Серебро или сталь

Время в лагере у Старого Якоря текло медленно, словно густой мёд в зимнюю стужу. Две недели пролетели незаметно в однообразии лагерной жизни — подъём на рассвете под крики сержантов и стук дубинок по котелкам, завтрак из жидкой каши и чёрного хлеба, который крошился между зубами как древесная труха, тренировки с оружием под холодным небом, обед, снова тренировки, ужин и сон под звёздами или в промозглой палатке, если повезёт найти место среди храпящих, потеющих, воняющих тел. Сир Ментир Галечный оказался требовательным, но справедливым командиром. Он не делал различий между опытными бойцами и новичками — всех гонял одинаково жестко, словно пытался выжать из каждого последние капли силы и воли. Каждое утро мы отрабатывали строевые приёмы, учились действовать как единое целое, как одна многоголовая и многорукая машина смерти. Днём — индивидуальные занятия с оружием, где каждый совершенствовал свои навыки под пристальным взглядом командира. — Запомните раз и навсегда, — говорил сир Ментир, расхаживая перед строем как хищник перед добычей, — в бою вы не герои из песен. Вы — части одного механизма. Один дурак, который решит показать удаль, погубит всех остальных. И я лично прикончу такого храбреца собственными руками. Отряд наш был обычным, без каких-либо выдающихся личностей. Простые смертные, которых война перемалывала день за днём. Гордон Толстый действительно готовил неплохо, умудряясь из солёного мяса, покрытого зеленоватым налётом, репы с червоточинами и прогорклого ячменя делать что-то съедобное. Его руки были покрыты старыми ожогами и свежими порезами — цена кулинарного мастерства в походных условиях. Чёрный Джим был молчалив и угрюм, его лицо казалось высеченным из камня. Он редко участвовал в общих разговорах, предпочитая в свободное время заниматься своими стрелами и луком. Его пальцы были окрашены кровью от бесконечной работы с перьями и древками, а глаза всегда смотрели куда-то вдаль, словно высматривая врагов. Братья Роберт и Ричард держались вместе, разговаривали больше друг с другом, чем с остальными. Их лица были настолько похожи, что в сумерках их легко можно было спутать. Оба носили одинаковые шрамы на левых руках — память о какой-то давней битве, где они, видимо, прикрывали друг друга. Старина Уолтер оказался кладезем практических знаний — он научил меня, как правильно чинить кольчугу ржавой иглой и гнилыми нитками. Его руки были покрыты мозолями и старыми ранами, а в глазах читалась усталость человека, видевшего слишком много смертей. Молодой Эдвард, оруженосец сира Ментира, был человеком образованным и рассудительным. Несмотря на свой возраст — а было ему около двадцати пяти — он так и не получил рыцарского звания. Когда я осторожно поинтересовался причиной, он лишь пожал плечами, но в его глазах мелькнула тень старой обиды. Остальные члены отряда были такими же обычными людьми — ни героями, ни негодяями. Просто мужчинами, которых жизнь загнала в угол, и теперь они зарабатывали на хлеб мечом, потому что другого способа прокормиться у них не было. В их глазах читалась покорность судьбе и глухое отчаяние. За эти две недели в лагере появилось и исчезло множество людей. Кто-то не выдерживал суровых условий и бежал по ночам, оставляя после себя лишь пустое место у костра и проклятия товарищей. Кто-то получал травмы на тренировках и становился непригодным к службе — таких обычно просто выкидывали из лагеря, обрекая на голодную смерть. Приходили новые — такие же отчаявшиеся или жадные до лёгкой наживы. Постоянной оставалась только основа — опытные наемники, для которых война была единственной профессией и единственным способом отсрочить собственную смерть. На пятнадцатый день после моего прибытия в лагерь пришёл приказ о выступлении. Время игр закончилось — пора было идти умирать за чужие интересы. Сборы заняли два дня. Нужно было упаковать снаряжение, припасы, проверить оружие и доспехи. Лагерь загудел, как потревоженный улей — люди сновали туда-сюда, что-то покупали, продавали, меняли. Воздух наполнился криками, ругательствами и звоном металла. Шлюхи делали последний сбор