Серебро или сталь

На восьмой день после нашего возвращения в лагерь у Старого Якоря произошло событие, которого я не ожидал — впервые с тех пор, как записался в армию, я увидел лорда Роберта Мелколма собственной персоной. Человек он был внушительный — высокий, широкоплечий, с седеющей бородой, которая когда-то была рыжей как медь. Возраст брал своё — около пятидесяти лет, не меньше, но осанка оставалась гордой, а взгляд острым. Одет лорд был в богатые одежды — тёмно-синий дублет из бархата с серебряными нитями, поверх него плащ из медвежьего меха с серебряными застёжками. На груди красовался герб его дома — ржавый якорь на бирюзовом поле, верхняя часть щита жёлтая с тремя синими тарелками. Меч у пояса был явно не церемониальный — рукоять потёртая от долгого использования, ножны из чёрной кожи с серебряными оковками. На пальцах блестели перстни с печатками, а на шее висела тяжёлая золотая цепь — символы власти и богатства. Лорд не пришёл один — его сопровождала свита из рыцарей и латников в полных доспехах. Их кони были породистые, их доспехи начищены до блеска, а знамёна развевались на ветру как яркие птицы. Зрелище было впечатляющее — настоящая демонстрация силы и власти. Для него соорудили деревянный помост в центре лагеря, украшенный знамёнами дома Мелколмов. Лорд поднялся на возвышение, и его голос понёсся над толпой собравшихся воинов: — Воины! Верные люди! — начал он, и его голос был звучным, привычным к командованию. — Семь дней назад мы встретились с врагом у реки. Семь дней назад мы показали этим треклятым Ройсам, что Мелколмы не отступают! Толпа зашевелилась. Кто-то закричал одобрительно, но большинство молчало. Слишком свежи были воспоминания о той мясорубке, слишком много товарищей осталось лежать в холодной земле. — Да, мы понесли потери! — продолжал лорд, видимо заметив настроение. — Но каждый наш павший унёс с собой двух врагов! Каждый наш мертвец — это цена, которую платят Ройсы за свою дерзость! Думаю в лагере Ройсов говорят так же. Он размахивал руками, стараясь вложить в слова весь свой пыл: — Эти надменные выродки из Рунного Камня думают, что могут диктовать нам условия! Они думают, что мы испугаемся их древнего имени и их бронзовых доспехов! Но мы — люди моря! Мы — потомки тех, кто первыми переплыл Узкое море! Мы не знаем страха! Голос его становился всё громче, всё более страстным. Он говорил о чести дома, о древних обидах, о том, что Ройсы всегда были врагами всего справедливого и честного. Рассказывал, как его дед пал от предательского удара рыцаря с руническим гербом, как его отец потратил всю жизнь, готовясь к мести. — И теперь настал наш час! — кричал лорд, поднимая кулак к небу. — Теперь мы покажем им, что значит гнев Мелколмов! Мы сожжём их замки, развеем их знамёна по ветру, а их самих отправим к богам в качестве платы за все обиды! Он говорил о богатстве, которое ждёт победителей, о землях, которые можно будет разделить, о славе, которая переживёт века. Обещал, что каждый храбрый воин получит свою долю добычи, что семьи павших будут обеспечены, что имена героев не забудутся. — Враг силён, но мы сильнее! Враг хитёр, но мы хитрее! У них есть древние традиции, но у нас есть море в крови и сталь в руках! Закончил он традиционно: — За дом Мелколмов! За победу! За месть! Люди лорда Роберта кричали громче всех — его рыцари, латники, слуги. Их голоса сливались в мощный рёв одобрения. Наёмники же и всякий сброд, прежде чем закричать, посмотрели на своих командиров — те, естественно, орали во всю глотку. Хотя я думаю, что большинство людей просто не слышали, что он там говорил. Даже отсюда его было еле слышно — ветер относил слова в сторону, а лагерь был большой. Я наблюдал за лицами вокруг себя. Настроение было смешанным — кто-то действительно загорелся речами лорда, в глазах горел огонёк надежды на лёгкую добычу. Другие смотрели скептически — слишком много раз они слышали подобные обещания, слишком часто реальность оказывалась суровее красивых слов. Третьи просто стояли с каменными лицами, думая о своём — о доме, о семье, о том, доживут ли до конца этой войны. Особенно заметно это было среди простолюдинов. Крестьяне, вооружённые вилами и топорами, смотрели на лорда с тем особым выражением, которое появляется у людей, когда им обещают золотые горы. Они слышали эти речи раньше — от сборщиков податей, от рекрутёров, от всех, кто хотел заставить их рискнуть жизнью ради чужих целей. Наёмники были более циничны. Большинство из них служило разным