Серебро или сталь

Отступление к Редфорту заняло три дня — три бесконечных дня через заснеженные холмы и промерзшие леса. Мы шли не прямым путем к Железной Дубраве, как планировалось изначально, а свернули восточнее, к землям лорда Редфорта. Сир Донтос объяснил это тем, что горцы могли устроить засаду на главной дороге, но я подозревал, что истинная причина была проще — он не хотел возвращаться к лорду Джону Уэйнвуду с таким позорным поражением. Погода не давала нам передышки. Снег продолжал падать почти беспрерывно — то мелкими колючими крупинками, то крупными мокрыми хлопьями, которые тут же превращались в ледяную кашу под ногами. Ветер дул с севера, принося с собой такой холод, что дыхание замерзало на бороде и ресницах, превращая лица в ледяные маски. Каждый выдох превращался в густое белое облако пара, каждый вдох жег легкие. Дороги стали еще хуже, чем во время нашего продвижения в горы. Теперь к грязи и слякоти добавился лед — тонкая предательская корка, которая ломалась под ногами и открывала под собой глубокие лужи талой воды. Люди постоянно поскальзывались и падали, вставали, снова падали. Многие потеряли обувь в этой жиже и шли босиком по замерзшей земле, оставляя кровавые следы. Настроение в нашем жалком войске было мрачнее самой погоды. Люди шли молча, понурив головы, многие плакали — не от физической боли, хотя и ее было достаточно, а от осознания полного провала всей затеи. Священная война превратилась в фарс, религиозное рвение — в пепел, а они сами из воинов веры превратились в жалких беженцев. Разговоры, если они и велись, были тихими и безнадежными. Люди обсуждали не победы и подвиги, а то, как объяснить дома свое возвращение. Как сказать жене, что ее брат не вернется? Как посмотреть в глаза матери, которая проводила в поход единственного сына? Как жить дальше с клеймом труса и неудачника? Многие уже начали планировать побег. Они говорили об этом полушепотом, оглядываясь на офицеров, но их намерения были очевидны. Как только представится возможность — при переходе через лес или в густом тумане — они исчезнут, растворятся в зимней мгле и попытаются добраться домой своими силами. Дезертирство продолжалось и во время отступления. Каждое утро мы обнаруживали, что кто-то исчез за ночь. Сначала это были одиночки, потом группы по два-три человека. К концу второго дня нас осталось не больше трехсот из четырехсот, что спаслись из разгрома. Сир Донтос пытался остановить бегство угрозами и призывами к чести, но его слова звучали все менее убедительно. Трудно говорить о чести после такого унизительного поражения. Трудно призывать к стойкости людей, которые видели, как их товарищей режут как скот. — Мы еще сражаемся! — кричал он на очередном построении. — Битва проиграна, но война не окончена! Горцы еще ответят за наших мертвых братьев! Но солдаты слушали его с каменными лицами. В их глазах не было огня мести или жажды реванша — только усталость и желание поскорее добраться до дома. Раненых с каждым днем становилось больше, а не меньше. К боевым ранам добавлялись обморожения, воспаления, гнойные язвы. Наш единственный лекарь, септон Луин, работал не покладая рук, но его усилий явно не хватало. Лекарств почти не осталось, инструменты были примитивными, а условия для лечения — ужасными. Каждое утро мы хоронили нескольких человек. Могилы были неглубокими — земля промерзла так, что копать было почти невозможно. Приходилось довольствоваться грудами камней, под которыми покоились тела. Септон Мерин читал торопливые молитвы, но даже он, казалось, уже не верил в то, что говорит. На пятый день отступления мы наконец увидели Редфорт. Замок лорда Редфорта располагался на высоком холме, возвышаясь над окружающей долиной как каменная корона. Это было внушительное сооружение — высокие серые стены, мощные башни, глубокий ров, наполненный водой. Даже издалека было видно, что крепость находится в отличном состоянии — стены без трещин, башни с острыми зубцами, ворота крепко заперты. Сам замок был построен из красного кирпича — отсюда и название. На солнце (которое изредка пробивалось сквозь тучи) стены отливали кроваво-красным цветом, что придавало крепости зловещий вид. Главная башня возвышалась над всеми остальными постройками, и на ее вершине развевался штандарт дома Редфортов — красная крепость на белом поле. Вокруг замка раскинулась небольшая деревня — десятка два домов, крытых соломой и черепицей. Дома были добротными, с крепкими стенами и узкими окнами — видно было, что жители не бедствуют. Между домами тянулись аккуратные огороды, сейчас покрытые снегом, но даже под белым покрывалом видно было, что земля здесь плодородная. Долина, в которой располагался замок, была защищена от северных ветров грядой холмов, поросших густым лесом. Эти леса давали древесину для строительства и топливо для очагов, а также служили естественным барьером против непогоды. В долине текла небольшая речка — приток более крупной реки, которая несла свои воды к морю. Когда наша жалкая колонна появилась на дороге, ведущей к замку, на стенах забегали люди. Часовые