Серебро или сталь

Спустя несколько недель наступило лето. Перемена была заметна даже для неопытного глаза — птицы пели яростнее, трава росла буйнее, а деревья покрылись густой листвой, создающей спасительную тень на пыльных дорогах. Солнце палило нещадно, превращая воздух в постоялом дворе в душную, тяжёлую массу, которая давила на грудь и заставляла потеть даже без движения. Зима длилась несколько месяцев, а весна лишь несколько недель. Но для Эдварда смена сезонов не принесла облегчения. Его здоровье менялось волнами, словно прилив и отлив в заливе — то ему становилось лучше, и казалось, что он идёт на поправку, то болезнь накатывала снова, сильнее прежнего. В первую неделю после того, как мы поселились в постоялом дворе, ему становилось лучше — жар спал, рана начала затягиваться, он даже начал есть жидкую похлёбку и пить воду без моей помощи. Лицо его приобрело более здоровый цвет, глаза прояснились, и он даже несколько раз улыбнулся, глядя на пыльные лучи света, пробивающиеся сквозь щели в ставнях. Я думал, что худшее позади. Травы старой Марты, казалось, творили чудеса. Но на восьмой день жар вернулся с удвоенной яростью. Эдвард снова начал бредить, метаться на постели, сбрасывая влажные от пота простыни, выкрикивать имена погибших товарищей. Рана воспалилась снова — из неё сочилась желтоватая жидкость с отвратительным запахом гниющего мяса, который въедался в стены комнаты и не выветривался даже когда я открывал окно. Я менял повязки чаще, заваривал травы покрепче, кипятил воду до тех пор, пока пальцы не покрывались волдырями от пара, но ничего не помогало. Тело его горело, как печь, а кожа стала сухой и горячей на ощупь, словно пергамент, готовый вспыхнуть от малейшей искры. Летняя жара только усугубляла ситуацию. В комнате было душно, как в склепе, воздух стоял мёртвый и тяжёлый. Мухи слетались на запах гниющей плоти, и я постоянно отгонял их от раны, но они возвращались снова и снова, жужжа свою погребальную песню. Через несколько дней жар опять отступил. Эдвард пришёл в себя, снова начал есть, даже попытался сесть на кровати — хотя от боли сразу же упал обратно, застонав сквозь стиснутые зубы. Я подложил под спину мешки с соломой, чтобы ему было удобнее лежать. Он благодарно кивнул, но в его глазах я видел страх — тот особенный страх умирающего человека, который понимает, что происходит с его телом, понимает, что шансы выжить тают с каждым днём, как воск свечи. — Я не выкарабкаюсь, правда? — спросил он меня однажды вечером, когда я менял ему повязки, стараясь не смотреть на почерневшие края раны. Я не знал, что ответить. Соврать и дать ложную надежду? Или сказать правду, которая лишит его последних сил бороться? — Ты справишься, — сказал я, но даже самому себе мои слова показались фальшивыми, пустыми, как эхо в заброшенном замке. Эдвард слабо улыбнулся, обнажив пожелтевшие от жара зубы: — Плохо врёшь. Но спасибо, что пытаешься. Так продолжалось неделями. То ему становилось лучше, и я начинал надеяться, что всё обойдётся, что его молодое тело справится с ядом в крови. То болезнь накатывала снова, и он лежал на грани жизни и смерти, борясь с тенями в своём бреду. С каждым таким циклом он становился всё слабее, всё больше терял вес — кожа обтягивала кости, скулы выпирали, глаза западали глубоко в глазницы. Он всё меньше был похож на того бодрого оруженосца, которого я встретил в лагере у Старого Якоря. Теперь передо мной лежал скелет, обтянутый восковой кожей, дышащий тяжело и хрипло, словно каждый вдох давался ему с усилием. Я наблюдал это медленное угасание с холодным любопытством. В темницах Гогоссоса я видел, как умирают сотни людей — от болезней, от ран, от голода, от отчаяния. Смерть там была обыденностью, частью ежедневного существования. Ты привыкал к ней, как привыкаешь к запаху моря или к жаре полуденного солнца. Ты переставал её замечать, переставал реагировать. Иначе сойдёшь