лордам, видело разные войны. Они знали цену красивых обещаний. Их интересовала не слава и честь, а простой вопрос — будут ли платить обещанное серебро и как скоро можно будет уйти со всеми причитающимися деньгами. Погода в тот день была переменчивой — типичная для этого времени года в Долине. Утром выглянуло солнце, и казалось, что весна окончательно вступает в свои права. Воздух потеплел, снег быстро таял, превращая дороги в грязевое месиво. Но к полудню набежали тучи, и начал моросить мелкий дождик — не сильный, но назойливый, такой, что промочит до костей, если долго находиться под ним. Ветер дул с моря, принося с собой запах соли и водорослей, иногда усиливаясь до порывов, которые трепали знамёна и плащи. К вечеру дождь превратился в настоящий ливень с громом и молниями. Молнии рассекали небо, освещая лагерь призрачным светом, а гром гремел так, что, казалось, сами боги гневаются на людские затеи. Люди прятались в палатках, но многим не повезло — промокли до нитки, дрожали от холода. Костры то и дело тухли от дождя, и приходилось их разжигать заново. В такую погоду даже самые пылкие речи о славе и мести казались далёкими и бессмысленными. Люди думали о простых вещах — как бы не заболеть, как бы найти сухое место для сна, где достать горячей еды. Война — это не только геройство и подвиги, это ещё и бесконечная борьба с дождём, грязью, холодом и всеми остальными неудобствами, которые подбрасывает жизнь. После речи лорда в наш лагерь стали прибывать подкрепления — рыцари и вольные всадники, небольшие отряды пехоты, обозы с припасами. Лагерь рос на глазах, превращаясь в настоящий военный город. Повсюду появлялись новые палатки, костры, загоны для лошадей. Воздух наполнился шумом, криками, ржанием лошадей и лязгом оружия. — Вот и латники вчера подошли — теперь всё будет по серьёзке, — сказал сир Ментир Галечный, наблюдая за прибывающими войсками. — Латники? — спросил я у него. Сир Ментир посмотрел на меня с лёгким удивлением — видимо, не ожидал, что я не знаю таких простых вещей. — Латники — это основа любой армии, — объяснил он терпеливо. — Не путай их с обычными наёмниками или ополченцами. Это профессиональные воины, которые служат рыцарю или лорду. Каждый рыцарь обязан содержать и обучать отряд латников — это его обязанность перед сюзереном. Он указал на группу всадников, которые как раз проезжали мимо нашего костра. Люди были хорошо экипированы — кольчуги, стёганые куртки, стальные шлемы, крепкие щиты. На груди у каждого красовался герб его господина — кто-то носил изображение волка, кто-то орла, кто-то башни. — Видишь, они в одинаковых цветах? Это свита сира Годвина Волчьего Логова. А вон те, в зелёном — люди сира Патрика Зубчатой Стены. Каждый рыцарь приводит своих латников, когда лорд созывает знамёна. Сир Ментир замолчал, проследив взглядом за проезжающими воинами. — В отличие от наёмников, латники не сбегут при первой опасности. Они связаны клятвой верности со своим господином. Их семьи часто живут в его землях, их дети служат в его замке. Предательство для них означает не просто потерю работы, а гибель всего рода. — А вооружение у них лучше? — поинтересовался я. — Лучше, — кивнул командир. — Латник — это инвестиция. Этот человек будет служить ему годами, может быть, всю жизнь. Хорошие доспехи, качественное оружие, боевой конь — всё это стоит дорого, но окупается верностью. По крайне мере так в теории... Он помолчал, глядя на огонь. — Вот увидишь, когда начнётся настоящая битва. Наёмники и ополченцы — это мясо, толпа, которая создаёт численность. Но исход решают латники и рыцари. Похоже, что до этого, где лорд Роберт Мелколм потерял четверть своих сил, была лишь просто разминкой. Я находился в предвкушении. Хоть заработаю немного. Да и бояться мне нечего — если бы не мои... особенности, то я мог бы уже давно окочуриться или, например, помереть от кровавого поноса, который косил людей в первые дни похода. Странно было осознавать это преимущество. Пока другие мучались от болезней, переохлаждения, ран, которые не заживают, я оставался в здравии. Холод не пробирал меня до костей, как остальных. Грязная вода и прогнившая еда не вызывали у меня тех кишечных расстройств, от которых страдали многие воины. Размышляя об этом, я понимал, что война для меня — это действительно возможность заработать. Не как для большинства этих людей, которые рисковали всем ради призрачной надежды на лучшую жизнь. Для меня риски были меньше, а значит, шансы выжить и получить прибыль — больше. Циничная