Серебро или сталь

Нас разбили. Это были единственные слова, которые могли описать произошедшее. Армия лорда Роберта Мелколма была не просто побеждена — она была уничтожена, рассеяна, превращена в толпу испуганных беглецов, каждый из которых думал только о собственном спасении. Никакого организованного отступления не было и в помине. Люди бежали кто как мог, кто куда мог, бросив всё — оружие, доспехи, раненых товарищей. Два дня потребовалось мне, чтобы добраться до замка лорда Роберта, и всю дорогу я видел следы этого хаотичного бегства. Трупы лежали прямо на дороге или в придорожных канавах — никто не думал о погребении, каждый заботился только о собственной шкуре. Раненых, которые не могли идти, просто бросали умирать. Дорога была усеяна брошенным снаряжением, окровавленными тряпками, которые служили повязками, и другими свидетельствами разгрома. Я сидел в палатке раненых, которую наспех соорудили у стен замка, и держал за руку Эдварда, оруженосца сира Ментира Галечного, который заливался болью и кровью. Те, кто добрались до замка живыми и ранеными, были немногочисленными — большинство либо погибло на поле боя, либо умерло в пути от ран и истощения. После этого кошмара я разыскивал остатки своего отряда, но никого не нашёл — похоже, они либо пали смертью храбрых на поле боя, либо уже бежали в другие места, не надеясь возвращаться. Только Эдварда удалось обнаружить среди раненых. Завидев меня, он схватился за мою руку обеими ладонями и не отпускал, разрываясь между болью и матюками, адресованными всем богам сразу — старым и новым. Ранение у Эдварда было серьёзное. Вражеское копьё пронзило его левое плечо, войдя чуть ниже ключицы и выйдя сзади, оставив рваную дыру размером с кулак. Кость была раздроблена — я видел белые осколки, торчащие из кровавого месива. Рука висела как плеть, и было ясно, что даже если он выживет, полноценно пользоваться ею уже никогда не сможет. По крайне мере как рыцарь. Кровь сочилась постоянно, несмотря на тряпки, которыми пытались заткнуть рану. Лекарь — пожилой человек с трясущимися руками — уже дважды менял повязки, но кровотечение не останавливалось. Лицо Эдварда было мертвенно-бледным, с восковым отливом, который появляется у людей, потерявших много крови. Губы приобрели синеватый оттенок, а под глазами залегли тёмные тени. Волосы прилипли к голове от пота, который выступал на лбу крупными каплями, несмотря на прохладную погоду. Глаза были мутными, иногда в них появлялась лихорадочная искра, когда боль становилась особенно острой. Он часто терял сознание, но каждый раз, приходя в себя, первым делом искал взглядом мою руку и сжимал её с отчаянной силой. — Видел я... — хрипел Эдвард сквозь стиснутые зубы, когда боль немного отпустила. — Видел, как копьё в тебя летело... прямо в спину... думал, всё, конец тебе... А потом смотрю — ты на ногах, сражаешься... На тебе ни царапины... опять повезло, чертовски повезло... Он смотрел на меня лихорадочными глазами, в которых читалось недоумение. И действительно — моя одежда после боя выглядела так, словно я просто прошёлся по грязной дороге, а не участвовал в кровавом побоище. Куртка была испачкана грязью и чужой кровью, но разрывов или дыр от оружия на ней не было. Штаны тоже были грязными, но целыми. Даже сапоги, хоть и покрылись коркой засохшей крови и грязи, остались без повреждений. — Везение, — пробормотал я в ответ, не зная, что ещё сказать. Эдвард слабо качнул головой: — Такого везения не бывает... я видел, как ты дрался... словно знал, куда враги ударят... словно боги тебя берегут... Это были опасные слова. Если люди начнут думать, что я как-то связан с богами или магией, это может привести к неприятностям. В этом мире к таким вещам относятся с подозрением. Палатка раненых была настоящим преддверием ада. Воздух был густым от запахов крови, пота, мочи и экскрементов — смертельно раненные люди теряли контроль над своими телами. К этим ароматам примешивался сладковатый запах гниющей плоти — у некоторых раны уже начали воспаляться, и лекари не успевали со всеми справляться. Дым от курений, которые жгли, пытаясь заглушить зловоние, только усиливал общую атмосферу удушья. Стоны и крики раненых сливались в непрерывный хор страдания. Кто-то молился, кто-то проклинал, кто-то звал свою мать или жену. Один из воинов, которому оторвало ногу, постоянно просил воды, но лекари не давали ему пить — говорили, что при таких ранениях вода