монет, торговцы пытались сплавить залежалый товар по завышенным ценам, пользуясь отчаянием солдат. — Не знаю, когда вернёмся, — говорил Гордон, укладывая котелки и сковороды с мрачным видом. — Может, через неделю, а может, через месяц. — А может, и вовсе не вернёмся, — мрачно добавил Чёрный Джим, проверяя тетиву лука. — Земля всех нас съест, рано или поздно. Утром семнадцатого дня мы выступили. Армия лорда Мелколма растянулась по дороге на несколько миль — пешие и конные, обозы с припасами, словно гигантская змея, ползущая через холмы к смерти. Всего набралось около восьми сотен человек — не так много по меркам больших войн, но для локального конфликта в Долине вполне достаточно, чтобы устроить настоящую бойню. Наш отряд шёл в составе пехоты, в середине колонны. Впереди двигалась лёгкая кавалерия — разведчики и застрельщики на худых лошадёнках, больше похожих на скелеты, обтянутые кожей. За ней тяжёлая конница — рыцари в полных доспехах на боевых конях, блестящие и грозные, словно металлические призраки. Потом шла пехота — копейщики, мечники, лучники, грязная масса людей с оружием. В хвосте тащились обозы под охраной самых ненадёжных бойцов — калек, стариков и трусов. Не успели мы пройти и пяти миль от лагеря, как начались первые проблемы. У нескольких человек из соседнего отряда начались проблемы с желудком — их рвало прямо на ходу, жёлтой пеной и кровавыми сгустками, а потом начался понос. Воздух наполнился зловонием человеческих испражнений. Походная еда, видимо, была не лучшего качества, или вода из ручьёв оказалась заражённой. — Ни одна война не обходится без вот таких вот, — объяснил старина Уолтер, глядя на страдальцев с философским спокойствием. — Стоячая вода, гнилые испарения. Много народу на войне животы портят. А потом их и хоронить некому. Больных отправили в обоз — воевать они уже не могли, но и бросать людей командиры не хотели. Может, поправятся к следующему бою. А может, сдохнут по дороге — тоже неплохо, меньше ртов кормить. К концу первого дня похода у нас прибавилось раненых. Один парень из пехоты поскользнулся на грязи и вывихнул лодыжку — кость торчала под неестественным углом, а он кричал как резаный. Двое других подрались из-за места у костра — один получил разбитый нос и рассечённую губу, второй — глубокий порез на руке, из которого сочилась тёмная кровь. Ещё одного придавило колесом обозной повозки, когда он неудачно попытался её подтолкнуть — его нога хрустнула как сухая ветка. — Всегда так, — философски заметил сир Ментир, сидя у нашего костра и глядя на языки пламени. — Война ещё не началась, а люди уже калечатся. Эдвард старательно записывал в свой журнал все происшествия, макая перо в чернила, которые на холоде густели как кровь. По его подсчётам, за первый день похода мы потеряли около двадцати человек — больными, раненными и просто сбежавшими. А противника ещё даже не видели. Погода нам не благоволила. Днём было слякотно и сыро — снег таял, превращая дороги в месиво грязи, которая липла к сапогам и затрудняла каждый шаг. Ночью подмораживало, и утром приходилось откалывать лёд от котелков и фляг. Холод пробирался сквозь одежду, добираясь до костей. Повезло что я не чувствую холода. По пути мы проходили через мелкие деревни, жители которых встречали нас без особой радости. Они прятались в домах, закрывали ставни, уводили скот. Армия — это всегда несчастье для местных жителей: солдатам нужна еда, ночлег, фураж для лошадей. Даже если командиры честно платят за всё — цены вырастают в разы. А если не платят — то грабят и убивают. На второй день похода нас нагнал ещё один гонец с приказом ускорить марш. Ройсы, оказывается, тоже двигались к реке, и нужно было успеть занять выгодные позиции первыми. Кто опоздает — будет форсировать реку под вражескими стрелами. — Быстрее, быстрее! — кричали офицеры, подгоняя отстающих плётками. — Кто отстанет — останется без доли в добыче! Темп марша заметно ускорился. Теперь мы почти бежали, останавливаясь лишь на короткие привалы. Обозы отстали, и нам пришлось довольствоваться тем, что несли на себе. Еды стало меньше, а усталость больше. Люди падали от