Серебро или сталь

Город Солеварни был больше и оживлённее, чем Фитили, но атмосфера здесь была другой. Тяжёлой, напряжённой, словно все ждали чего-то плохого, словно сам воздух был пропитан страхом и затаённой яростью. Стены города были высокими — футов двадцать, может больше. Сложены из серого камня, местами покрытого мхом и трещинами, но всё ещё прочные и надёжные, способные выдержать осаду. На стенах стояли башни — круглые, приземистые, с узкими бойницами, из которых торчали чёрные жерла баллист, смотрящие на дороги, словно глаза хищника, высматривающего добычу. На зубцах висели знамёна — щит разделён четырёхчастно по косому кресту двумя пересекающимися серебряными цепями, в частях: золотая ладья на чёрном поле, тёмно-зелёная сосна на белом поле, красная виноградная гроздь на золотом поле, чёрный летящий ворон на синем поле. Герб местного лорда, уже не имеющего реальной власти в собственном городе, висел рядом - три свечи на сером фоне. Знамёна вяло колыхались на ветру, обтрёпанные, выцветшие, словно сама их суть увядала под гнётом новых хозяев. Главная улица вела от ворот вглубь города, мощённая булыжником, по краям выложенная деревянными настилами для пешеходов. Настилы были неровными, доски скрипели и прогибались под ногами, некоторые совсем прогнили и провалились, образуя опасные дыры. Дома стояли плотно друг к другу — каменные на первом этаже, с толстыми стенами и маленькими окнами, деревянные на втором и третьем, нависающие над улицей так, что между крышами противоположных зданий оставалась лишь узкая полоска неба. Крыши черепичные или соломенные, кое-где обвалившиеся, с зияющими дырами, через которые виднелись почерневшие от сырости балки. Между домами тянулись узкие переулки, тёмные даже днём, где стояли лужи мутной воды, валялся мусор — гниющие овощи, кости, тряпьё — и в сумраке копошились крысы размером с кошку. Запах был характерный, въедливый, от которого невозможно было избавиться — соль, пот, дым от очагов, нечистоты из сточных канав. В воздухе висела соляная пыль, мельчайшая, невидимая, которая оседала на всём — на стенах домов, покрывая их белёсым налётом, на одежде, делая ткань жёсткой и шершавой, на коже, забиваясь в поры. Она царапала горло при каждом вдохе, щипала глаза, заставляя их слезиться, оседала на языке горьким привкусом. Солеварни действительно были центром добычи соли. Повсюду виднелись склады, большие приземистые здания с массивными дверями, заполненные мешками и бочками с солью. Возле складов сновали грузчики, таская тяжёлые мешки на спинах, согнувшись под их весом почти до земли. У некоторых домов стояли большие каменные чаны, почерневшие от копоти, где выпаривали рассол на открытом огне, получая кристаллы соли. Над чанами висело марево от жара, воздух дрожал, искажая очертания людей, работающих рядом. Рабочие — грязные, потные, с обожжёнными солью руками, покрытыми язвами и трещинами — таскали вёдра с рассолом, мешали его длинными шестами, собирали готовую соль в корзины, грузили её на повозки. Их лица были изможденными, глаза пустыми, движения механическими, словно они давно перестали быть людьми и превратились в простые инструменты. Но самое заметное — это воины. Люди Харрена Хоара, Короля Островов и Рек, были повсюду, как чума, как саранча. Патрули по три-четыре человека маршировали по улицам, их шаги гремели в унисон по булыжнику, останавливая прохожих без объяснений, проверяя повозки, вытряхивая содержимое мешков на землю, не заботясь о том, что их действия означают потерю товара и денег для торговцев. У важных зданий — складов с солью, богатых домов, таверн, откуда доносился смех и запах жареного мяса — стояли караулы в кольчугах, с копьями в руках, бдительные, неподвижные, словно статуи, но статуи, способные убить в любой момент. На площадях собирались группы воинов, сидели на ступенях зданий или прямо на земле, пили эль из больших кружек, играли в кости, бросая их на плащи, разложенные