Серебро или сталь

В конце концов лагерь у ворот опустел — не потому, что люди разошлись сами, а потому, что стражники лорда вышли и разогнали всех. Похоже, что у лорда Роберта Мелколма лопнуло терпение. Ворота замка распахнулись, и оттуда вышли два десятка стражников в полном вооружении. Это были не обычные караульные, а отборные воины лорда — высокие, широкоплечие мужчины в кольчугах и стальных шлемах. — Расходитесь! — орал их командир, размахивая обнажённым мечом. — Лорд Роберт приказал очистить территорию! Кто через час будет здесь — получит плетью по спине! Оставшиеся в лагере, были застигнуты врасплох. Многие из них были ранены, все — голодны и злы. Но против хорошо вооружённых стражников они ничего сделать не могли. — А наши деньги? — кричал кто-то из толпы. — Лорд обещал платить! Мы честно служили! — Никаких денег не будет! — отвечал командир стражников. — Лорд не платит трусам и беглецам! Кто бежал с поля боя — тот потерял право на жалование! Это была несправедливость, но несправедливость с мечом в руках, а значит, неоспоримая. Стражники начали избивать самых упрямых дубинками, пинали ногами, толкали прикладами копий. Женщин и детей не трогали, но мужчинам доставалось изрядно. Недобитки начала расходиться — кто быстро, кто медленно, но все понимали, что спорить бесполезно. Лорд Роберт засел в своём замке, как крыса в норе, и выманить его оттуда было невозможно. А его стражники были свежи, сыты и хорошо вооружены — в отличие от голодных оборванцев, требовавших денег. — Проклятый скряга! — орал один из крестьян, уже отходя от ворот. — Пусть Ройсы ему глотку перережут! Заслужил! — Тише, дурак! — шипел его товарищ. — Хочешь стрелу в спину получить? Действительно, на стенах замка появились лучники с натянутыми тетивами. Они не целились, но готовность стрелять была очевидна. Лорд Роберт явно решил закончить с этой историей раз и навсегда. К полудню территория у ворот замка опустела полностью. Остались только вороны, которые клевали остатки еды, и следы костров, на которых наёмники готовили свою скудную пищу. Лорд Роберт Мелколм добился своего — избавился от назойливых кредиторов, не заплатив им ни гроша. Это была показательная демонстрация того, как в этом мире обращаются с теми, кто потерпел поражение. Победителей награждают, побеждённых забывают. Лорд был готов платить, пока армия была сильна и успешна. Но стоило ей потерпеть поражение, как все обещания были забыты, а сами наёмники превратились в нежелательных свидетелей неудачи. К счастью я заблаговременно подумал про такую ситуацию. Повозка поскрипывала на дороге, её деревянные колёса с трудом преодолевали неровности пути. Земля ещё не полностью затвердела после зимы — в некоторых местах она была мягкой и липкой, в других покрыта коркой подсохшей грязи, которая крошилась под весом телеги. Колёса то проваливались в глубокие колеи, оставленные предыдущими путниками, то с грохотом перекатывались через камни и корни деревьев. Мул, впряжённый в телегу, был старым и усталым животным — серой масти, с потёртой шерстью и шрамами на боках от кнута. Его уши постоянно дёргались, отгоняя мух, а дыхание было тяжёлым и прерывистым. Животное двигалось размеренно, без особого энтузиазма, но добросовестно — видимо, привыкшее к долгим переездам по плохим дорогам. Сама телега была простой крестьянской повозкой — грубо сколоченная из потемневших от времени досок, с железными полосами на колёсах и парусиновым тентом, который защищал от дождя, но не от холода. В кой-то веки стоял нормальный весенний день — без мокрого снега, без дождя или тумана, без той пронизывающей сырости. Солнце светило ярко, хоть и не жарко, воздух был свежим и чистым. В нём чувствовались запахи пробуждающейся природы — молодой травы, набухающих почек, талой земли. Птицы пели в кустах у дороги, а где-то вдалеке слышалось мычание коров, которых выгнали на первые весенние пастбища. Эдвард лежал на соломе в кузове повозки, укрытый старым шерстяным одеялом, которое я купил у перевозчика за дополнительную медную монету. Самочувствие у него было скверное — лицо оставалось бледным, почти восковым, с болезненным румянцем на щеках, который говорил о жаре. Глаза были мутными, часто закрывались от слабости. Рана продолжала сочиться, несмотря на повязки, которые я менял дважды в день. Он то просыпался, проверить, всё ли хорошо, озираясь вокруг испуганным взглядом, то снова впадал