с ума. Мой последний разговор с Эдвардом случился в один из его относительно хороших дней, когда жар отступил, а боль была терпимой — он даже не стонал, когда я менял повязки. Он лежал, глядя в потолок, на тёмные пятна плесени, разросшиеся в углах, и внезапно повернул голову ко мне: — Это кольцо... — сказал он слабым голосом, едва слышным. — На твоём пальце... я его ещё в первый день заметил. Я посмотрел на своё кольцо. Оно действительно было необычным — из тёмного металла. Простое, без украшений, но явно сделанное мастером, понимающим природу того, с чем он работает. На вид совершенно не драгоценное. Кто делает драгоценности чёрного цвета? — Что с ним? — спросил я настороженно, инстинктивно прикрывая кольцо ладонью. — Металл странный, — продолжал Эдвард, приподнимаясь на локте и морщась от боли, что пронзила его бок. — Словно воронёная сталь, но не совсем. Никогда такого не видел. Где взял? Обменял на своё мужское естество у ведьмы из Асшая. — Давно это было, — уклончиво ответил я. — Не помню даже толком. Ложь, конечно. Я помнил каждую деталь той сделки. Помнил узкую улочку в Ассшае, где даже днём было темно, как в могиле. Помнил запах благовоний и чего-то старого. Помнил её лицо — или то, что осталось от лица под маской. — Не веришь мне? — в голосе Эдварда послышалась обида, детская почти. — Думаешь, я украду, что ли? — Нет, просто... это семейная вещь, — соврал я снова. — Ничего особенного. Эдвард ещё немного смотрел на кольцо, потом устало откинулся обратно на подушку, которая была влажной от пота: — Ладно, храни свои секреты. Он закрыл глаза, и я подумал, что разговор окончен. Но через несколько мгновений он снова заговорил, голос его был ещё слабее: — Ты странный человек, знаешь? Не такой, как все. Видел я, как ты в том бою дрался — словно знал, куда враг ударит. Словно видел будущее на мгновение вперёд. Вышел без царапины, когда вокруг люди падали как мухи, когда земля превратилась в месиво из грязи и крови. — Везение, — повторил я свою обычную отговорку, но слова прозвучали неубедительно даже для меня самого. — Такого везения не бывает, — покачал головой Эдвард, и в его глазах промелькнуло что-то — не страх, а скорее любопытство. — Но если не хочешь говорить — твоё право. Просто знай — я благодарен тебе. За то, что не бросил. Многие на твоём месте давно ушли бы, а ты остался. Потратил на меня последние деньги, время... Почему? Я промолчал. Что я мог сказать? Что спасаю его не из доброты сердечной, а потому что оруженосец, умеющий читать и писать, знающий рыцарские обычаи, мог бы мне пригодиться? Что рыцари зарабатывают больше, чем простые мечи, и путь к рыцарскому званию лежит через службу кому-то, кто знает эти церемонии? Что для меня он был инвестицией, инструментом, ресурсом? Это был наш последний настоящий разговор. После того дня Эдварду становилось только хуже. Жар больше не отступал — он держался постоянно, превращая его тело в печь. Рана гноилась несмотря на все мои усилия, чернота расползалась от её краёв по коже, как чернила по бумаге. Запах стал настолько невыносимым, что хозяин постоялого двора жаловался, и другие постояльцы требовали переселить нас куда подальше. Эдвард большую часть времени проводил без сознания, изредка приходя в себя лишь для того, чтобы простонать что-то невнятное и снова провалиться в забытье. В последние дни он почти не открывал глаз. Лежал неподвижно, дыша поверхностно и хрипло. Кожа его стала серой, почти землистого цвета. Губы потрескались и кровоточили. Иногда он шептал что-то — имена, молитвы, бессвязные слова. Я склонялся к нему, пытаясь разобрать, но ничего не понимал. Однажды утром он просто не проснулся. Я заметил это сразу, как только вошёл в комнату с миской холодной воды и чистыми тряпками. Годы боёв на арене Гогоссоса научили подмечать такое — тонкую грань между сном и смертью. Что-то было не так — слишком тихо в комнате, слишком