только ускорит смерть. В углу палатки лежал человек с распоротым животом, из которого торчали куски кишок — он уже не кричал, только тихо хрипел, и все понимали, что жить ему осталось недолго. Лекари и их помощники сновали между лежанками, но их было слишком мало для такого количества пострадавших. Большинство имели лишь самые базовые знания — как остановить кровотечение, как перевязать рану, как ампутировать безнадёжно повреждённую конечность. Настоящих лекарей, обученных в Цитадели или других центрах учёности, среди них не было. Инструменты были примитивными — ржавые ножи, грязные иглы, пилы, больше подходящие для работы по дереву, чем по человеческой плоти. На полу палатки была постелена солома, но она уже пропиталась кровью и другими жидкостями, превратившись в отвратительную кашу. Мухи роились везде — на ранах, на лицах раненых, на инструментах лекарей. Отгонять их было бесполезно — через несколько секунд они возвращались в ещё большем количестве. Освещение было тусклым — несколько коптящих факелов и масляных ламп, которые давали больше дыма, чем света. В этом полумраке лица людей казались ещё более страшными, раны — более глубокими, а вся обстановка приобретала сюрреалистический, кошмарный оттенок. За пределами палатки раненых разворачивалась не менее печальная картина. Лорд Роберт Мелколм, похоже, очень обиделся на своё поражение и заперся в замке, никого не пуская и распустив армию. Или то, что от неё осталось. Людей на крепостных стенах и башнях стало гораздо больше, чем было прежде — видимо, лорд опасался, что враг может преследовать остатки его сил и попытается взять замок приступом. Наёмники и недобитки собрались у ворот замка и начали кричать и зазывать лорда, требуя обещанной платы. А задолжал он почти всем — даже мне за участие в том злосчастном походе причиталось несколько серебряных монет. Но ворота оставались наглухо заперты, а стражники на стенах делали вид, что не слышат криков. Раненные и покалеченные люди поникли, не зная, куда деться. Весна пришла, а с ней и время сажать урожай, но многим из них, похоже, податься было некуда. Дома они станут обузой и лишним ртом — семьи крестьян и ремесленников едва сводили концы с концами и в лучшие времена, а теперь, когда нужно кормить калеку, который не может работать, ситуация станет критической. Похоже, что для некоторых выжить в той битве означало умереть от голода. Особенно плохо было молодым парням, которые пришли в армию в надежде заработать на хлеб или прославиться. Теперь они лежали без рук или ног, с изуродованными лицами, с ранами, которые никогда не заживут полностью. Их жизни были разрушены в один день, в несколько часов кровавого побоища. Впереди их ждала жизнь нищих и попрошаек — если вообще ждала. Лагерь рассасывался на глазах. Бывалые вояки, поняв, что ловить здесь нечего, разбрелись кто куда, позабыв о долгах лорда Мелколма. Они были достаточно опытными, чтобы понимать — проигравший лорд не заплатит ни гроша, а оставаться рядом с ним означало только привлекать к себе внимание врагов. Первыми исчезли самые ценные специалисты — кузнецы, оружейники, опытные сержанты. У них всегда найдётся работа в других местах, их навыки востребованы везде, где есть оружие и люди, готовые им пользоваться. Затем потянулись простые наёмники — те, кто служил за деньги и не был связан клятвами верности. Они собирали пожитки и уходили поодиночке или небольшими группами, стараясь не привлекать внимания. К концу второго дня после битвы от армии лорда Роберта осталось не больше трети. Да и те, кто остался, были в основном местными жителями — крестьянами из окрестных деревень, ремесленниками из городков, людьми, которым было некуда идти. Они слонялись по лагерю, как потерянные, не зная, что делать дальше. Торговцы, следовавшие за армией, также быстро поняли, что оставаться здесь невыгодно. Они сворачивали свои лавки, нагружали повозки и отправлялись искать других покупателей. Шлюхи разбрелись по окрестным тавернам и борделям — война закончилась, а значит, нужно искать новых клиентов среди мирного населения. Даже священники начали покидать лагерь. Они выполнили свой долг — отпели мёртвых, утешили умирающих, но теперь их служба здесь больше не требовалась. Остался только один старый септон, который продолжал ходить среди раненых, читая молитвы и помогая готовиться к смерти тем, для кого это было неизбежно. Я же постарался утешить Эдварда, насколько это