Серебро или сталь

Что ж, всех, с кем я познакомился во время этого похода, больше не было среди живых. На марше было трудно уследить и пересчитывать людей в постоянном движении и хаосе, но теперь, в относительной безопасности лагеря у Редфорта, все стало ясно. Том с его вечными рассказами о хозяйстве и покойной жене — мертв. Рыжий Дейв с его дурацкими шутками и хромой ногой — мертв. Уилл-мельник со шрамом от медвежьих когтей — мертв. Пик с его нервным тиком и овечьей шубой — мертв. Толстый Гендель-трактирщик — тоже мертв. Других выживших я расспрашивал осторожно, как бы между делом, но ответ был всегда одинаковым. Видели, как их резали горцы. Видели, как они падали под копытами лошадей. Видели, как горели заживо в подожженных палатках. Некоторые умерли уже после битвы — от ран, от холода, от болезней. Но результат был тот же — смерть забрала почти всех, кого я успел узнать за время похода. Из тысячи человек, которые вышли из Железной Дубравы с песнями и молитвами, осталось меньше четырех сотен. И с каждым днем их становилось все меньше. Кто-то умирал от ран, которые так и не затянулись в холодную погоду, кто-то просто исчезал в ночи, не выдержав бремени поражения и стыда. Некоторые, говорили, отправились в соседние деревни просить милостыню или искать работу на зиму. Другие просто растворились в снежной мгле, словно их никогда и не существовало. Я понимал, что мое время здесь подходит к концу. Святая война превратилась в фарс, религиозный пыл остыл окончательно, как угли в заброшенном очаге. Служба у сира Донтоса не сулила ничего хорошего — его карьера была закончена, репутация разрушена навсегда. Вряд ли кто-то еще доверит ему командование чем-то серьезнее обоза с припасами или охрану пустующего замка где-нибудь на границе. Кроме того, лорд Редфорт начинал намекать все менее тонко, что его гостеприимство не безгранично. Кормить и содержать несколько сотен нищих — непростая задача даже для богатого лорда, особенно зимой, когда каждый мешок зерна на счету. Рано или поздно нас попросят удалиться, и тогда большинство просто умрет от голода и холода на дорогах Долины, пополнив ряды бродяг и разбойников. Я не собирался дожидаться такого развития событий. У меня были свои планы, и они не включали медленную смерть в компании неудачников и калек. Ночью, когда лагерь погрузился в беспокойный сон, полный стонов и вскрикиваний, я тихо поднялся со своего места у почти потухшего костра. Большинство людей спали как убитые — измученные болью, холодом и отчаянием, они проваливались в забытье, едва коснувшись головой промерзшей земли. Только изредка кто-то стонал во сне или вскрикивал, видя кошмары — наверняка им снились горящие палатки и оскаленные лица горцев. Часовых почти не было — кому нападать на такую жалкую компанию? Разве что волки могли прийти полакомиться ослабевшими людьми, но и те предпочитали более легкую добычу — падаль в лесах или заблудившийся скот. Единственный караульный, которого я заметил, больше походил на пугало — сидел у входа в лагерь, укутавшись в рваный плащ, и время от времени кивал от дремоты. Я собрал свои немногочисленные пожитки. Все это помещалось в один узел, который можно было нести за спиной. Выбираться из лагеря оказалось проще, чем я думал. Единственный караульный у входа дремал, прислонившись к копью, а снег заглушал звуки шагов. Я прошел мимо него как тень, даже не потревожив его сон. Собаки, которые обычно поднимают лай при виде чужака, были слишком голодны и апатичны, чтобы обращать внимание на еще одного бродягу. Ночь была холодной, но ясной. Луна светила сквозь разорванные тучи, отбрасывая серебристый свет на заснеженную землю и превращая привычные очертания в причудливые тени. Звезды горели особенно ярко в морозном воздухе, создавая ощущение бескрайности мира и собственной незначительности. Ветер почти не дул, но воздух был настолько холодным, что каждый вдох жег легкие, а выдох превращался в клубы пара. Я направился на север, к ручью, который протекал неподалеку от деревни. Дорога была заснеженной, но не особенно глубоко — всего по щиколотку, что позволяло идти довольно быстро. Снег хрустел под ногами, но звук был приглушенным в ночной тишине. Изредка где-то вдали ухала сова или шуршало в кустах какое-то ночное животное. Деревня спала мертвым сном. В окнах домов не горело ни одного огонька — крестьяне экономили свечи и масло, ложась спать с закатом и вставая с