неподвижно. Обычно Эдвард дышал тяжело, с хрипом, иногда стонал во сне, ворочался. Но сейчас была полная тишина, абсолютная неподвижность. Даже мухи перестали жужжать, словно почувствовав, что их пир окончен. Я подошёл к его кровати и сразу понял — он мёртв. Лицо его было спокойным, почти умиротворённым, словно он наконец избавился от боли, которая мучила его последние недели. Глаза были закрыты, руки лежали вдоль тела. Кожа уже начинала приобретать восковой оттенок, который бывает только у мёртвых. Тело уже начинало холодеть, хотя в комнате было душно и жарко. Я постоял некоторое время, глядя на мёртвое лицо. Странное чувство — не совсем горе, не совсем облегчение. Что-то среднее, пустое. Словно закрылась дверь, за которой ничего не было. Жаль, что Эдвард умер. Оруженосец, который умел читать и писать, который много знал о рыцарстве и придворных обычаях, мне бы действительно пригодился. Рыцарям платят больше, чем простым наёмникам — иногда в десять раз больше. Да и у него глаз был намётан — он мог бы научить меня многим тонкостям, которых я не знал. Как правильно обращаться к лордам, какие титулы использовать, как вести себя на пирах и турнирах. Годы в рабских темницах Гогоссоса научили меня не привыкать к компании других людей. И нелюдей тоже. Там привязанность к кому-либо была слабостью — сегодня человек жив и рядом, завтра его могут убить на арене. Привыкать означало страдать, а я научился не страдать. Просто принимать реальность такой, какая она есть — жестокой, несправедливой, безразличной. Но Эдвард мне почти понравился. Почти. Хотя едва ли это можно было назвать симпатией в полном смысле слова. Наблюдая за ним эти недели, ухаживая за ним, меняя окровавленные повязки, тратя деньги на лекарства и кров, я понял, что отношусь к нему как к выгодному вкладу. Как к инструменту, который при правильном применении мог бы принести пользу. Как к ключу, который открыл бы мне двери в мир, где платят золотом, а не медью. И теперь эта инвестиция не окупилась. Деньги потрачены, времени потеряно много, а результата ноль. Чистый убыток. Я вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь, и нашёл хозяина постоялого двора. Тот сидел внизу за стойкой, потягивая холодный эль и беседуя с местным торговцем шерстью. Я объяснил ситуацию коротко, без лишних слов. Хозяин вздохнул — видимо, смерть постояльцев была для него обычным делом в такое неспокойное время — и даже выглядел слегка облегчённым, что наконец-то избавится от этого запаха. Он отправил мальчишку-конюха за могильщиком и септоном, предупредив меня, что придётся заплатить за уборку комнаты дополнительно. Могильщик пришёл первым, ещё до полудня. Это был пожилой мужчина с землистым цветом лица и впалыми щеками — профессия накладывала свой отпечаток, выкачивая жизнь из тех, кто проводил дни среди мёртвых. Одет он был в грязную серую одежду, от которой пахло сыростью, землёй и чем-то ещё — тем особенным запахом смерти, который невозможно отмыть и который въедается в кожу. Руки его были покрыты мозолями, узловатые пальцы искривлены от постоянной работы лопатой. Ногти чёрные от земли, которую невозможно было отмыть полностью — она забивалась под них, становилась частью тела. Волосы седые, редкие, свалявшиеся в комки, выглядывающие из-под грязной шапки. Глаза тусклые, равнодушные, мутные — он видел столько смертей, что давно перестал их замечать. Для него это была просто работа, как для кузнеца — ковать подковы, а для пекаря — печь хлеб. — Ещё один, — пробормотал он, заходя в комнату и оглядывая тело Эдварда профессиональным взглядом человека, который оценивает товар. — Молодой. Жаль. Хотя старые не лучше. Всех земля съест, без разницы. Он деловито замерил тело взглядом, прикинул вес, кивнул сам себе, словно проводя внутренние расчёты: — Медяк за работу. Копать глубоко — плюс два. Если хочешь гроб — ещё два, но у меня только два есть, оба дырявые. Впрочем, мёртвым