Серебро или сталь

Я ошибся. Это были не люди - это были лошади. Топот копыт становился все отчетливее. Теперь я различал не только ритмичный стук подков по мерзлой земле, но и другие звуки — скрип кожаной сбруи, тихое ржание лошадей, приглушенные голоса всадников. Они приближались с севера, используя холмы как прикрытие, и двигались медленно, осторожно, явно стараясь не выдать своего присутствия раньше времени. — Пик! Гендель! — резко прошептал я, разворачиваясь к своим спутникам. — Немедленно в лагерь! Будите всех! Говорите — нападение с севера! Оба мужчины растерянно переглянулись. Пик все еще ничего не слышал, а Гендель, хотя и различил подозрительные звуки, не до конца осознавал их значение. — Но может быть... — начал было Гендель. — Это горцы! — отрезал я. — Целый отряд конников. Бегите! Каждая секунда на счету! Пик первым понял серьезность ситуации. Его лицо побледнело, глаза расширились от ужаса, и он рванул к лагерю, размахивая своим самодельным копьем и крича что есть мочи: — Горцы! Горцы идут! Все вставать! Гендель последовал за ним, тяжело переставляя ноги и хрипло выкрикивая предупреждения. Его толстая фигура исчезла в снежной мгле между палаток, а за ней донеслись отчаянные крики и звон металла. Я же побежал прямо к командирскому шатру. Сир Донтос должен был знать о надвигающейся опасности первым — от его действий зависела жизнь всех, кто остался в лагере. Снег хрустел под моими ногами, холодный воздух жег легкие, но я бежал изо всех сил, перепрыгивая через натянутые веревки и валяющиеся на земле предметы. Лагерь медленно просыпался. Сначала поднялся ропот недовольных голосов — люди не понимали, что происходит, зачем их будят среди ночи. Потом до них дошел смысл криков Пика и Генделя, и началась паника. Палатки зашевелились, из них стали вылезать полуодетые, сонные фигуры, хватающиеся за оружие и в ужасе оглядывающиеся по сторонам. Я добрался до шатра сира Донтоса как раз в тот момент, когда из него вышел часовой — молодой рыцарь в кольчуге с заспанным лицом. — Что за шум? — сонно спросил он, не сразу узнав во мне одного из простых солдат. — Горцы! — выпалил я, не тратя времени на объяснения. — С севера! Конный отряд! Разбудите сира Донтоса немедленно! Рыцарь моментально протрезвел. Не задавая лишних вопросов, он нырнул обратно в шатер, и через несколько секунд оттуда донеслись возбужденные голоса. Еще через мгновение полог откинулся, и наружу выскочил сир Донтос, натягивая кольчугу прямо поверх ночной рубахи. — Где? Сколько их? — коротко спросил он, быстро осматривая лагерь. — С севера, — ответил я. — По звуку — не меньше сотни всадников, может быть больше. Идут медленно, скрытно. Сир Донтос кивнул и начал отдавать приказы своим подчиненным, которые один за другим выбегали из шатра, торопливо одеваясь на ходу: — Сир Элвин, возьмите копейщиков, стройте их к северу от лагеря! Сир Адам, лучников на возвышенность, пусть стреляют, как только увидят цель! Мейстер Коллин, организуйте оборону обоза, женщин и детей в центр! Но было уже поздно. Крики Пика и других часовых разнеслись по всему лагерю, но вместо организованного подъема началась паника. Люди выскакивали из палаток полуголые, не понимая, что происходит, сталкивались друг с другом, кричали и ругались. Многие даже не знали, где лежит их оружие, а те, кто знал, не могли его найти в темноте. Снегопад усилился, превратившись в настоящую метель. Ветер завыл между палатками, поднимая тучи снежной пыли и делая видимость еще хуже. В такую погоду построить людей в боевой порядок было почти невозможно — командиры не видели своих подчиненных, солдаты не слышали приказов из-за воя ветра. И тут горцы атаковали. Они появились одновременно с трех сторон — с севера, востока и запада, словно призраки, материализовавшиеся из снежной мглы. Туман и метель скрывали их до последнего момента, и когда они наконец показались, то были уже так близко, что стрелять было поздно. Это были не те дикари, какими я их себе представлял. Горцы Лунных гор оказались опытными воинами, прекрасно знающими свое дело. Они двигались стройными группами, каждая из