на мостовой, острили над прохожими, отпускали грубые шутки в адрес женщин, смеялись громко и развязно. Местные жители шарахались от них, как от чумных, как от прокажённых. Торговцы замолкали на полуслове, когда мимо проходил патруль, прятали глаза в землю, сжимались, стараясь стать незаметными. Женщины прятали лица под капюшонами или шалями, ускоряли шаг, прижимая к себе корзины, боясь привлечь внимание. Дети убегали в дома при виде воинов, их матери затаскивали их в дверные проёмы, закрывали двери на засовы. Страх был осязаемым, почти физическим, висел в воздухе, как туман, как смог, которым можно было подавиться. Я спросил дорогу у старика, сидевшего на пороге своего дома — покосившейся лачуги с провалившейся крышей. Он сначала испуганно посмотрел на мой меч, потом на моё лицо, оценивая, опасен ли я, потом нехотя указал дрожащей рукой направление: — Казармы за рынком, у западной стены. Большое каменное здание, не промахнёшься. — он помолчал, оглянулся по сторонам, проверяя, не слышит ли кто. Я не ответил, кивнул в знак благодарности, пошёл дальше. Рынок был забит людьми и товаром, гудел, как растревоженный улей. Торговцы кричали, перекрикивая друг друга, расхваливая свой товар — свежую рыбу, лежащую на льду в деревянных ящиках, соль в мешках и бочках, овощи в корзинах — морковь, лук, капусту, ткани всех цветов, развешанные на верёвках, домашнюю утварь — глиняные горшки, деревянные миски, железные ножи. Покупатели толпились у прилавков, торговались, проверяли качество товара, нюхали рыбу, щупали ткани, считали медяки, перекладывая их из одной руки в другую. Воры шныряли в толпе, быстрые, незаметные, вырезая кошельки острыми ножами, исчезая в переулках прежде, чем жертвы замечали пропажу. Нищие сидели на краю площади, у стен зданий, протягивали костлявые руки за подаянием, бормотали молитвы Семерым, демонстрировали свои увечья — отсутствующие конечности, слепые глаза, гниющие раны. Но и здесь были воины Харрена — группа из пяти человек стояла у фонтана в центре рынка, окружив его полукругом, наблюдая за толпой холодными, равнодушными глазами. Их не трогали, обходили стороной, словно вокруг них был невидимый барьер, через который никто не осмеливался переступить. Я прошёл через рынок, пробираясь сквозь толпу, чувствуя на себе любопытные и настороженные взгляды, свернул в узкую улицу, ведущую к западной стене. Казармы нашлись быстро. Старик был прав — большое каменное здание, двухэтажное, длинное, приземистое, с маленькими окнами, похожими на бойницы, узкими щелями в толстых стенах. Само здание было мрачным, серым, без единого украшения, чисто функциональным, построенным для одной цели — содержать воинов. Перед входом стояли двое стражников в кольчугах, блестящих на солнце, в шлемах с наносниками, закрывающими большую часть лица, с копьями в руках. Над дверью висел щит с тремя свечами — символ лорда Ваксли, но рядом с ним висел второй щит, больший — символ Харрена Хоара, напоминание о том, кто здесь истинный хозяин. Я подошёл к стражникам, коротко объяснил ситуацию. Один из них — молодой, с прыщавым лицом, едва ли старше восемнадцати — кивнул и ушёл внутрь, его шаги гулко отдавались в коридоре. Вернулся через несколько минут, махнул рукой: — Заходи. Капитан Торгон тебя примет. Я вошёл в казармы. Внутри было прохладно и сумрачно, воздух стоял затхлый, спёртый. Длинный коридор тянулся вглубь здания, с дверями по обеим сторонам — массивными, дубовыми, окованными железом. Пахло потом, кожей, металлом, кислым элем, мочой, немытыми телами — запахи, характерные для любых казарм, где живут воины. Из-за дверей доносились голоса — громкие, грубые, смех, ругань, стук оружия о дерево, чей-то крик боли или ярости. Молодой стражник провёл меня в конец коридора, к последней двери, постучал в массивную дубовую створку костяшками пальцев: — Капитан, чужак пришёл. Дагон отправил. — Войди, — раздался голос изнутри — глубокий, хриплый, словно его хозяин