всё равно, не жалуются. Я дал ему медяк, отказавшись от гроба. Денег оставалось мало, и тратить их на деревянный ящик, который всё равно сгниёт в земле, казалось бессмысленным. Могильщик разглядел монету, поднеся её близко к мутным глазам, сунул в карман и принялся за работу. Он обернул тело Эдварда в простыню — старую, серую, с пятнами от предыдущих покойников, кое-где порванную и грубо зашитую. Обматывал профессионально, быстро, без лишних церемоний, словно заворачивал мясо у мясника. Потом перевязал верёвкой в нескольких местах — на груди, на бёдрах, на лодыжках — чтобы простыня не размоталась при переноске. — Лёгкий, — заметил могильщик, поднимая тело. — Совсем высох. Хорошо хоть летом умер — зимой земля мёрзлая, копать тяжко. А летом легко, земля мягкая. Он взвалил тело на плечо, как мешок с зерном, и понёс к выходу. Я следовал за ним, наблюдая, как голова Эдварда болтается в простыне при каждом шаге могильщика. Септон пришёл позже, когда тело уже вынесли из комнаты и положили на деревянную повозку могильщика — старую, скрипучую, с одним колесом, которое ехало неровно. Это был молодой священник, но уже с печатью усталости на лице, с той особенной усталостью, которая приходит не от работы тела, а от работы души. Одет в выцветшую серую рясу, местами залатанную, местами истёршуюся до дыр. На шее висел семиконечный кристалл — символ Семерых — но хрусталь потускнел и не блестел. Лицо небритое, щетина неровная, глаза красные с лопнувшими сосудами — видимо, недоспал или выпил накануне. Или и то, и другое. Пальцы дрожали слегка, когда он поправлял кристалл на груди. — Ещё один павший в войне? — спросил он устало, даже не глядя на тело. — От ран, — коротко ответил я. Септон кивнул, словно это объясняло всё. После разгрома погибли сотни воинов в округе. Кладбище находилось на окраине деревни, на невысоком холме у опушки тёмного леса. Место было на удивление ухоженным — могильные плиты стояли ровными рядами, дорожки между могилами были расчищены от травы и бурьяна. Видимо, деревня гордилась своим кладбищем. Или просто боялась духов мертвецов и старалась их умиротворить, не давая им повода гневаться. На некоторых могилах стояли небольшие статуэтки Семерых — Отца с весами, Матери с младенцем, Воина с мечом. На других — просто деревянные колья, уже потемневшими от времени и дождей. Могильщик довёз тело до заранее выкопанной ямы — видимо, он держал несколько готовых могил про запас, на случай внезапных смертей. Яма была неглубокая, около четырёх футов, не больше. Стенки неровные, с торчащими корнями, на дне лежали камни и комья земли. Вокруг ямы валялись кучи свежевыкопанной земли, чёрной и влажной, пахнущей гнилью и чем-то древним. Солнце стояло высоко, жарило нещадно. Мухи кружили над телом, садились на простыню. Запах был всё ещё сильным, даже сквозь ткань. Могильщик морщился, отгоняя мух. Септон встал у края могилы, шатаясь слегка, и начал читать молитву. Голос у него был монотонный, слова сливались одно с другим — явно текст он знал наизусть и читал его автоматически, не вкладывая смысла, не думая о словах. Он призывал Семерых взять душу усопшего под свою защиту, обещал, что праведники будут вознаграждены в Семи Небесах, а грешники понесут наказание. Стандартная погребальная служба, которую он, видимо, проводил по несколько раз в месяц, а то и в неделю в эти неспокойные времена. Я слушал вполуха, глядя на тело в простыне. Эдвард был праведником? Вряд ли. Он был солдатом, убивал людей по приказу лорда. Но разве это делало его грешником? В этом мире грань между праведностью и грехом была размыта, как след на песке после прилива. Я дал септону медяк, когда он закончил первую часть молитвы. Тот взял монету, не прерывая бормотания, и продолжал читать свои заклинания ещё несколько минут — что-то о Небесном Отце и его справедливом суде, о Матери милосердной и Воине доблестном. Потом благословил могилу