рассветом. Только изредка лаяла собака, почуявшая чужака, но лай быстро стихал — видимо, животные тоже не хотели тратить силы на долгий шум в такой мороз. Дым едва поднимался из труб — в домах поддерживали лишь небольшой огонь, достаточный, чтобы не замерзнуть совсем. Ручей я нашел без труда — его журчание было слышно издалека, вода еще не замерзла полностью, хотя берега уже покрылись толстой коркой льда. Лед поблескивал в лунном свете, а открытая вода казалась черной, как смола. Вдоль ручья тянулась тропа — видимо, местные жители использовали ее для походов к мельнице или к другим деревням выше по течению. Здесь я свернул на восток, следуя течению воды. Мой план был прост — добраться до Чаячьего города, где можно было затеряться в толпе и начать новую жизнь. Путь на восток оказался труднее, чем я ожидал. Дорога то появлялась, то исчезала под слоем снега, заставляя ориентироваться по звездам и течению ручьев. Местность была холмистой, покрытой редким лесом и пустошами, где ветер гулял без препятствий, сбивая с ног и проникая под одежду ледяными пальцами. Погода начала меняться к середине дня. Морозы стали чуть слабее, снег местами начал подтаивать, превращаясь в неприятную слякоть, которая просачивалась сквозь худую обувь. Это было плохо — идти по грязи было тяжелее, ноги скользили и увязали. Зато ручьи текли быстрее, освобождаясь от ледяной корки, и птицы начали подавать голос после долгого зимнего молчания — где-то прокричала ворона, прощебетала синица. На второй день пути я миновал несколько небольших деревушек. Большинство из них обходил стороной, не желая привлекать внимания, но иногда приходилось проходить рядом, когда дорога не давала альтернативы. В таких случаях я старался выглядеть как обычный путник — ремесленник или торговец, направляющийся по своим делам. Деревни были бедными — десяток-полтора домиков под соломенными крышами, окруженных небольшими огородами, где под снегом угадывались грядки с капустой и репой. Люди здесь жили тяжелой жизнью, это было видно по всему — по заплатанной одежде, сушившейся на веревках, по худым лицам редких прохожих, по общей атмосфере нужды и экономии. Дети, игравшие во дворах, были бледными и худыми, одетыми в перешитую взрослую одежду. На третий день снег начал таять активнее. Солнце, хоть и слабое, все же пригревало днем, превращая наст в жижу. К вечеру она снова подмерзала, покрываясь скользкой коркой, по которой было опасно идти. Несколько раз я поскальзывался и падал, с трудом удерживая равновесие, пачкая одежду в грязи и снегу. Ручьи и речки, которые пересекал мой путь, стали полноводнее и быстрее. Некоторые даже пришлось обходить выше по течению, ища броды или упавшие деревья, которые можно было использовать как мосты. Лес становился гуще по мере продвижения на восток. Сосны и ели сменялись дубами и березами, хотя все деревья стояли голые, покрытые инеем. В лесу было тише и теплее — деревья защищали от ветра, а подлесок давал дополнительное укрытие от чужих глаз. На четвертый день, когда я уже начал думать, что благополучно ушел от всех проблем и неприятностей, позади послышался топот копыт. Сначала я подумал, что это разбойники — в этих краях они не редкость, особенно зимой, когда честного промысла мало. Инстинкт самосохранения заставил меня немедленно броситься в кусты у дороги, ища укрытие среди голых ветвей и прошлогодней листвы. Снег здесь уже активно таял, кусты были мокрыми и неприятными, но давали хорошую маскировку. Звук копыт приближался неторопливо, но уверенно. Это были не разбойники — те предпочли бы двигаться тише, особенно по большой дороге. Всадники ехали открыто, не скрывая своего присутствия. Значит, либо очень уверены в своих силах, либо имеют законное право находиться здесь. Вскоре я увидел их — четыре всадника на хороших лошадях, в добротной одежде и при оружии. Ехали они быстрой рысью, явно торопясь куда-то по важным делам. И когда они приблизились достаточно близко, я узнал ведущего. Сир Донтос Благочестивый собственной персоной. Он выглядел гораздо лучше, чем в последние дни в лагере у Редфорта. Лицо не такое осунувшееся, посадка в седле более уверенная, даже одежда выглядела свежее и опрятнее. Словно груз поражения и ответственности за погибших людей вдруг исчез с его плеч, оставив только решительность и целеустремленность. Рядом с ним ехали трое спутников — все в добротных доспехах, с мечами при боку и копьями в руках. Лошади