изнеможения, но их подхватывали и тащили дальше. Река, к которой мы подошли на четвёртый день марша, была основной рекой, на которой стояли Железная Дубрава и Редфорт. Здесь она была шириной ярдов в пятьдесят, с быстрым, злым течением и каменистым дном. Вода была мутной, цвета старой крови, и несла в себе ветки, мусор и что-то, похожее на раздувшиеся трупы животных. Берега поросли тальником и ольхой, кое-где виднелись заболоченные участки, из которых поднимались зловонные испарения. Наша армия выбрала позицию на восточном берегу, на невысоком холме, откуда хорошо просматривались броды и переправы. Место было удачное — враги не могли подойти незаметно, а наши лучники получали преимущество высоты. Мы успели первыми — войска Ройсов ещё не подошли. Всю ночь рыли окопы в промёрзшей земле, ставили частокол из заострённых кольев, готовили позиции для лучников. Руки до крови стёрли о лопаты, но работать приходилось — жизнь зависела от того, насколько крепкой будет оборона. Хотя что я понимаю в военной стратегии? Утром, когда над рекой ещё стелился туман, густой как саван, на противоположном берегу появились знамёна противника. На оранжевом поле чёрная галька с окаймлением из рун Первых Людей — герб дома Ройс. Древний и грозный символ, видевший тысячи битв и смертей. Их было примерно столько же, сколько и нас — до тысячи человек. Достаточно, чтобы устроить настоящую резню. Сир Ментир собрал наш отряд и коротко объяснил задачу. Его лицо было мрачным, как надгробная плита: — Мы стоим в резерве, за основной линией пехоты. Если враги прорвут строй — идём в контратаку. Если наши переправятся — следуем за ними и закрепляем успех. Главное — держаться вместе и слушать мои команды. Кто не слушает — умирает первым. Он посмотрел каждому в глаза, и в его взгляде читалась холодная решимость: — Помните — паника убивает быстрее вражеского меча. Кто дрогнет и побежит, тот своих товарищей на смерть обречёт. А я таких предателей сам зарежу, клянусь всеми богами. Старыми и Новыми. Слова "Старыми и Новыми" прозвучали как смертный приговор. В Долине ещё помнили старых богов леса и камня, и такая клятва имела особенную силу. Воздух наполнился предбоевым напряжением. Люди проверяли оружие в последний раз, затягивали ремни на доспехах, крестились или шептали молитвы старым богам. Некоторые писали последние письма семьям — те немногие, кто умел писать. Другие просто сидели и смотрели на воду, размышляя о том, что их ждёт через несколько часов. Битва началась около полудня, когда туман окончательно рассеялся, обнажив два войска, готовых к взаимному истреблению. Солнце светило тепло и не безжалостно, словно равнодушный свидетель предстоящей резни. Солнечный день предвещал хорошую победу. Для нас или да врагов? Никто не знал. Первыми пошли в атаку лучники Ройсов, пытаясь расчистить наши позиции у брода. Небо потемнело от туч стрел — тысячи древков со смертельными наконечниками устремились через реку. Они свистели над водой как разъярённые осы, втыкаясь в щиты и землю с глухими ударами. Воздух наполнился звенящим воем смерти. Наши лучники отвечали тем же, превращая небо в перекрестье смертельных траекторий. — Щиты вверх! — кричали командиры, их голоса терялись в грохоте битвы. — Головы в плечи! Стрелы — не копья, от них укрыться можно! Но стрелы находили свои цели. Один из лучников рядом с нами вскрикнул и рухнул, стрела торчала из его горла, а кровь пузырилась между пальцев, которыми он пытался её зажать. Другой получил стрелу в плечо и продолжал стрелять, оставляя кровавые пятна на своих стрелах. Минут десять продолжался этот обстрел. Потерь было немного — оба войска имели достаточно щитов и укрытий. Но нервы тратились изрядно. Особенно у тех, кто впервые попал под вражеские стрелы. Некоторые новички дрожали как осиновые листья, других рвало от страха прямо на позициях. Потом пошла в атаку пехота Ройсов. Они попытались форсировать реку в трёх местах одновременно, подняв такой шум, что казалось, само преисподняя восстала из глубин. Вода доходила воинам до пояса, течение было сильным, берега скользкими от грязи и тающего снега. Люди тонули в