каким-то жестом — провёл рукой в воздухе, изображая семиконечную звезду — и ушёл, шаркая ногами по земле, даже не попрощавшись. Видимо, спешил к следующей могиле. Или к следующей кружке эля. Могильщик опустил тело в яму — просто сбросил его, не церемонясь, держась за край простыни. Тело упало неловко, ударившись о дно с глухим звуком, который отозвался эхом в моей голове. Облако пыли и земли поднялось в воздух, мухи разлетелись на мгновение, потом вернулись. Простыня частично размоталась, обнажив бледную руку Эдварда, которая безжизненно лежала на боку. Потом могильщик взял лопату — старую, с треснувшей деревянной рукоятью, примотанной верёвкой — и начал засыпать могилу. Работал методично, без спешки, но и без медлительности. Каждый бросок лопаты был точным, выверенным годами практики. Земля падала на тело с глухими ударами, постепенно скрывая белую простыню под слоем чёрной почвы. Сначала засыпало ноги, потом туловище, потом голову. Рука исчезла последней, словно пытаясь ухватиться за жизнь до самого конца. Могильщик закончил свою работу, утрамбовал землю ногами, надавливая всем весом, потом ещё раз прошёлся плоской стороной лопаты. Воткнул в изголовье простой деревянный кол без надписи — свежесрубленный, ещё с остатками коры. На кладбище таких безымянных колов было множество, целые ряды — люди, которых некому было помнить, некому оплакивать, память о которых исчезнет вместе с сгнившим деревом. Война порождала таких безымянных мертвецов сотнями, тысячами. Их хоронили наспех, без церемоний, без памяти. — Готово, — сказал могильщик, вытирая руки о грязные штаны, оставляя на них тёмные полосы. — Хочешь, могу вырезать имя на колу. Ещё два медяка. А ты умеешь писать что ли? Он вот умел. Я покачал головой. Зачем? Эдварда некому будет навещать. Через год-два кол сгниёт, упадёт, и никто не будет знать, что здесь похоронен молодой оруженосец, который мечтал стать рыцарем. — Как знаешь, — пожал плечами могильщик. — Ещё кого хоронить будешь? Его тон был деловым, почти заинтересованным — словно он надеялся на дополнительный заработок. Я покачал головой и развернулся, направляясь обратно в деревню. Позади осталась свежая могила, безымянный кол и жужжание мух над потревоженной землёй. Пока я ухаживал за Эдвардом, я потратил почти все серебряки, что заработал в армии лорда Мелколма. Лекарства, комната, еда для Эдварда — всё это стоило денег, больше, чем я рассчитывал. Травы старой Марты были недешёвыми, хозяин постоялого двора драл втридорога за комнату, оправдывая это запахом и неудобствами для других постояльцев. Даже простая похлёбка и чёрствый хлеб стоили больше обычного — война вздула цены на всё. Кроме того, моё тряпьё совсем износилось, особенно после боя — куртка была порвана в нескольких местах, штаны протёрлись до дыр, сапоги развалились так, что подошвы держались только на честном слове и нескольких верёвках. Я разложил старую одежду на кровати, оценивая степень разрушения. Жалкое зрелище. Куртка из грубой кожи, когда-то чёрного цвета, теперь превратилась в нечто невразумительное — заплаты на заплатах, причём заплаты были сделаны из разных материалов и разных цветов, создавая пёстрое лоскутное одеяло. Дыры, которые невозможно было зашить — кожа просто истлела в этих местах. Пятна крови — моей и чужой — въевшиеся так глубоко, что никакая стирка их не брала. Пот, грязь, жир — всё это наслоилось друг на друга, создавая твёрдую корку на плечах и подмышках. Штаны из холста были ещё хуже — протёрлись на коленях и в промежности до такой степени, что ткань истончилась и просвечивала на свету. Швы разошлись во многих местах, и я уже несколько раз чинил их грубыми стежками, используя всё, что попадалось под руку — обрывки верёвки, сухожилия, даже волос в одном месте. Результат выглядел отвратительно. Сапоги были в самом плачевном состоянии. Кожа потрескалась и затвердела от постоянной сырости, превратившись