в беспокойный сон. С таким ранением и не удивительно, что ему нужно много спать — организм тратил все силы на борьбу с воспалением и попытки восстановления. Я пока не решил, куда нужно идти дальше, так что решил пока приглядеть за Эдвардом и нанял ему повозку в соседней деревне, чтобы перевезти его в более крупное поселение. Это была довольно большая деревня на берегу залива, в полудне пути от замка лорда Мелколма — место, где можно было найти не только кров и еду, но и лекаря или знахарку, способную помочь раненому. Мы шли по той же самой дороге, по которой наше войско отступало после разгрома. И следы этого бегства были видны повсюду — особенно трупы, которые лежали вдоль обочин или прямо на дороге. За несколько дней, прошедших с момента битвы, тела начали разлагаться. Весеннее солнце и влажность сделали своё дело — кожа приобрела серо-зелёный оттенок, раздулась от газов, кое-где лопнула, источая зловонную жидкость. Лица мертвецов исказились до неузнаваемости, глаза вытекли или были выклеваны воронами, а изо ртов торчали распухшие языки. Особенно жутко выглядели те, кого убили ударами в голову — черепа были раздроблены, а то, что когда-то было мозгами, теперь представляло собой коричневато-серую массу, кишащую личинками мух. Похоже что этих раненных добили. Запах стоял такой, что хотелось зажать нос и больше не дышать. Сладковатый, приторный аромат гниющего мяса смешивался с кислым запахом испражнений — смерть лишает человека контроля над телом. К этому добавлялся металлический привкус крови, которая в больших количествах пропитала землю у дороги. Над трупами стояли крестьяне, которые их грабили. Мародёры ползали среди мёртвых тел, как жуки-могильщики, обшаривая карманы, снимая доспехи, вытаскивая кольца с пальцев. Они работали методично, профессионально — видимо, не впервые занимались подобным делом. Одни крестьяне были одеты в лохмотья — заплатанные рубахи, дырявые штаны, обмотки вместо сапог. Их лица были худыми, изможденными голодом, глаза горели жадностью. Руки у них были грязными, ногти чёрными от земли и крови. Волосы висели сальными прядями, а изо ртов несло кислым запахом гнилых зубов. Другие выглядели более зажиточно — видимо, старосты или какие то лидеры шаек. У них была лучше одежда, более упитанные лица, но глаза горели той же алчностью. Они командовали остальными, указывали, где искать, что брать в первую очередь. Некоторые мародёры стояли с угрожающим видом то с вилами, то с топорами, давая понять остальным, что эта добыча принадлежит им. Территорию делили по-деревенски — жестко, но справедливо. Кто первый добрался до трупа, тот и имеет право его ограбить. Споры решались просто — размером вил или остротой топора. Как сказал когда-то сир Ментир Галечный — нет никого для рыцаря опаснее, чем крестьяне с вилами. Эти люди знали цену каждой медной монеты, каждого куска железа. Для них мёртвый рыцарь в доспехах был не павшим героем, а источником дохода на полгода вперёд. Они не церемонились с трупами — рубили пальцы, чтобы снять кольца, ломали зубы, чтобы достать золотые коронки, вскрывали животы, проверяя, не проглотил ли кто драгоценности перед смертью. Дорога представляла собой жалкое зрелище. Некогда ровный тракт превратился в месиво грязи, крови и человеческих останков. Колеи от телег и следы лошадей смешались с пятнами запёкшейся крови и кусками разорванной плоти. Кое-где валялись обломки оружия — сломанные копья, зазубренные мечи, треснувшие щиты. Стрелы торчали из земли и стволов деревьев, как злые колючки. В некоторых местах дорогу буквально перегораживали кучи трупов — там, где отступающие войска останавливались, пытаясь организовать подобие порядка, или просто падали от усталости и ран. Повозке приходилось объезжать эти препятствия, съезжая в кусты или поле, что ещё больше замедляло наше движение. Воронья было столько, что они покрывали деревья чёрной массой, как зловещие плоды. Птицы не боялись людей — слишком много еды лежало вокруг. Они важно расхаживали между трупами, выклёвывая глаза, языки, другие мягкие части. Когда повозка приближалась, они нехотя поднимались на несколько ярдов в воздух, а потом снова садились продолжать свой пир. Крестьяне-мародёры были разными. Молодые парни с жадными глазами рылись в карманах убитых, надеясь найти монеты или украшения. Пожилые мужики с опытом оценивали качество доспехов и оружия — они знали, что хорошая