было возможно. Говорил ему, что рана не смертельная, что он выздоровеет, что сможет найти себе новое применение. Но мы оба понимали, что это неправда — с такой рукой он никогда больше не станет воином. Его привёл в палатку раненых какой-то пехотинец, который сам повредил руку, но не так серьёзно. Этот человек думал, что Эдвард — рыцарь, и рассчитывал на щедрое пожертвование за спасение благородного воина. Когда он подошёл ко мне, его глаза горели надеждой на награду. — Эй, ты, — обратился он ко мне, кивая в сторону Эдварда. — Знаешь этого? Как его зовут? Он рыцарь, да? Должен быть рыцарь, по одежде вижу. Эдвард действительно имел рыцарские доспехи. Я посмотрел на него внимательнее. Мужчина средних лет, небритый, с грязным лицом и измученным видом. Левая рука у него была перевязана окровавленной тряпкой — видимо, лёгкое ранение мечом или кинжалом. Одет он был в простую одежду ополченца — заплатанную куртку, дырявые штаны, самодельную обувь. В глазах читалась та особая надежда, которая появляется у бедных людей, когда им кажется, что удача улыбнулась наконец. — Знаю, — ответил я. — Эдвард. Но он не рыцарь. Лицо пехотинца вытянулось: — Как не рыцарь? А одежда? А оружие? Меч-то у него дорогой! — Он оруженосец, — пояснил я. — Служил сиру Ментиру Галечному. Мужчина изрядно расстроился, когда узнал правду. Его плечи поникли, а в глазах вместо надежды появилось разочарование. Он явно рассчитывал на солидную награду за спасение благородного воина, а теперь понимал, что получит в лучшем случае несколько медных монет. — Оруженосец, — повторил он с горечью. — А я думал... одежда-то хорошая у него, и меч настоящий... Думал, хоть немного заработаю за доброе дело. Он постоял ещё немного, с надеждой глядя то на меня, то на Эдварда, но потом махнул рукой и пошёл прочь, бормоча что-то невразумительное о своей горькой доле. Эдвард, несмотря на боль, всё слышал. Когда пехотинец ушёл, он слабо сжал мою руку: — Видишь... даже спасти... не за что... Кому нужен... калека-оруженосец... без хозяина... Он понимал, что его жизнь воина кончена. Рыцарская служба требовала полного владения оружием, а с искалеченной рукой он не сможет даже держать щит, не говоря уже о том, чтобы сражаться. Других навыков у него не было — всю жизнь он был воином, изучал военное дело, тренировался с оружием. — Что... что я буду делать? — шептал он. — Дом у меня был... в поместье сира Ментира... Теперь где он? Жив ли? А если мёртв... кто меня там знает? Оруженосцы зависели от своих рыцарей полностью — жильё, еда, одежда, перспективы на будущее, всё это давал господин. Без него они оставались ни с чем, особенно если были ранены и не могли найти нового хозяина. Я пытался его подбодрить, говорил, что найдём сира Ментира, что всё образуется, что рана заживёт лучше, чем кажется. Но слова звучали фальшиво даже для меня самого. Реальность была суровой — молодой человек остался калекой без средств к существованию в мире, где калек никто не жалеет. Вокруг нас умирали люди, а те, кто выживал, сталкивались с перспективами ненамного лучше смерти. Война показывала свою истинную цену — не только в убитых на поле боя, но и в искалеченных судьбах тех, кому "посчастливилось" выжить. В палатке становилось всё жарче и душнее. Вечерело, но факелы и лампы продолжали коптить, добавляя к общему зловонию запах горящего масла и дыма. Лекари выглядели измотанными — они работали без перерыва с момента, как начали прибывать раненые, но справиться со всеми было невозможно. Я видел, как они делали жестокий выбор — кого лечить в первую очередь, кого оставить умирать. Тех, у кого были шансы выжить и восстановиться, старались спасти. Тех, кто был ранен смертельно или настолько серьёзно, что оставался бы калекой на всю жизнь, просто укладывали в сторонке и давали им умереть в относительном покое. Это была военная медицина в её самом жестоком варианте — не лечение ради спасения человека, а сортировка ради сохранения боеспособности войска. Хотя войска уже не было — оставались только осколки, обломки того, что когда-то было армией лорда Роберта Мелколма. К ночи стоны в палатке несколько стихли. Не потому, что людям стало лучше — просто многие умерли или потеряли сознание от боли и потери крови. Эдвард тоже иногда отключался, но каждый раз, приходя в себя, первым делом искал мою руку и сжимал её с отчаянной силой, как утопающий хватается за соломинку. Я размышлял о том, что делать дальше.