в нечто похожее на сухую древесную кору. Подошвы отвалились наполовину и держались только благодаря верёвкам, которыми я их примотал — грубо, криво, но функционально. Внутри давно не было никакой подкладки — я вытряс оттуда месяц назад остатки истлевшей ткани и набил вместо неё сеном, но и сено быстро превратилось в труху. Нет, в такой одежде дальше идти было нельзя. Я бы выглядел как нищий, как бродяга, которому никто не даст работу. А мне нужна была работа — и желательно хорошо оплачиваемая. Пришлось потратить последние деньги на новую одежду. Я нашёл в деревне лавку старьёвщика — низкое, мрачное здание с единственным маленьким окном, завешанным тряпками. Внутри пахло пылью, затхлостью и чем-то кислым. Хозяин — тощий мужчина с жидкой бородкой и вечно бегающими глазами — торговался за каждый медяк, но в конце концов мы сошлись на цене. Я купил самые простые, практичные вещи. Льняную рубаху грубого плетения, некрашеную, серовато-белого цвета, с небольшой штопкой на локте — но это была честная штопка, аккуратная, не бросающаяся в глаза. Ткань была плотная, прочная, хоть и царапала кожу первое время. Штаны из прочной ткани коричневого цвета, выцветшей местами до песочного оттенка — не красиво, но практично и не маркие. Обычный тонкий кожаный жилет без всяких украшений — тёмно-коричневый, потёртый на плечах, но целый, без дыр. Всё самое простое, что только можно было найти, но зато крепкое и функциональное. Сапоги были новые, но тоже простецкие — из толстой коровьей кожи, грубо выделанной, с видными швами. На деревянной подошве, подбитой железными гвоздями для прочности. Мне главное что бы сапоги были. Без сапог я выглядеть буду как оборванец. Вся эта покупка съела остатки моих денег. В мошне осталось всего несколько медяков — едва хватит на неделю скудной еды, если экономить. Нужно было срочно найти работу, иначе придётся голодать. Или красть. Или снова браться за меч, но на этот раз уже не в рядах армии, а в качестве наёмника, разбойника, охранника каравана — кем угодно, кто готов платить за умение убивать. В последние дни перед отъездом я много слушал разговоры в общей зале постоялого двора. От жителей Долины я услышал полезную информацию — перевалы через Лунные горы зимой заваливает снегом по самую макушку, и пройти через них можно только летом, когда снег тает и открывает узкие тропы между скал. Сейчас лето пришло, и дороги должны быть открыты. Но прямой путь на запад через горы был опасен — там хозяйничали горные кланы, дикие, жестокие люди, которые грабили путников и не делали различий между богатыми и бедными. Встреча с горцами мне ни к чему. Только одежду портить. Один старый торговец, переживший такое нападение, рассказывал за кружкой эля, как его караван попал в засаду в узком ущелье. Клановцы спустились с гор, как голодные волки, перебили всех охранников, ограбили повозки и исчезли обратно в скалах, не оставив следов. Сам торговец выжил только потому, что прикинулся мёртвым, лёжа под телами убитых товарищей, чувствуя, как их кровь пропитывает его одежду. Вместо того чтобы идти напрямик через горы, я решил двинуться на юг — к Крабьему заливу, а потом уже оттуда выйти на запад, в Речные Земли, обогнув Лунные горы с юга. В Речных Землях, как я слышал от многих, всегда нужны мечи. Говорили, что там всегда война — мелкие лорды постоянно грызутся между собой за каждый клочок земли, за каждую мельницу, за каждую рыбацкую деревушку. Споры из-за границ, из-за старых обид, из-за невыплаченных долгов. Кровная месть, которая передаётся из поколения в поколение. Набеги, осады, мелкие стычки — это был постоянный фон жизни в Речных Землях. А король Речных Земель и Железных Островов Харрен Хоар всегда нуждается в опытных воинах. Говорили, что Король Хоар намеренно не упускает возможности стравить своих вассалов друг с другом, натравливая одного лорда на другого, подогревая старые распри и создавая