которых имела свою задачу. Одни атаковали палатки с солдатами, другие рубили веревки, третьи поджигали все, что могло гореть. Внешне они выглядели дико и устрашающе. Большинство было одет в шкуры зверей — медведей, волков, оленей. Мехом была отделана не только одежда, но и доспехи — кожаные нагрудники, обшитые полосами железа, шлемы с рогами или перьями, щиты, обтянутые звериными шкурами. Некоторые из них носили ожерелья из костей, зубов и когтей, другие раскрашивали лица синей и красной краской в устрашающие узоры. Но за этой показной дикостью скрывались умелые бойцы. Их оружие было простым, но эффективным — длинные мечи, топоры, копья с железными наконечниками. Луки были не такими изящными, как у рыцарей Долины, но стреляли они метко и быстро. А главное — они действовали слаженно, как единый организм. Лошади у них были мохнатыми и небольшими , но выносливыми — горные породы, привычные к суровому климату и пересеченной местности. Эти кони не боялись ни снега, ни ветра, ни огня. Они неслись по заснеженной земле так же уверенно, как по сухой дороге, и их всадники держались в седле как приросшие. Атака началась с воя — дикого, звериного крика, который пронзил ночь и заставил кровь стыть в жилах. Этот вой подхватили сотни глоток, и он прокатился по лагерю волной ужаса. Многие из наших людей, услышав его, просто бросили оружие и побежали, не пытаясь сопротивляться. Следом за воем полетели стрелы. В темноте их было почти не видно, только свист да глухой стук, когда они вонзались в тела или палатки. Лучники горцев стреляли навесом, целясь не в конкретных людей, а просто в гущу лагеря, и их стрелы находили цели — раздавались крики раненых, стоны умирающих. Потом в лагерь ворвалась конница. Первыми пострадали часовые на периметре. Те, кто не успел добежать до лагеря с предупреждением, были стоптаны конскими копытами или изрублены саблями. Их крики смешались с ржанием лошадей и воем горцев, создавая какофонию кошмара. Горцы врезались в толпу полуодетых, растерянных солдат как нож в масло. Наши люди не успели построиться, не успели взять в руки оружие, многие даже не успели проснуться окончательно. Они метались между палатками как слепые котята, натыкаясь друг на друга, падая, вставая и снова падая под ударами вражеских клинков. Видимость была ужасной. Снег и туман превращали все в серо-белое марево, в котором трудно было различить своих от чужих. Единственными источниками света были костры, но и они давали скорее вред, чем пользу — ослепляли тех, кто стоял рядом, и делали их хорошими мишенями для стрелков. Несколько офицеров пытались организовать оборону, выкрикивая команды и размахивая мечами, но их голоса тонули в общем хаосе. Сир Элвин, который должен был построить копейщиков, сам не мог найти своих людей в этой мешанине. Его отчаянные крики: — Ко мне! Все ко мне! — оставались без ответа. Люди начали разбредаться в панике, спотыкаясь друг о друга и создавая еще больше хаоса. В темноте невозможно было понять, кто друг, а кто враг, и наши солдаты начали драться между собой, принимая товарищей за горцев. Кричали, размахивали оружием, наносили удары по теням. А потом начались пожары. Невнимательные крестьяне в панике опрокидывали жаровни и факелы, уголь рассыпался и то тут то там начал поджигать скраб. Даже не смотря на снег и холодный ветер, огонь распространялся с быстро — одна палатка загоралась от другой, пламя перекидывалось на веревки, на деревянные колья, на все, что могло гореть. Горящие палатки освещали окрестности жутким красно-оранжевым светом, отбрасывая танцующие тени на снег. Дым был густой и едкий, он ел глаза и забивал горло, заставляя людей кашлять и задыхаться. Но хуже всего пожары подействовали на лошадей. Животные, и без того нервные от шума и запаха крови, окончательно обезумели от огня. Они начали бить копытами, рваться с привязи, носиться по лагерю, снося все на своем пути. Несколько лошадей перепрыгнуло через загоны и помчалось прямо в толпу людей, затаптывая всех, кто не успевал отскочить. Запаниковавшие кони были не менее опасны, чем горцы. Они не разбирали, кого топчут — своих