у них были не боевые кони, но хорошие дорожные животные, способные покрыть большие расстояния без лишней усталости. По виду это была не военная экспедиция, а скорее дипломатическая миссия или разведывательная поездка — слишком мало людей для войны, но слишком хорошо экипированы для простого путешествия. Куда он мог направляться с таким маленьким эскортом? И почему покинул остатки своего войска, которое еще нуждалось в командире? Вопросы эти неожиданно заинтересовали меня. Годы в темницах Гогоссоса научили меня ценить информацию — иногда лишние знания могли оказаться полезными в самых неожиданных ситуациях, превратившись в монеты или даже в жизнь. Любопытство пересилило осторожность. Когда всадники скрылись за поворотом дороги, я выбрался из кустов и пошел за ними следом, стараясь не отставать, но и не приближаться слишком близко. Следить за конными, когда сам идешь пешком — задача непростая и утомительная. Приходилось двигаться быстро, чтобы не отстать, но при этом соблюдать осторожность, чтобы не попасться на глаза. К счастью, дорога шла через лес, что давало множество возможностей для укрытия за деревьями и кустами. Я держался на расстоянии, ориентируясь по звуку копыт и по следам на подтаивающем снегу. Когда дорога делала крутые повороты, приходилось сокращать путь напрямик через лес, рискуя заблудиться или наткнуться на препятствие вроде оврага или болота. Несколько раз мне приходилось прятаться, когда всадники останавливались на отдых или чтобы дать лошадям попить из ручья. Я наблюдал за ними издалека, пытаясь понять, о чем они говорят, но расстояние было слишком большим, а ветер относил обрывки слов в сторону. Могу сказать только, что разговор был серьезным — никто не смеялся и не шутил. К вечеру стало ясно, куда они направляются. Дорога повернула на юго-восток, в сторону Железной Дубравы, откуда когда-то началась наша злосчастная война. Когда мы приблизились к цели, я понял, что происходит что-то необычное. Еще издалека были видны многочисленные костры, отбрасывавшие красноватые отблески на снег, и слышны голоса людей — не стоны и плач, а обычную речь, смех, даже пение. Я забрался на высокий холм, откуда открывался хороший вид на долину, и увидел внизу настоящий военный лагерь. Сотни людей, кони, повозки, знамена, развевающиеся на ветру. Лагерь располагался на большом поле рядом с замком лорда Уэйнвуда, чьи башни темнели на фоне вечернего неба. Палатки стояли ровными рядами, между ними были проложены дорожки, в центре возвышались большие командирские шатры с флагами различных домов. Все выглядело организованно и дисциплинированно — явно не сборище беглецов и дезертиров, а настоящая армия. Люди в лагере вели себя совсем не так, как те жалкие остатки, с которыми я провел последние недели у Редфорта. Здесь слышались смех и песни, видны были игры и состязания между солдатами. Костры горели ярко, еды явно хватало всем, никто не выглядел больным или раненым. Даже лошади были в хорошей форме — сытые, ухоженные, с блестящей шерстью. Настроение было настолько беспечным, что даже дозоров толком не выставили. Охрана была формальной — несколько часовых у входа в лагерь, которые больше болтали между собой, чем следили за окрестностями. Видимо, здесь не ожидали никаких неприятностей — ни нападения врагов, ни визита нежелательных гостей. Это позволило мне спокойно спуститься с холма и проникнуть в лагерь. В сумерках, когда люди сидели у костров и мало обращали внимания на окружающих, незнакомец не привлекал особого внимания. Тем более что одет я был как обычный солдат — ничем не выделялся среди сотен таких же оборванных воинов. Я прошел через лагерь, внимательно осматриваясь и прислушиваясь к разговорам. Палатки были в хорошем состоянии, без дыр и заплат, люди — сытые и довольные жизнью, оружие и снаряжение — в полном порядке, начищенное и наточенное. Это явно не армия, потерпевшая поражение, а вполне боеспособная сила, готовая к новым походам. Остановившись у одного из костров, где группа солдат ужинала и разговаривала, я попытался завязать беседу: — Можно присесть? — спросил я, указывая на свободное место у огня. — Дорога длинная, ноги устали. — Садись, брат, — благодушно ответил один из них, бородатый сержант средних лет с добрым лицом. — Откуда идешь? По виду не местный. — Из северных деревень, — туманно ответил я. — Слышал, здесь войско собирается. Думал, может, служба найдется. Зима длинная, работы