арифметика, но такова была реальность. На следующий день я разговорился с оруженосцем сира Ментира — молодым Эдвардом. Он сидел у костра, чинил порванный рукав своей куртки после прошлой битвы. Парень получил неглубокий, но неприятный порез от вражеского кинжала — лезвие прошло по предплечью, разорвав ткань и оставив длинный красный след на коже. Рана была аккуратно перевязана чистой тканью, но всё равно причиняла неудобство. Одет Эдвард был проще, чем в первые дни нашего знакомства — походная жизнь заставил его быть практичнее. Плотная шерстяная куртка поверх льняной рубахи, крепкие кожаные штаны, высокие сапоги. Оружие — меч и кинжал — висели на поясе в простых, но качественных ножнах. Щит стоял рядом, прислонённый к седлу. — Эдвард, можешь объяснить мне разницу между межевыми рыцарями и вольными всадниками? — спросил я, располагаясь рядом с ним. Он поднял взгляд от шитья: — А какое дело чужаку из Эссоса до этого? — Интересно просто. — пожал плечами я. Он пытался сдержать улыбку но не смог: — Многие не видят разницы, думают — всадник и всадник. А различия есть, и серьёзные. Эдвард отложил иголку и принялся объяснять: — Межевой рыцарь — это всё-таки рыцарь. Может быть, бедный, может быть, владеющий только козой и ослом, но рыцарь. У него есть титул, пусть и самый низший. Его посвятили в рыцари, он дал клятвы, он имеет право носить герб и именоваться "сиром". — А вольные всадники? — Вольные всадники — это простолюдины на лошадях, — пояснил Эдвард. — Да, у них может быть хорошее вооружение, да, они могут сражаться не хуже рыцаря. Но титула у них нет. Они не давали рыцарских обетов, их никто не посвящал. Он почесал подбородок, размышляя: — Вольные всадники воюют по разным причинам. Некоторые — просто за деньги, это обычные наёмники, только верховые. Другие хотят заработать себе имя, совершить подвиг, обратить на себя внимание какого-нибудь лорда и получить место в его дружине. Третьи просто ищут добычу — война для них способ разбогатеть. — И как к ним относятся лорды? — По-разному, — пожал плечами Эдвард. — Межевого рыцаря, каким бы бедным он ни был, скорее всего, за главный стол не посадит, но и к псарям отправлять не станет. Рыцарь есть рыцарь, титул обязывает к определённому уважению. Он помолчал, сосредотачиваясь на особенно сложном стежке: — А вольного всадника могут и к черту послать, если настроение плохое. — То есть рыцарское звание всё-таки что-то значит? — Ещё как значит, — кивнул Эдвард. — Как бы мало лорды не дорожили бы межевыми рыцарями — вольных всадников они ценят еще меньше. Он горько усмехнулся, а затем спросил: — На тебе ни царапинки. Хотя ты был в самой гуще боя. Повезло, да? — Повезло, — я пожал плечами и слегка улыбнулся. Я предпочел вернуть разговор в нужное мне русло. Подозрительно. Но красивые речи лорда и прибывающие подкрепления не могли скрыть мрачной реальности лагеря. То, что мы привезли с поля битвы у реки, было куда менее воодушевляющим зрелищем. Раненых разместили на окраине лагеря, подальше от глаз простых воинов — не стоило пугать людей видом того, что их ждёт в следующем сражении. Лекарская палатка представляла собой большой шатёр из грубого полотна, растянутый между четырьмя столбами. Внутри стоял тяжёлый запах крови, гноя и травяных настоев, который заставлял морщиться даже видавших виды воинов. Многих мы потеряли ещё до возвращения в лагерь. Те, кто получил ранения в ледяной воде реки и потом долго лежал на холодной земле в ожидании помощи, умирали от переохлаждения ещё по дороге. Их тела коченели в телегах между живыми ранеными, и к концу пути было трудно понять, кого везти к лекарю, а кого — сразу к могильщикам. В лекарской палатке царил свой особый ад. Мужчины стонали на грязных соломенных подстилках, кто-то бредил в лихорадке, кто-то хрипло звал мать или жену. Худощавый мейстер Кейван — единственный обученный лекарь в нашем войске — метался между ранеными, пытаясь помочь хотя бы самым перспективным. Его помощники — в основном бывшие мясники да конюхи — делали что могли, но их знаний едва хватало на то, чтобы перевязать рану и влить в пациента немного макового молока от боли. Каждую ночь из лекарской палатки доносились крики. Кто-то умирал мучительно и долго — кишечные ранения редко убивают быстро. Других добивала гангрена, когда плоть начинала гнить, распространяя сладковатый запах разложения. Некоторые сходили с ума от боли, их приходилось привязывать к носилкам, чтобы они не покалечили себя окончательно. Самые тяжёлые случаи