговоры постепенно затихали. Холод делал свое дело — губы немели, зубы стучали, хотелось только забиться в какой-нибудь теплый угол и заснуть. Снег продолжал сыпать, засыпая следы и сглаживая контуры окружающего пейзажа. Видимость была плохой — в лучшем случае шагов тридцать-сорок, дальше все терялось в серо-белой пелене. Костры в лагере за нашими спинами тускло мерцали сквозь снегопад, создавая слабые круги оранжевого света. Время от времени кто-то подбрасывал дрова, и пламя на мгновение вспыхивало ярче, отбрасывая длинные тени на снег. Но эти моменты были редкими — дрова берегли, как золото. Ветер стих почти полностью, и в воздухе повис легкий туман — не густой, но достаточный, чтобы еще больше ухудшить видимость. Этот туман был холодным и влажным, он оседал на одежде мелкими капельками, которые тут же замерзали, покрывая нас тонкой коркой льда. — Проклятая погода, — бормотал Гендель, стуча зубами. — Хуже только в аду может быть... если там, конечно, не жарко. — А может, это и есть ад? — нервно хихикнул Пик. — Может, мы все уже умерли и не знаем? — Не пори чушь, — огрызнулся Гендель. — В аду хоть тепло должно быть. Я молчал, вглядываясь в туманную мглу. Что-то беспокоило меня, но я не мог понять что именно. Просто ощущение, что что-то не так, что в этой тишине скрывается опасность. Годы, проведенные на арене Гогоссоса, научили меня доверять таким предчувствиям — там цена ошибки была слишком высока. — Может, сходить к костру погреться? — предложил Пик, явно не выдерживая холода. — По очереди, недолго... — Нельзя, — коротко ответил я. — Пост не оставляют. — Да кто нас тут увидит в такую погоду? — не унимался он. — Даже горцы не полезут в такую стужу... — Именно поэтому и полезут, — возразил Гендель с неожиданной мудростью. — Когда никто не ждет — лучшее время для нападения. Пик замолчал, но продолжал дрожать и оглядываться. Его нервозность передавалась и Генделю — тот перестал философствовать и насторожился, крепче сжимая свой железный посох. А потом я услышал звук. Сначала это было почти неразличимо — легкий шорох где-то вдалеке, который можно было принять за шум ветра в ветвях или за скрип снега под чьими-то ногами. Но годы в темницах Гогоссоса научили меня различать самые тонкие звуки, улавливать то, что другие пропускали мимо ушей. Этот звук был не случайным — в нем чувствовался ритм, повторяемость. Я замер, напрягая слух. Звук повторился — теперь более отчетливо. И тут я понял, что это такое. Топот. Приглушенный снегом и туманом, он доносился откуда-то с севера, из-за холмов. Ритмичный, мерный, он говорил о том, что люди двигаются не торопясь, стараясь производить как можно меньше шума. — Заткнитесь, — резко прошипел я на своих спутников, которые продолжали тихо переговариваться. — Что? — не понял Пик. — Заткнитесь и слушайте! — повторил я, не отводя взгляда от северных холмов. Оба замолчали, напрягая слух. Несколько секунд мы стояли в полной тишине, и звук повторился — теперь уже ближе и отчетливее. — Слышите? — прошептал я. Гендель кивнул — он тоже услышал. Пик по-прежнему ничего не различал, но по нашим лицам понял, что дело серьезное. — Что это? — прошептал он, хватаясь за свое импровизированное копье. — Люди, — коротко ответил я. — И они стараются подойти незаметно. В моих словах не было сомнения. Этот звук был мне знаком. Множество людей, идущих шагом, стараясь не производить лишнего шума. В такую погоду, в такое время — это могли быть только враги. Горцы.