доспехах, барахтались в холодной воде, кричали. — Копья вперёд! — орал командир копьеносцев, размахивая мечом как безумный. — Встречаем их на берегу! Не даём закрепиться! Убивать всех! Наши копейщики выстроились на берегу плотной стеной. Длинные пики торчали вперёд, как иглы гигантского ежа, готового проткнуть любого, кто осмелится приблизиться. За ними стояли мечники, готовые добить тех, кто прорвётся сквозь копья. Лучники с флангов осыпали переправляющихся стрелами, превращая воду в кровавое месиво. Первая атака захлебнулась в реке буквально. Воины Ройсов, тяжело вооружённые и закованные в доспехи, не могли быстро форсировать поток. Их расстреливали с берега, как уток на пруду. Вода окрасилась в красный цвет, трупы плыли по течению, стукаясь о камни. Те немногие, кто добрался до нашей стороны, встретили лес копий и были быстро перебиты. Их кровь смешивалась с речной водой и грязью. — Держим строй! — кричал кто-то сзади наших позиций. — Пусть идут — мы их всех здесь похороним! Но Ройсы были не дураки. Вторая атака пошла по-другому. Сначала их лучники устроили настоящий ливень стрел, заставив наших пригнуться за щиты. Небо почернело от древков, и казалось, что солнце исчезло навсегда. Потом их всадники попытались форсировать реку выше по течению, где брод был мельче. Лошади ржали от ужаса, чуя смерть в воздухе. Битва превратилась в беспорядочную свалку, где смерть стояла за правым и левым плечом каждого бойца. То нам удавалось отбить атаку и даже перейти в наступление, пытаясь захватить плацдарм на том берегу. То противник прорывался и нам приходилось с боем отбрасывать его обратно в реку. Земля под ногами превратилась в кровавую кашу, по которой было трудно ходить. И как люди не окочурились от такой холодной воды в реке? Похоже что в пылу битвы люди просто забывали про холод. Всё происходило в тошнотворной какофонии звуков — лязг металла о металл, крики раненых, которые звучали как вой демонов, ругань сержантов, ржание лошадей. Воздух был полон пыли, дыма от горящих стрел и запаха крови — сладкого, металлического запаха, который прилипал к ноздрям и не отпускал. Под ногами хлюпала грязь, смешанная с кровью и другими жидкостями человеческого тела — мочой, дерьмом, рвотой. Я увидел, как один из наших копейщиков получил удар топором по голове — шлем раскололся, как яичная скорлупа, и мозги брызнули во все стороны. Рядом другой воин корчился на земле, держась за вспоротый живот, из которого вываливались внутренности. Он кричал, зовя мать, пока кто-то из милосердия не перерезал ему горло. — За мной! — орал сир Ментир, размахивая мечом как одержимый. — Бьём их в правый фланг! Джон, Гордон — со щитами вперёд! Джим — стрелы в конников! Его голос пробился сквозь грохот битвы, и мы бросились за ним. Сир Ментир был хорошим командиром — он знал, когда атаковать, а когда отступать. Его меч рассекал воздух, оставляя за собой кровавые брызги. Мы врезались в строй противника, как нож в гнилое мясо. Несколько мгновений всё шло хорошо — враги дрогнули, начали отступать к реке, оставляя за собой дорожку из трупов. Но тут подошли их резервы, и нам пришлось отбиваться уже самим. Бой превратился в мясорубку, где люди рубили друг друга как дрова. Один из воинов Ройсов — молодой рыцарь в блестящих латах — замахнулся на меня мечом. Я увидел его лицо через щель шлема — молодое, перекошенное яростью. Он кричал что-то про честь своего дома, но в грохоте битвы слов не было слышно. Я успел поставить щит, но удар был такой силы, что меня едва не снесло с ног. В руке что-то хрустнуло, и боль пронзила всё тело. Второй удар пришёлся по шлему — звон в ушах, искры перед глазами, мир закачался как в дурном сне. Третий удар я уже встретил собственным мечом, и мы сошлись в рукопашной. Рыцарь был силён и хорошо вооружён, но я был быстрее и опытнее. Пока он пытался снести мне голову размашистыми ударами, я работал более экономно — колол в стыки доспехов, резал незащищённые места. Мой клинок находил щели в его защите, оставляя кровавые подарки. Когда один из моих ударов разрезал ремень на его шлеме, рыцарь дрогнул. Шлем съехал набок, открыв часть