или чужих, просто неслись вперед, спасаясь от огня и шума. Один жеребец пронесся прямо через группу наших копейщиков, которые пытались построиться в каре, и разметал их, как кегли. Среди этого хаоса я увидел сира Донтоса. Он стоял возле своего шатра, уже в полном вооружении, и пытался собрать вокруг себя хоть сколько-нибудь людей для организованного сопротивления. Его голос перекрывал общий шум: — Ко мне! Все, кто может держать оружие, ко мне! Несколько рыцарей и сержантов откликнулись на его призыв, образовав небольшую группу вокруг командира. Я тоже побежал к ним. Сир Донтос быстро оценил ситуацию. Его опытный взгляд сразу понял, что битва проиграна — наши люди были слишком дезорганизованы, чтобы оказать серьезное сопротивление, а горцы действовали слишком умело. Попытка контратаки была бы самоубийством. — Отступаем к обозу! — приказал он. — Спасаем, что можем, и уходим! Обоз располагался в центре лагеря, в относительно защищенном месте, и сир Донтос заранее приказал выстроить повозки полукругом, создав импровизированное укрепление. Там можно было организовать хоть какую-то оборону. Наша небольшая группа начала пробиваться через хаос к центру лагеря. Это было нелегко — везде метались люди, горели палатки, носились обезумевшие лошади. Горцы были повсюду, они рубили всех подряд, не делая различий между воинами и мирными жителями. Я увидел, как один из горцев — высокий мужчина в медвежьих шкурах с топором в каждой руке — догнал бегущего солдата и одним ударом снес ему голову. Кровь брызнула фонтаном, окрасив снег в алый цвет, а обезглавленное тело еще несколько шагов пробежало по инерции, прежде чем упасть. Другой горец, совсем молодой, почти мальчишка, гонялся за раненым крестьянином и смеялся, издавая звуки, больше похожие на лай. Когда он наконец настиг свою жертву, то не убил сразу, а начал медленно резать ножом, наслаждаясь криками. Но самое страшное я увидел у северной окраины лагеря. Несколько горцев склонились над телами наших солдат — как мертвых, так и еще живых — и делали что-то с их головами. Сначала я не понял, что именно, но потом разглядел: они снимали скальпы. Острыми ножами они делали круговые надрезы вокруг головы, а потом одним движением сдирали кожу вместе с волосами. Получались кровавые лоскуты, которые горцы привязывали к своим поясам как трофеи. Некоторые жертвы были еще живы и кричали от боли, но горцы не обращали на это внимания. Других пленных они калечили по-разному — отрезали уши, пальцы, носы. Один горец собирал отрубленные пальцы в кожаный мешочек, аккуратно складывая их как драгоценности. Другой нанизывал уши на длинную веревку, создавая жуткое ожерелье. Эта жестокость была не просто дикостью — это была демонстрация превосходства. Горцы показывали, что не считают крестьян Долины за людей, что для них это просто скот, который можно резать и мучить для развлечения. В их глазах не было ни капли сочувствия или сожаления. Один из раненых солдат — я узнал в нем Эрика, молодого крестьянина из нашего отряда — пытался ползти к нам, оставляя кровавый след на снегу. У него не было левой руки, рана кровоточила, но он все еще был жив. Горец, который его ранил, неторопливо шел рядом, насвистывая какую-то мелодию, и время от времени пинал ногой или поддевал кончиком копья, заставляя кричать. — Помогите... — хрипел Эрик, протягивая к нам оставшуюся руку. Я сделал шаг в его сторону, но сир Донтос удержал меня за плечо. — Поздно, — жестко сказал он. — Он не дойдет. И действительно, горец устал играть со своей жертвой. Он поднял копье и одним точным ударом пронзил Эрика под лопатку. Тот вздрогнул, его глаза широко раскрылись, изо рта пошла кровь. Еще несколько секунд он пытался что-то сказать, но изо рта вместо слов шли только бульканье и кровавые пузыри. Потом он затих. Горец равнодушно вытер наконечник копья о одежду мертвеца и пошел искать новую жертву. Мы добрались до обоза как раз вовремя. Сир Донтос действительно заранее позаботился о его защите — повозки были выстроены полукругом, между ними натянуты веревки и поставлены колья. Несколько лучников уже заняли позиции за