кольчуга стоит дороже любых побрякушек. Женщины снимали с мертвецов одежду — сапоги, ремни, плащи. Всё, что можно было использовать самим или продать на рынке. Дети тоже участвовали в этом мрачном деле — ползали под ногами взрослых, собирали мелочи, которые те роняли или не замечали. Их лица были серьёзными, сосредоточенными — для них это была игра, но игра, от которой зависело, будет ли дома ужин. — Эй! — крикнул один из мародёров, заметив нашу повозку. — А ну отойди от моего! Этот мой, я его первый нашёл! Он стоял над трупом в полных доспехах, размахивая ржавым серпом. Лицо у него было злое, решительное — видимо, добыча была хорошая, и он готов был за неё драться. Перевозчик — худощавый мужик средних лет с впалыми щеками и нервными глазами — поспешно направил мула в сторону, объезжая спорную территорию. Он явно не хотел связываться с разъярёнными крестьянами. На его лице читался страх. — Проклятые падальщики, — пробормотал он под нос. — Хуже воронья. По крайней мере, птицы только жрут, а эти ещё и дерутся за каждую тряпку. Мы проехали мимо особенно жуткой сцены — целая семья мародёров работала над трупом рыцаря. Отец снимал доспехи, мать обыскивала карманы, дети тащили всё, что могли унести. Все были в крови по локти, но работали весело, с азартом — видимо, попался богатый покойник. — Смотри, папка, — пищал мальчишка лет десяти, показывая золотое кольцо. — А это дорогое? — Дорогое, сынок, дорогое, — ухмылялся отец, тяжело дыша от усилий. — На эти деньги мы корову купим, а может, и двух. Для этих людей ограбление трупов было обычной работой, способом прокормить семью. Они не видели в мёртвых воинах людей — только источник дохода, упавший с неба подарок судьбы. К полудню мы наконец добрались до деревни. Она оказалась довольно большой — около сотни домов, разбросанных вокруг центральной площади, на которой стояла небольшая септа и колодец. Дома были добротными — не богатыми, но крепкими, построенными из серого камня с соломенными крышами. Видимо, деревня процветала благодаря торговле — залив давал рыбу, а близость к замку лорда Мелколма обеспечивала постоянный поток путешественников. Постоялый двор располагался у самого въезда в деревню — одноэтажное здание из того же серого камня, что и остальные дома, но более длинное и приземистое. Крыша была покрыта деревянной дранкой, а не соломой, что говорило о достатке хозяев. Над входом висел деревянный щит с изображением кружки пива — знак, понятный даже неграмотным путникам. Внутри пахло дымом, пивом и жареным мясом — запахи, которые сразу говорили о том, что здесь можно найти еду, питьё и тёплое место для ночлега. Общая зала была просторной, с низким потолком, поддерживаемым толстыми дубовыми балками. Пол был выложен каменными плитами, между которыми росла трава — признак того, что здание старое, построенное основательно и на века. Хозяин — толстый мужик с лысеющей головой и добродушным лицом — сразу понял, что у нас больной. Он не стал задавать лишних вопросов, только показал на лестницу в углу зала и назвал цену за комнату. Я поковырял в своей мошне и достал оттуда пару медяков. Медяки Долины отличались от монет Севера. На одной стороне был изображён сокол в полёте — символ дома Арренов, лордов Долины. На другой — горы и луна, олицетворявшие Лунные горы, которые защищали эти земли от внешних врагов. Металл был добротный, без примесей — в Долине умели чеканить качественные деньги. В отличие от северных медяков, которые часто были тусклыми и неровными, долинные монеты блестели и звенели чисто при падении. Размером они были с крупную сливу, довольно тяжёлые и приятные на ощупь. На солнце медь отливала красноватым блеском, а в руке монеты грелись быстро. Каждая стоила примерно дневного заработка простого работника — не много, но и не мало для людей, считавших каждый грош. Похоже что в Долине медяки содержат больше меди чем медяки на Севере. Хозяин пересчитал монеты, прикусил одну — проверил на подлинность — и кивнул с удовлетворением. Деньги его устроили. Комнатушка, куда мы поселились, была маленькой, но чистой. Каменные стены, небольшое окошко под самым потолком, две узкие кровати с соломенными тюфяками. В углу стоял деревянный стол и табуретка, на стене висел железный крючок для одежды. Пол был выложен теми же каменными плитами, что и в общей зале, но здесь между ними не росла трава — видимо, комнату регулярно подметали. Эдвард то