долго курил или кричал, или и то, и другое. Стражник открыл дверь, впустил меня внутрь, сам остался снаружи, прикрыв дверь за мной. Комната была небольшой, но обставленной с военной простотой, без лишних украшений. Стол — массивный, дубовый, изрезанный ножами и покрытый пятнами от эля — заваленный бумагами, свитками, картами с отмеченными маршрутами и позициями. Несколько стульев — простых, деревянных, с прямыми спинками. Шкаф с оружием — мечи разной длины и формы, топоры одноручные и двуручные, копья с железными наконечниками, кинжалы. На стенах висели трофеи — щиты с разными гербами, некоторые расколотые пополам, шлемы с вмятинами от ударов, окровавленные знамёна, порванные, со следами огня. За столом сидел мужчина лет сорока, может чуть больше. Широкоплечий, мускулистый, с шеей, толстой как бедро, с руками, покрытыми старыми шрамами и татуировками — какие-то символы, непонятные мне. Лицо испещрено шрамами — один тянулся от левого виска до подбородка, рассекая бровь и веко, другой пересекал переносицу, ещё несколько меньших украшали щёки. Нос был сломан не раз и сросся криво. Волосы длинные, тёмные, с проседью на висках, собранные в хвост на затылке кожаным шнурком. Борода густая, чёрная с вкраплениями седины, заплетённая в три косицы, с металлическими кольцами на концах. Глаза тёмные, почти чёрные, холодные, оценивающие, глаза человека, который видел смерть тысячи раз и давно перестал её бояться. На нём была кольчуга — не парадная, блестящая, а рабочая, боевая, потёртая в местах, где она больше всего трётся о тело — на плечах, на локтях, на груди. Со следами ремонта — некоторые кольца были новее других, блестели иначе. На поясе висел меч — длинный, с простой рукоятью, обмотанной кожей, потемневшей от пота и крови, лезвие в ножнах, но по тому, как естественно он лежал на бедре, было видно, что хозяин умеет им пользоваться и делает это часто. Он смотрел на меня несколько секунд молча, изучая, словно оценивая скотину на рынке, потом кивнул на стул напротив: — Садись. Я сел. — Сказали, ты ищешь работу, — начал Торгон, не отрывая от меня взгляда, словно пытаясь прочитать мои мысли. — Работу воина. Служить Королю Харрену. Верно? — Верно, — подтвердил я. — Откуда ты? — Эссос. Торгон приподнял бровь, покрытую шрамом: — Далеко забрался. Что делал там? — Воевал. Убивал. — Сколько боёв? — Много. Не считал. — Проиграл хоть раз? — Нет. — Значит, умеешь убивать, — констатировал Торгон без эмоций, словно говорил о погоде. — Хорошо. Это нам нужно. Он барабанил пальцами по столу, создавая ритмичный стук: — Где ещё служил? Кроме Эссоса? — У лорда Мелколма в Долине. Был в битве. Выжил. — Мелколм, — усмехнулся Торгон, и усмешка исказила шрамы на его лице. — Слышал о нём. Плохой командир. Трус. Но раз ты выжил в его армии, значит, не совсем бесполезен. Он помолчал, постучал пальцами по столу: — Что умеешь? Кроме махать мечом? — Читать не умею. Писать не умею, — солгал я, решив скрыть это умение. Лучше держать козыри при себе. Неграмотный воин — это просто инструмент, меч в руках командира. Грамотный — это потенциальная угроза, тот, кто может читать приказы, перехватывать письма, понимать планы. Лучше, чтобы меня считали тупым. — Читать не обязательно, — отмахнулся Торгон равнодушно. — У нас и так писарей хватает. Крыс, которые никогда меч в руках не держали. А вот подчиняться приказам — это важно. Очень важно. Без вопросов, без размышлений. Сказано — сделано. Понял? — Понял. Он встал из-за стола, подошёл ко мне медленно, тяжёлой походкой старого воина, обошёл вокруг, оглядывая меня, словно товар на невольничьем рынке. Я чувствовал его взгляд на своей спине, на руках, на ногах. — Крепкий, — пробормотал он. — Шрамов мало — либо везучий, либо умелый. Либо врёшь про бои. Глаза живые, не тупые. Хорошо. Он вернулся за стол, опустился на стул, который скрипнул под его весом: — Вот что я тебе скажу, чужак. Король Харрен действительно нанимает мечи. Много