мало. — А что за служба тебе нужна? — поинтересовался другой солдат, молодой парень с живыми глазами и веселым нравом. — Да любая, — пожал я плечами. — Умею с мечом обращаться, в дозоре стоять. Зимой работы мало, а есть хочется каждый день. Солдаты дружно рассмеялись: — Работы у нас хватает, — сказал сержант, передавая мне кусок хлеба. — Только вот война почти закончилась. Скоро домой пойдем. А если уж очень нужна служба, так подавайся к лорду Мелколму из Старого Якоря — он людей набирает. И межевых рыцарей, и простую солдатню. Похоже он воевать с кем то собрался. Лорд Мелколм? Почему бы и нет? — А что за война тут была? — удивился я, изображая полное невежество. — Ничего не слышал в наших краях. — Как какая? С горцами же! — объяснил молодой солдат, размахивая ложкой. — Мы их здорово проучили. Сожгли несколько деревень, скот угнали, пленных взяли. Теперь они долго не сунутся в Долину. — Да уж, — согласился третий солдат, пожилой мужчина с шрамом на щеке. — Хорошо поработали. Без потерь практически. Добычи немало захватили. Я навострил уши: — А разве были потери? Слышал, какой-то отряд разбили... — А, это про сира Донтоса говоришь? — усмехнулся сержант, качая головой. — Да он сам дурак оказался. Полез в горы без разведки, как слепой котенок, вот его там и побили. А мы умнее действовали — по окраинам прошлись, легкие цели выбирали. Зачем лезть в пасть к волку, когда можно овец на выпасе взять? — И много народу с ним было? — продолжал я расспросы. — Тысяча человек, не меньше, — ответил молодой солдат, становясь серьезнее. — Жаль, конечно, хорошие ребята были среди них. Но война есть война. Не все возвращаются домой. — А вы сколько времени уже здесь? — спросил я, принимая кружку эля от сержанта. — Неделю как вернулись, — сказал пожилой солдат. — Сначала думали сразу домой идти, жены заждались, дети тоже. А потом решили дождаться остальных отрядов. Вдруг помощь понадобится, или новые приказы будут. — Остальных? — Ну да, другие отряды же тоже должны вернуться. Сир Артур Быстрый со своими людьми, сир Хью Таурус с конниками. Мы же все вместе выступали из Железной Дубравы, вместе и домой пойдем, как полагается. Постепенно картина начинала проясняться. То войско, которое собралось у Железной Дубравы несколько месяцев назад, действительно разделилось на три части, как и планировалось изначально. Но в отличие от отряда сира Донтоса, остальные два отряда не полезли в глубь гор на верную смерть, а ограничились набегами на окраинные поселения горцев. Они успешно вошли в предгорья, сожгли несколько полупустых деревень, угнали скот, взяли немного пленных и благополучно вернулись, почти не понеся потерь. Для них это была успешная кампания — цели достигнуты, враг наказан, добыча взята, воины живы и довольны. Часть людей из этих отрядов уже отправилась домой, довольная результатами и нагруженная трофеями. Другие остались, чтобы дождаться товарищей и принести весть о своих успехах. Они планировали пополнить припасы, отдохнуть и торжественно вернуться домой как победители, а не как разбитые беглецы. Я перешел к следующему костру, где происходил похожий разговор. Здесь сидели более молодые солдаты, и они были настроены еще более оптимистично: — Видел бы ты, как горцы бежали! — смеялся один из них, размахивая куском жареного мяса. — Как зайцы, честное слово! Даже оружие бросали. — А помнишь ту девку в последней деревне? — подмигнул его товарищ. — Такие глазищи сделала, когда нас увидела! Красивая была, жаль времени не было познакомиться поближе. — Зато скота угнали немало, — вмешался третий, более практичный. — Мне три курицы достались и козел молодой. Дома жена обрадуется, детей есть чем кормить будет. — А мне кольчугу хорошую досталась, — похвастался четвертый. — Почти новая, только немного крови отмыть надо. На рынке за нее серебра дадут. Слушая эти разговоры, я понимал, что для большинства участников похода война действительно закончилась успешно. Они достигли своих целей — наказали врагов, взяли добычу, показали силу, вернулись живыми и здоровыми. То, что один из отрядов попал в засаду и был разбит, не слишком их печалило — война всегда связана с потерями. У третьего костра я встретил более серьезных людей — офицеров и ветеранов с сединой в бородах и шрамами на лицах. Здесь разговор был более деловым и вдумчивым: — Слышали новости про сира Донтоса? — спросил я, подсев к ним с разрешения. — Слышали, — мрачно