просыпался, проверить, всё ли хорошо, озираясь вокруг мутными глазами, то снова впадал в беспокойный сон. Он бредил во сне, выкрикивал имена товарищей, командировал несуществующих солдат. Иногда просил пить — я давал ему воду маленькими глотками, боясь, что он захлебнется. Перевозчик, который вёз Эдварда в телеге, запряжённой мулом, оказался человеком наблюдательным и практичным. Видя состояние моего спутника, он порекомендовал местную знахарку — то ли ведунью, то ли шаманку, которая якобы знала медицинское дело лучше любого лекаря из замка. — Старая Марта её зовут, — сказал он, считая медяки, которые я ему заплатил за перевозку. — Живёт на краю деревни, в доме с красными ставнями. Руки у неё золотые, многих вылечила. Правда, берёт дорого, но результат всегда есть. Знахарка пришла через час после того, как я послал за ней деревенского мальчишку. Это была пожилая женщина, лет шестидесяти или больше, с седыми волосами, заплетёнными в тугую косу. Лицо у неё было морщинистое, но глаза оставались острыми, внимательными. Одета она была в простое серое платье и чёрный платок, но на шее висело несколько цепочек с различными амулетами — костяными, металлическими, каменными. Руки у неё были удивительными — длинные, тонкие пальцы, покрытые старческими пятнами, но двигались они быстро и уверенно. Ногти были коротко острижены и очень чистые — редкость среди простого народа. Запах от неё шёл странный — смесь лекарственных трав, дыма и чего-то ещё, чего я определить не мог. Она осмотрела Эдварда молча, ощупала рану, понюхала повязки, заглянула ему в глаза, проверила пульс. Её прикосновения были нежными, несмотря на внешнюю суровость. Эдвард даже не проснулся — видимо, её руки обладали каким-то успокаивающим эффектом. — Плохо дело, — наконец произнесла она хриплым голосом. — Ещё немного — и кровь загрязниться, тогда любые боги не помогут. Она порылась в своей кожаной сумке и достала несколько пучков сушёных трав — одни пахли горько, другие сладковато, третьи источали резкий, почти едкий аромат. — Вот это — для компрессов, — объяснила она, показывая один пучок. — Три раза в день, меняй повязки. Это — для питья, но понемногу, по глотку. А это — если жар сильный станет, тогда на лоб. За травы она взяла два медяк — цена немалая. Столько же я отдал за комнату, но спорить я не стал. Знахарка прочитала над Эдвардом какую-то молитву — септонскую. Слова звучали как заклинание, ритмично и монотонно. Потом она окропила его какой-то водой из маленького пузырька и перекрестила знаком — семиконечной звездой. — Теперь три раза в день делай компрессы и меняй повязки, — повторила она. — И молись Семерым. С того дня я стал лекарем поневоле. Три раза в день заваривал травы, делал компрессы, менял повязки. Эдвард медленно, но начал поправляться. Жар спал, рана перестала гноиться, цвет лица стал более здоровым. Он всё ещё спал много, но сон стал спокойнее, без бреда и криков. Удивительно, но с тех пор как я покинул Гогоссос, я заметил что стал человечнее. В темницах Гогоссоса не было товарищей. Там не знали ни дружбы, ни взаимопомощи. Каждый заключённый был для другого угрозой, соперником, хищником, ждущим твоего промаха. Стены тех подземелий пропитаны были недоверием и злобой. Даже взгляд соседа по камере казался ударом ножа. Там всё было устроено так, чтобы человек перестал быть человеком. Холодные каменные стены давили, темнота сгущала страх, а голод и лишения превращали нас в стаю диких зверей. Мы не разговаривали — мы рычали. Мы не жили — мы выживали. Я вспоминаю эти рабские темницы и понимаю: там забота была невозможна. Попробуй подставить плечо — и тебя используют, обманут, затопчут. Попробуй проявить слабость — и ты станешь жертвой. Сами надсмотрщики и занимались этим, стравливая одних рабов с другими. В Гогоссосе доброта приравнивалась к смерти. И всё же теперь, глядя на Эдварда, я ловлю себя на том, что хочу, чтобы он выжил не только из жалости. Он мне нужен для дела. Он умеет читать и писать — а это редкость куда большая, чем сила или ловкость. Кроме того, он знаком с рыцарством. Эдвард знает все эти мелочи, правила, обычаи — то, что делает рыцаря рыцарем. Тем более он почти калека. Такие люди помнят добро особенно глубоко и будут благодарны ещё больше. И оттого мне ещё сильнее хочется сохранить его жизнь. Тем более он видел — он видел как меня не берёт сталь. Как он догадался? Шпион? Что еще он знает?