новые поводы для конфликтов. Мол, пока они дерутся между собой, они не дерутся с ним. Пока они тратят силы и ресурсы на междоусобицы, они не могут объединиться против короля. Политика разделяй и властвуй, старая как мир. Часто упоминали какой-то грандиозный замок, который Харрен строит уже много лет — некоторые говорили десять, другие двадцать. Говорили, что это будет величайшая крепость в истории Вестероса — с башнями высотой в двести футов, которые будут видны за много миль. Со стенами толщиной в двадцать футов, которые не пробьёт никакой таран. С подземельями, уходящими глубоко в землю, где можно спрятать целую армию или хранить сокровища королевства. Один путешествующий менестрель, остановившийся в постоялом дворе на ночь, пел балладу о Харреновом замке — о циклопических башнях, которые бросают вызов самим богам, о стенах, на которых могут разъехаться десять всадников в ряд, о залах, где можно устроить пир на тысячу человек. Он пел о гордыне Харрена, о его мечте создать нечто, что переживёт века, что станет памятником его величию. Но были и мрачные истории. Сотни, а может и тысячи невольников трудятся там ежедневно, таская тяжеленные каменные блоки, замешивая раствор голыми руками, возводя циклопические стены под палящим солнцем и проливным дождём. Говорили, что многие из них не переживают и года — умирают от непосильного труда, от голода, от болезней, от несчастных случаев. Их хоронят прямо в фундаменте замка, замуровывают в стены, сбрасывают в реку. Замок строится на костях, и кости эти служат ему основанием. И Харрен Хоар всегда готов нанять на службу мечи, которые могли бы охранять этих невольников — следить, чтобы они не сбежали, не подняли бунт, не замедлили работу. Или же находить новых невольников, когда старые умирают от непосильного труда — совершать набеги на деревни, захватывать военнопленных, покупать должников у ростовщиков. Работа грязная, жестокая, но хорошо оплачиваемая. Говорят Харрен платит серебром тем, кто не задаёт лишних вопросов. И платит золотом тем кто выполняет приказы без колебаний. Это была работа, которая мне подходила. Я не питал иллюзий насчёт морали этого дела — в Гогоссосе я сам был невольником, знал, каково это. Харрен платит золотом, а золото даёт свободу, власть, возможности. И если для этого нужно охранять других невольников — что ж, так тому и быть. Я собрал свои немногие пожитки в последний вечер перед отъездом. Всё моё богатство умещалось в небольшой холщовый мешок, который можно было закинуть за спину — новая одежда, запасная рубаха, кусок мыла, обёрнутый в тряпку, кремень и огниво, пустая фляга для воды. Оружие — меч и кинжал — я держал при себе, на поясе. Меч был старый, с зазубренным лезвием, но острый и надёжный. Кинжал — простой, без украшений, но хорошо сбалансированный. Я посмотрел на кольцо на своём пальце. Цена этого кольца была высока — слишком высока, как иногда казалось мне в моменты слабости. Но сделка была заключена, и назад пути не было. Эдвард заметил это кольцо. Интересно, что бы он сказал, узнай он правду? Что я отдал за него? Испугался бы? Проклял бы меня? Или просто принял бы как данность — в конце концов, каждый выживает как может. Но Эдвард мёртв, похоронен под безымянным колом на деревенском кладбище, и его мнение больше не имеет значения. Я затянул шнурок на мешке, закинул его за спину и вышел из комнаты. Хозяин постоялого двора кивнул мне на прощание, даже не спросив, куда я направляюсь. В эти времена люди приходили и уходили постоянно — беженцы, наёмники, торговцы, путешественники. Никто не задавал лишних вопросов. Я вышел на пыльную дорогу, ведущую на юг. Было раннее утро, солнце только поднималось над горизонтом, окрашивая небо в красные и оранжевые тона. Воздух был ещё прохладным, но обещал жаркий день. Впереди лежала долгая дорога — через холмы Долины, через леса и поля, к Крабьему заливу, а потом на запад, в Речные Земли.