этим импровизированным валом и отстреливались от наседающих горцев. Здесь же собрались все, кому удалось спастись из общего разгрома. Это была жалкая кучка — не больше двухсот человек. Большинство были ранены, все — напуганы и деморализованы. Многие плакали, другие молились, третьи просто сидели и тупо смотрели в пространство. Среди спасшихся я увидел Тома — мой старый спутник сидел, прижавшись спиной к колесу повозки, и держал в руках свой топор. Лезвие было в крови, рукоять тоже, но сам он казался невредимым. Увидев меня, он кивнул с облегчением: — А я думал, тебя уже нет... — Пока еще жив, — ответил я, осматривая нашу оборону. — А где Дейв и Уилл? Том покачал головой: — Не знаю. В этой суматохе все перемешалось. Может, спаслись, может... — он не договорил, но и так было понятно. Сир Донтос тем временем организовывал оборону. Он расставил лучников по периметру, поставил копейщиков в ключевых точках, приказал женщинам и раненым забраться в повозки. Действовал он быстро и четко — видно было, что командир опытный и не теряет головы даже в критической ситуации. — Держимся до рассвета! — кричал он, обходя позиции. — Они не любят атаковать при дневном свете. Продержимся до утра — и у нас есть шанс! Но горцы не спешили штурмовать наш импровизированный форт. Они окружили обоз плотным кольцом, но не лезли на рожон. Вместо этого они методично добивали раненых, грабили мертвых и сжигали все, что еще не успело сгореть. Время от времени кто-то из них приближался к нашей обороне, но встречал стрелы лучников и тут же отступал. Они явно не хотели нести потери в лобовой атаке, предпочитая дожидаться, пока мы сами не ослабнем от холода и страха. — Что же делать? — спросил молодой рыцарь. — Отступать, — коротко ответил командир. — Как только рассветет, начинаем спуск. — А горцы? — спросил сир Элвин. — Они не дадут нам просто уйти. — Дадут, — уверенно сказал сир Донтос. — Они получили то, что хотели. Разграбили наш лагерь, захватили оружие и припасы, взяли трофеи. Преследовать нас на равнине где они будут ровней нашим рыцарям им невыгодно. Они удовлетворятся победой. И он оказался прав. Как только начался рассвет, горцы стали собираться в обратный путь. Они грузили на лошадей все, что смогли унести из нашего лагеря — оружие, доспехи, еду, ткани, металлические изделия. То, что не могли увезти, они уничтожали — ломали, жгли, портили. Все молча наблюдали с далека на это шествие. Своих мертвецов они забирали с собой, а наших оставляли лежать на снегу. Красные пятна крови уже начинали замерзать, превращаясь в темные корки на белом покрове. Вороны уже начинали слетаться на пиршество. Отступление началось с первыми лучами солнца. Мы двинулись на юг, оставляя за собой дымящиеся руины лагеря и сотни мертвых товарищей. Это был печальный конец похода, который должен был принести славу и победу. Сир Донтос ехал впереди на своем сером жеребце, молчаливый и мрачный. Его лицо было каменным, но я видел, как дрожали его руки, когда он думал, что никто не смотрит. Поражение давалось ему нелегко. Я шел рядом с остатками его свиты, все еще считаясь одним из людей, доставивших предупреждение о нападении. Вокруг меня брели другие выжившие — бледные, измученные, многие раненые. Никто не разговаривал. Все думали об одном — как объяснить дома, что армия разбита, а большинство их сыновей, мужей и отцов не вернется никогда. Зима продолжала свою работу разрушения. Снег сыпал не переставая, ветер дул все сильнее, холод становился все более жестоким. Но теперь к физическим мучениям прибавились моральные — горечь поражения, стыд за бегство, страх перед будущим. Когда мы спустимся с предгорий — погода станет лучше. Мы даже не дошли в глубину Лунных гор. Невероятное невезение — или, может быть, это была закономерность. Плохо подготовленная армия, неопытные командиры, неточная разведка, разделение сил перед лицом объединившегося противника. Все это вместе дало именно такой результат. Священная война превратилась в резню. Крестовый поход — в позорное бегство. А религиозное рвение — в пепел, который развеивал зимний ветер над телами мертвых.