трубили в рога, передавая сигналы, стража готовилась к возможной осаде. Но когда стало ясно, что перед ними не враги, а остатки союзного войска, ворота медленно открылись. Лорд Хорас Редфорт встретил нас лично. Это был мужчина лет сорока пяти, высокий и широкоплечий, с короткой рыжей бородой и пронзительными голубыми глазами. Одет он был в добротную шерстяную тунику красного цвета с вышитым серебром гербом на груди, поверх которой носил меховой плащ из волчьих шкур. Лицо лорда Хораса было суровым, но не жестоким. Глубокие морщины у глаз говорили о том, что он часто улыбался, но сейчас его выражение было серьезным и озабоченным. Он внимательно осматривал наше потрепанное войско, и в его взгляде читались и сочувствие, и тревога. — Сир Донтос, — приветствовал он командира нашего отряда, — что случилось? Где остальные? Сир Донтос спешился и подошел к лорду, сняв шлем. Его лицо было бледным и измученным, глаза покраснели от недосыпания и пережитого стресса. — Мой лорд, — начал он, и голос его дрожал от усталости, — мы потерпели поражение. Горцы объединились и разбили нас в первую же ночь. Из тысячи человек спаслось не больше трехсот. Лорд Хорас нахмурился: — А другие отряды? Сир Артур Быстрый, сир Хью Таурус? — Не знаю, — честно признался сир Донтос. — Связи с ними нет. Может быть, они еще сражаются, а может быть... Он не договорил, но смысл был ясен. Лорд Хорас молча кивнул и отдал приказ своим людям: — Откройте все ворота. Разместите раненых в замке, здоровых — в деревне. Пусть повара готовят горячую еду, а лекари осматривают больных. Это было великодушно с его стороны. Прокормить и обогреть триста человек — немалая нагрузка даже для такого богатого лорда. Но он не колебался, выполняя долг гостеприимства и союзнического долга. Нас разместили в поле рядом с деревней. Лорд Хорас приказал поставить большие шатры для размещения людей и развести костры для тепла. Место для лагеря было выбрано удачно — защищенная от ветра ложбина рядом с ручьем, где можно было набирать воду. Земля здесь была относительно сухой, покрытой толстым слоем прошлогодней травы под снегом. Шатры были добротными — из толстой ткани, с деревянными каркасами и водонепроницаемой пропиткой. В каждом могло поместиться по двадцать-тридцать человек, и внутри было натянуто несколько слоев ткани для дополнительного тепла. Пол был устлан соломой и овечьими шкурами, что делало пребывание там гораздо более комфортным, чем в наших прежних палатках. Костры горели настоящими дровами — сухими, хорошо колотыми поленьями, которые давали много тепла и мало дыма. Рядом с каждым костром были сложены запасы дров под навесами, так что топлива хватало на всю ночь. Это была невероятная роскошь после недель мучений с сырыми ветками и гнилыми пнями. Еда тоже была настоящей — горячий суп с мясом и овощами, свежий хлеб, сыр, даже немного вина для раненых. После недель голодания на жидкой каше и сухих корках это казалось пиром богов. Люди ели молча, с жадностью, но и с благодарностью. Погода вокруг замка была несколько мягче, чем в горах или на открытой дороге. Холмы защищали от северных ветров, лес — от метелей. Снег здесь лежал ровным покрывалом, не сдуваемый в сугробы, а воздух был менее колючим. Все равно было холодно, но не так убийственно, как в предгорьях. Тем не менее, зима продолжала свою работу. По ночам температура опускалась так низко, что вода в ведрах покрывалась толстой коркой льда. Утром трава хрустела под ногами как битое стекло, а дыхание превращалось в густые клубы пара. Даже у костра нельзя было согреться полностью — одна сторона горела от жара, другая коченела от холода. Но хуже погоды было состояние наших людей. Физически многие были на грани истощения — худые, бледные, с ввалившимися глазами и дрожащими руками. Морально же они были сломлены окончательно. Поражение убило в них всякую веру в успех предприятия, всякое желание продолжать борьбу. С каждым днем лагерь уменьшался. Люди уходили тихо, обычно на рассвете или в сумерки, когда их отсутствие могли заметить не сразу. Они брали с собой только самое необходимое — еду на дорогу, теплую одежду, оружие для защиты от разбойников. Некоторые передавали прощальные слова через товарищей, другие исчезали без всяких объяснений. Цель войны для нас не была выполнена — горцы не были разбиты, их набеги не прекращались, справедливость не восторжествовала. Наоборот, враги получили богатые трофеи и доказательство своего превосходства. Продолжать сражаться в таких условиях казалось бессмысленным, и люди это понимали. Кроме того, лорду Редфорту кормить и содержать всех нас было явно не с руки. Триста лишних ртов — серьезная нагрузка даже для богатого дома. Каждый день пребывания обходился ему в немалые деньги, и хотя он не показывал недовольства, его управители откровенно хмурились, подсчитывая расходы. Многие из оставшихся были калеками, которым просто некуда было податься. У них не было сил для дальней дороги домой, не было денег на лечение, не было родных, которые могли бы о них позаботиться. Они цеплялись за лагерь как за последнюю