лица — молодого, красивого, искажённого ужасом. А когда кончик моего меча нашёл щель между нагрудником и наплечником, он рухнул в грязь, захлёбываясь кровью. Его глаза широко раскрылись, смотря в никуда, а изо рта пузырилась розовая пена. Этот бой изначально не был равным. Сталь мне не навредит. — Отход! — кричал кто-то из наших. — Отступаем к основным позициям! Прикрываем друг друга! Контратака захлебнулась в крови и грязи. Мы откатились назад, оставив на берегу несколько трупов товарищей. Но и противник понёс потери — река у брода покраснела от крови, словно в ней резали скот. Трупы плыли по течению, стукаясь о камни с глухими звуками. Так продолжалось до вечера. То мы наступали, то отступали. То они переправлялись и пытались закрепиться на нашем берегу, то мы гнали их обратно в воду. Никто не мог добиться решающего успеха. Смерть пожинала свою жатву равномерно с обеих сторон. К закату силы у всех иссякли. Воины едва держались на ногах, боевой пыл сменился тупой усталостью. Атаки стали вялыми, удары слабыми. Постепенно сражение затихло само собой — люди просто больше не могли драться. Даже смерть устала убивать. — Довольно на сегодня, — хрипло сказал какой-то из рыцарей с эмблемой Мелколмов на щите. — Завтра продолжим эту бойню. Мы отступили на основные позиции, противник — на свои. Река снова стала границей между двумя армиями. Первый бой закончился ничьей, но земля получила свою долю крови. Ночь после первого сражения была тяжёлой, полной стонов и проклятий. По лагерю стонали раненые — их голоса сливались в единый хор страдания. Кого-то оплакивали товарищи, кого-то просто бросили умирать в стороне — таковы суровые законы войны. Лекари и костоправы не справлялись с потоком пострадавших. Кровь текла ручьями, а воздух наполнился запахом смерти и гниения. Наш отряд двух человек. У Гордона была разрублена кольчуга на плече, металлические кольца впились в кожу, но кость осталась цела. Чёрный Джим получил лёгкое ранение стрелой в предплечье, но продолжал стрелять, обвязав рану тряпкой. У одного из братьев — не помню, Роберта или Ричарда — был разбит нос, кровь стекала по лицу, но это не мешало ему сражаться. В прочем — все из отряда получили переохлаждение. Сир Ментир приказал нам пить алкоголь. Любой который можем найти. Главное как можно крепче. И держаться по ближе к костру. — Легко отделались, — сказал сир Ментир, осматривая отряд при свете костра. — В первом бою обычно больше потерь. Значит, слушали команды и головы не теряли. Он был прав. Многие другие отряды понесли серьёзные потери. Особенно пострадали новички — те, кто впервые участвовал в настоящем сражении. Паника, неумение действовать в строю, желание показать удаль — всё это дорого обходилось. Смерть не делает скидок на неопытность. Утром произошло то, чего я не ожидал. Едва рассвело, как к реке потянулись люди — но не воины, а мародёры. Крестьяне из обоза, калеки-ветераны, некоторые наемники и даже межевые рыцари направились к полю боя грабить мёртвых. И что самое поразительное — с той стороны делали то же самое. Люди, которые вчера готовы были перегрызть друг другу глотки, сегодня мирно работали бок о бок, деля добычу с мёртвых тел. Река стала нейтральной территорией. Трупы, которых течение прибило к берегам или к камням посреди потока, считались общей добычей. Кто первый добрался — тот и взял. Некоторые предприимчивые люди даже переплывали на вражескую сторону за особо ценными трофеями. Снимали всё — оружие, доспехи, украшения, даже сапоги и ремни. Особенно ценились кольчуги и мечи — их можно было продать или использовать самому. Деньги и драгоценности прятали за пазуху, чтобы не делиться с товарищами. Смотреть на это было странно, но я понимал людей. Многие из них всю жизнь голодали, ходили в лохмотьях, не знали, что такое полный желудок. А тут лежит богатство — бери, не хочу. Мёртвому оно уже не нужно, а живому может спасти жизнь. Наш отряд в этом не участвовал. Когда один из новичков — не помню его имени — предложил тоже пойти поискать добычу, сир Ментир посмотрел на него так, что тот сразу замолчал. — Слушай меня внимательно, мальчишка, — сказал