мейстер даже не пытался лечить. Парня с проткнутым животом, из которого сочилось всё содержимое кишок, просто поили молочком мака, пока он не отошёл к богам. Воина с размозжённой булавой головой оставили умирать на соломе — половина лица была раздроблена, мозги вытекали через уши. И как он только дожил до этого момента? — Лучше потратить время на тех, кто может выздороветь, — объяснил мейстер Кейван, когда я спросил его об этом. — У меня нет ни времени, ни лекарств на всех. Приходится выбирать. Хоронили умерших в общих могилах в небольшой роще в полумиле от лагеря. Каждое утро телега с мёртвыми телами скрипела по грязной дороге к этому импровизированному кладбищу. Могильщики — местные крестьяне, завербованные за медную монету — копали длинные траншеи в еще промёрзшей земле. Тела заворачивали в грубые саваны из мешковины. Священная служба была короткой. Септон Морос, тучный мужчина с жирными пальцами, бормотал молитвы Семерым, стоя у края могилы. Его голос терялся в шуме ветра, и мало кто слушал слова о вечном покое и справедливости богов. Люди думали о более практических вещах — не окажутся ли они сами в следующей партии покойников. — Пусть Воин даст им силу, Мать — покой, а Неведомый проводит к вечному суду, — монотонно произносил септон, пока землекопы засыпали очередную траншею. Иногда кто-то из товарищей умершего бросал горсть земли или клал на могилу цветок, но в основном церемония проходила в молчании. Атмосфера в лагере становилась всё более напряжённой. Люди старались не смотреть в сторону лекарской палатки, не слушать доносящиеся оттуда стоны, но полностью игнорировать происходящее было невозможно. Каждый воин понимал, что в следующем сражении может оказаться на месте тех несчастных, что умирали в агонии на грязной соломе. Годы проведенные в Темницах Гогоссоса закалили мой разум. Трупы и смерти меня не пугают. Суеверия расцветали пышным цветом. Кто-то носил амулеты, кто-то читал особые молитвы, кто-то искал знаки в полёте птиц или форме облаков. Игральные кости и карты не выходили из рук — люди проигрывали последние гроши, словно пытаясь обмануть саму смерть. Драки вспыхивали из-за пустяков, люди становились раздражительными, вспыльчивыми. — Плохо это всё, — мрачно сказал как-то вечером сир Ментир, глядя на мерцающие огоньки в лекарской палатке. — Люди видят, слышат. Боевой дух падает с каждым днём. — А что можно сделать? — спросил я. — Либо вылечить всех раненых за одну ночь, либо быстрее выступать в поход, — пожал плечами командир. — Пока мы стоим на месте, люди думают, сомневаются, пугаются. В бою страха меньше — некогда размышлять о смерти, когда она дышит в затылок. Спустя ещё две недели подготовки мы снова выступили в поход. На этот раз всё было организовано гораздо лучше. Сказывалось большее количество людей с военным опытом — латники и рыцари знали, как правильно устроить лагерь, организовать походную кухню, распределить обязанности между людьми. Погода благоприятствовала нам. Даже самые суеверные воины считали это добрым знаком. Солнце всё чаще проглядывало сквозь облака, воздух становился теплее день ото дня, а дороги, хоть и оставались грязными, начинали подсыхать. За день до выступления сир Ментир Галечный вернулся из замка, где проходил военный совет у лорда Роберта. Лицо у него было серьёзное, но в глазах читалось некоторое удовлетворение. Он собрал командиров отрядов у своего костра, когда солнце уже скрылось за горизонтом, а в лагере зажглись сотни огней. — У меня для вас две новости, — начал он, оглядывая собравшихся. — Первая — мы выступаем через три дня. Лорд Роберт решил не ждать больше. Разведчики донесли, что Ройсы тоже стягивают подкрепления, и если мы будем медлить, преимущество в численности может оказаться на их стороне. Мужчины переглянулись. Кто-то кивнул одобрительно — многие уже устали от ожидания и хотели поскорее разделаться с этой войной. Другие выглядели озабоченными — три дня это совсем немного для окончательной подготовки. — А вторая новость? — спросил оруженосец Эдвард. Сир Ментир усмехнулся: — Вторая новость пришла из Цитадели. Зима закончилась. Весна пришла. Эта новость была встречена с куда большим энтузиазмом. Люди заулыбались, кто-то даже похлопал в ладоши. Окончание зимы означало, что дороги будут лучше, припасы дешевле, а погода — теплее. Весна всегда была временем новых начинаний, больших надежд. — Так что готовьтесь, господа, — заключил сир Ментир,. — Через три дня мы идём писать историю. Или становиться её частью.