надежду, зная, что за его пределами их ждет только смерть. Сир Донтос пытался поддержать дисциплину и не допустить полного развала остатков войска, но его авторитет был подорван. Трудно командовать людьми после такого поражения, трудно требовать повиновения, когда сам не можешь предложить ничего, кроме новых страданий. К концу первой недели в лагере осталось не больше сотни человек. Это были в основном раненые, больные, старики и те немногие фанатики, которые все еще верили в священную войну. Остальные разошлись кто куда — кто домой, кто в поисках новой службы, кто просто куда глаза глядят. Именно в это время сир Донтос вышел из замка и решил оглядеть лагерь, подбодрить каждого человека, что еще остался под его командованием. Это была жалкая попытка восстановить подобие порядка, но он все еще делал вид, что командует армией, а не сборищем калек и неудачников. Он ехал на своем сером жеребце между шатрами, останавливаясь возле каждого костра, говорил с людьми, расспрашивал о здоровье, пытался вселить надежду. Но выглядел он при этом как тень самого себя — лицо осунулось, плечи опустились, голос звучал неуверенно. Где бы ни была его военная доблесть раньше, теперь было очевидно, что это закат его карьеры. Поражение от горцев поставило крест на его репутации полководца. Вряд ли кто-то еще доверит ему командование серьезными силами. И он это понимал, а потому больше пытался утешить себя, чем других. Меня он застал за чисткой одежды возле одного из костров. Я всегда любил быть чистым — привычка, выработанная годами в темницах Гогоссоса, где грязь была синонимом смерти. Даже в этих условиях я старался поддерживать себя в приличном состоянии, стирал рубаху в ледяной воде ручья, чистил сапоги. — А, это ты, — сказал он, спешиваясь рядом со мной. — Тот самый дозорный, который первым заметил горцев. Я поднялся. — Сир Донтос. — Хороший солдат, — продолжал он, явно стараясь найти что-то позитивное в нашем разгроме. — Если бы все были такими внимательными, как ты, может быть, все сложилось бы по-другому. Это была попытка переложить вину за поражение на других — на невнимательных часовых, на неподготовленных солдат, на кого угодно, кроме командира. Я промолчал, понимая, что спорить бессмысленно. — Ты хорошо воевал, — продолжал сир Донтос, хотя на самом деле в бою я почти не участвовал, только помогал спасать обоз. — И сейчас не падаешь духом. Это достойно уважения. — Спасибо, сир, — коротко ответил я, продолжая чистить свою рубаху. На Севере никто никому не кланялся, на называл сиром, на колени не падал при виде лорда. Здесь в Долине же милорд и сир чуть ли не повседневное обращение. А уж встать перед кем ни будь на колени это чуть ли не привилегия. — Скажи мне честно, — внезапно спросил он, понизив голос, — как ты думаешь, что нам теперь делать? Вопрос был неожиданным. Обычно командиры не спрашивают советов у простых солдат. Но сир Донтос явно растерялся и искал поддержки везде, где мог ее найти. — Не знаю, сир, — честно ответил я. — Я простой наемник. Мое дело — выполнять приказы, а не давать советы. — Но ты не местный, — настаивал он. — У тебя взгляд со стороны. Что бы ты делал на моем месте? Я подумал несколько секунд, прежде чем ответить: — Распустил бы остатки войска, сир. Войны больше нет. Те, кто хочет драться с горцами, найдут другие способы. А те, кто хочет домой, все равно уйдут. Сир Донтос нахмурился: — Значит, ты считаешь, что мы должны просто сдаться? — Я считаю, что нужно знать, когда остановиться, — осторожно ответил я. — Мертвым героем быть легко. Живым — труднее. Он долго молчал, глядя на тлеющие угли костра. Потом тяжело вздохнул: — Может быть, ты и прав. Может быть, пора признать поражение. — Поражение в одной битве — не поражение в войне, сир, — попытался я его подбодрить. — Но иногда нужно отступить, чтобы потом наступать с лучших позиций. — Да, да, конечно, — рассеянно согласился он, но было видно, что мысли его заняты совсем другим. Он еще постоял немного, глядя на лагерь, потом молча сел на лошадь и поехал дальше. Я проводил его взглядом, понимая, что этот человек сломлен окончательно. Возможно, он когда-то был хорошим воином, но командиром он оказался неудачным. В следующие дни стало еще яснее, что лагерь доживает последние дни. Люди продолжали расходиться, несмотря на все попытки сира Донтоса их удержать. К концу второй недели осталось не больше пятидесяти человек, в основном те, кому действительно некуда было идти. Лорд Хорас Редфорт, видя такое положение дел, начал деликатно намекать, что его гостеприимство не безгранично. Он не выгонял нас напрямую — это было бы против всех правил чести, — но давал понять, что долго содержать такую ораву он не сможет. Я тоже начал думать о своем будущем. Зима между тем продолжала свое наступление. Холод становился все более жестоким, снег падал все чаще, запасы еды и топлива истощались. Стало ясно, что долго в таких условиях не продержится никто. Вместо триумфа веры получилась трагикомедия человеческих амбиций и глупости. А зима равнодушно засыпала снегом могилы павших и следы отступающих.