ответил пожилой рыцарь с седой бородой и усталыми глазами. — Плохое дело. Хороший человек был, благочестивый, но командир неважный. Слишком горяч, слишком прямолинеен. — А что именно случилось? — продолжал я расспросы, стараясь выглядеть просто любопытным. — Да полез он в горы напрямую, — объяснил другой офицер, помоложе. — Думал, что горцы разбежались по разным ущельям, как обычно бывает. А они, оказывается, собрались все вместе и устроили ему ловушку в узком проходе. — Разведка была плохая, — добавил третий, качая головой. — Или вообще никакой. Пошел наугад, надеясь на авось и божью помощь. Но боги помогают тем, кто думает головой. — И много людей потерял? — уточнил я, изображая сочувствие. — Почти всех, — тяжело вздохнул седобородый рыцарь. — Тысяча человек — и что осталось? Жалкие остатки да калеки. Позор для всей Долины. Столько хороших воинов погибло зря. — А ваши отряды как действовали? — А мы умнее оказались, — с некоторой гордостью сказал молодой офицер. — Не полезли в пасть к зверю, а действовали по плану. Ударили по окраинам, взяли что смогли, ушли без потерь. Война — это не только храбрость, но и ум. — И теперь что будете делать? — Ждем сира Артура и сира Хью, — ответил седобородый. — Как только они вернутся со своими людьми, пойдем домой все вместе. Дело сделано, цель достигнута. Горцы получили урок, который запомнят надолго. Становилось все яснее, что изначальный план разделения войска был не такой уж плохой — он позволил нанести удары по нескольким направлениям одновременно, не давая горцам собраться для организованного отпора. Беда была в том, что сир Донтос выбрал самую опасную цель и действовал слишком прямолинейно, словно это была не война, а рыцарский турнир с четкими правилами. Остальные командиры оказались мудрее или осторожнее. Они не стали лезть в глубь гор, где горцы имели все преимущества — знание местности, поддержку населения, возможность устраивать засады. Вместо этого они ограничились периферией, где можно было быстро нанести удар и так же быстро уйти, не ввязываясь в затяжные бои. Результат был предсказуемым — два отряда выполнили свои задачи и вернулись с победой, а третий попал в ловушку и был уничтожен. Для общего итога кампании это означало частичный успех — горцы понесли урон и получили урок, хотя и не такой суровый, на какой рассчитывали изначально. Проведя в лагере несколько часов и переговорив с десятками людей, я получил полную картину происходящего. Священная война была не такой провальной, как казалось поначалу тем, кто видел только разгром отряда сира Донтоса. Да, одна треть армии погибла в горах, но две другие трети успешно выполнили свои задачи и привезли домой победные вести. Солдаты рассказывали о захваченной добыче, о сожженных деревнях горцев, о стадах угнанного скота. Для них это была обычная пограничная война, какие случались каждые несколько лет — быстрая, прибыльная, не слишком опасная. Тот факт, что их товарищи из другого отряда полегли в горных ущельях, воспринимался философски — такова военная судьба. Особенно поразило меня, насколько быстро люди забывают о погибших. Еще недавно все три отряда были единым войском, воины знали друг друга, пили вместе эль у костров, делились историями о доме и семьях. А теперь оставшиеся в живых уже почти не вспоминали о мертвых товарищах, целиком сосредоточившись на собственных успехах. В точности как в темницах Гогоссоса. Впрочем, возможно, это и к лучшему. Слишком долго скорбеть о павших — значит, не жить полной жизнью. А война не ждет, пока ты оплачешь каждого погибшего друга. Ближе к полуночи я заметил, как в лагерь въехали те самые четыре всадника, за которыми следил весь день. Сир Донтос направился прямиком к большому командирскому шатру в центре лагеря, где его уже ждали несколько человек в богатых плащах — видимо, местные лорды или командиры уцелевших отрядов. Мне страшно захотелось подслушать их разговор, но это было бы слишком рискованно. Шатер охранялся гораздо лучше, чем периметр лагеря — вокруг него стояли настоящие часовые в полном вооружении, бдительные и трезвые. Попытка приблизиться закончилась бы плохо. Вместо этого я решил, что пора уходить. Информации я собрал достаточно, а оставаться в лагере дольше было опасно — рано или поздно кто-то мог заинтересоваться незнакомцем, который слишком много расспрашивает о военных делах. Утром я был уже далеко от лагеря, продолжая свой путь на восток.