командир холодным голосом. — Я сир Ментир Галечный. Мой отец был рыцарем, дед был рыцарем. Мы не роемся в трупах, как падальщики. Это дело для черни и калек, но не для нас. Он обвёл взглядом весь отряд: — Кто хочет присоединиться к грабителям — пусть идёт. Но дороги назад не будет. Найдёт себе другой отряд, другого командира. Я с мародёрами не служу. — Но сир, — начал было тот же новичок, — там столько добра пропадает... — Заткнись, — рявкнул сир Ментир. — Я сказал — с мародёрами не служу. А ещё добавлю — не мешайте им. Для рыцаря нет ничего хуже разъярённого крестьянина с вилами. Пусть берут что хотят, нам до этого дела нет. Мне стало ясно, что командир наш — человек с принципами. В мире, где большинство думает только о наживе, это было редкостью. Может, поэтому он так и не разбогател, оставшись простым рыцарем. Весь день продолжался этот странный мир. Мародёры работали, воины отдыхали и лечили раны, командиры планировали новые атаки. К вечеру река была очищена от трупов — всё, что можно было унести, унесли. Остались только голые кости да изглоданные рыбами останки. После первого боя наступило затишье. Обе армии стояли друг против друга, разделённые рекой, но никто не решался на новую атаку. Командиры явно ждали подкреплений или более удобного момента. Дни тянулись однообразно. Утром — построение, проверка оружия и доспехов. Днём — дежурство на позициях, наблюдение за противником. Погода продолжала улучшаться. Зима окончательно сдавала позиции — снег остался только в тенистых местах, реки вскрылись, в воздухе появился запах весны. Днём пригревало так солнце что некоторые снимали свои плащи. Но ночи всё ещё были холодными. — Скоро весна, — сказал старина Уолтер, глядя на набухающие почки на деревьях. — А весной войны не ведут — земля оттает, начнутся полевые работы. Каждый захочет домой, к своему хозяйству. Он был прав. Уже сейчас многие простолюдины в армии начинали проявлять беспокойство. Дома их ждали поля, которые нужно пахать, семена, которые нужно сеять. Зерно в амбарах заканчивалось, а новый урожай будет только спустя пару месяцев. Каждый день войны — это день без работы, день голода для семьи. Лордам и наемникам это было безразлично. У лордов были крепостные, которые работали на них. У наемников не было ни земли, ни семьи — только меч да готовность его продать. Но простой люд составлял большую часть любого войска, и его настроения нельзя было игнорировать. За эту неделю произошло несколько мелких стычек. Разведчики обеих сторон пытались разузнать планы противника, сталкивались, дрались. Несколько раз лучники устраивали дуэли через реку, пытаясь показать своё мастерство. Но больших сражений не было. Наш отряд нёс службу как мог хотя многие слегли с переохлаждением. Дежурили на позициях, патрулировали окрестности, тренировались. Сир Ментир был требователен, но справедлив. Он не посылал людей на бессмысленную работу ради показухи, но и спуску не давал. Одним вечером я решился спросить у него о причинах войны. До сих пор я знал только то, что воюем с Ройсами, но почему — было неясно. — Сир, можно вопрос? — обратился я к командиру, когда мы сидели у костра. — Говори, — кивнул он, точа кинжал. — А из-за чего, собственно, война? Что не поделили Мелколмы и Ройсы? Сир Ментир усмехнулся: — Старые обиды. Очень старые. Их замки стоят друг против друга через залив Узкого моря. Между ними — всего несколько миль воды, но никто не хочет уступать. Он показал рукой в сторону востока: — Там, где море всего уже, есть группа копьевидных скал, поднимающихся со дна. Кто их контролирует — тот и сильнее. — И из-за этого воюют? — удивился я. — А из-за чего ещё? — пожал плечами сир Ментир. — Честь, месть, жадность — всегда одни и те же причины. Дед нынешнего лорда Мелколма был убит рыцарем Ройсов во время турнира. Лорд Ройс утверждает, что это была честная дуэль. Мелколмы говорят, что предательство. Он сплюнул в огонь. На седьмой день стояния к нам прибыл гонец с приказом об отступлении. Многие люди хотя и выжили — переохладились. Полагали что у Ройсов так же. Продолжать нет смысла. Нужно вернуться и перегруппироваться.