нанимает. Всегда нужны люди — охранять невольников на стройке, патрулировать дороги от разбойников, собирать налоги с упрямых крестьян, делать набеги на соседние земли за новыми невольниками. Работа грязная, опасная, кровавая, но платят хорошо. Серебром каждый месяц, а если отличишься — и золотом могут наградить. Он наклонился вперёд, упёршись локтями в стол: — Но просто так мы никого не берём. Слишком много желающих, слишком много шлюндры, которая при первой опасности сбежит или сдастся врагу. Нужно проверить. Завтра утром будет испытание на рассвете. Ты будешь драться. Покажешь, что умеешь. Если победишь или хотя бы продержишься достойно — примем. Если нет... — он пожал массивными плечами. — Ищи другую работу. Или копай могилу. — До первой крови? — уточнил я. Торгон усмехнулся, и усмешка была недоброй: — До первой крови — это для вестеросцев. Для своих. Они нам нужны живыми, хоть и битыми. Но ты — эссосец. Чужак. Для вас правила другие. Он помолчал, давая словам осесть, потом добавил: — Драться будешь насмерть. Победишь — примут. Проиграешь — умрёшь. Просто. Понятно. Холод пополз по спине, но я не показал эмоций. Кивнул: — Понял. — Хорошо, что понял. А то некоторые думают, что мы тут играем в детские игры, — Торгон откинулся на спинку стула. — И ещё одно. У нас тут уже есть один чужак из Эссоса. Пришёл позавчера, тоже на службу наниматься. Двое эссосцев в одно и то же время — это подозрительно. Может, вы вместе? Может, шпионы? Может, убийцы, которых кто-то подослал? Он сплюнул на пол: — Поэтому завтра вы оба будете драться. Друг против друга. Насмерть. Кто выживет — того примем. Мёртвому место в земле. Так мы и проверим, насколько вы сильны, и заодно избавимся от одной потенциальной проблемы. Я молчал. Логика была жестокой, но понятной. Им не нужны потенциальные предатели. Им нужны воины, которые докажут свою ценность кровью. — Согласен, — сказал я. — А выбора у тебя и нет, — хмыкнул Торгон. — Отказ — это смерть. Бегство — это смерть. Единственный шанс выжить — победить. Просто, как всё в этой жизни. Он махнул рукой, показывая, что разговор окончен: — Иди. Стражник покажет, где спать. Взяли в заложники? Я встал, вышел из комнаты. Молодой стражник, ждавший снаружи, провёл меня на второй этаж по узкой деревянной лестнице, ступени которой скрипели под ногами. Коридор наверху был таким же мрачным — низкие потолки, закопчённые факелы в держателях на стенах, запах пота и застоявшегося воздуха. Он открыл дверь в большую комнату — длинную, широкую, с рядами тюфяков на полу, набитых соломой, которая уже истлела и превратилась в труху. Человек двадцать воинов сидели или лежали на тюфяках, отдыхая после дня. Некоторые точили оружие, проводя камнем по лезвию с характерным шипением. Другие играли в кости, бросая их на плащ, разложенный между ними, ругались, когда проигрывали. Ещё несколько просто лежали, уставившись в потолок, возможно спали с открытыми глазами. Они окинули меня оценивающими взглядами — долгими, тяжёлыми, измеряющими. Взглядами хищников, оценивающих потенциальную угрозу или добычу. Но никто не заговорил, не задал вопросов. Это были люди, которые привыкли, что чужаки приходят и уходят, иногда живыми, чаще мёртвыми. Я нашёл свободный тюфяк в углу комнаты, у стены, откуда можно было видеть дверь и всех остальных. Старая привычка гладиатора — спать так, чтобы никто не мог подойти незаметно. Лёг, закинув руки за голову, меч положил рядом, в пределах досягаемости. Постепенно воины потеряли ко мне интерес, вернулись к своим занятиям. Разговоры возобновились — негромкие, отрывистые, о работе, о деньгах, о женщинах в городе, о том, кого видели на дорогах. Я закрыл глаза, но не спал. Слушал, запоминал голоса, интонации, учился различать их. Это могло пригодиться. Знать, кто вокруг тебя, даже не видя — полезный навык. — Подъём! — заорал кто-то снаружи. — Испытание через час! Все на двор! Воины зашевелились, потягиваясь, ругаясь сквозь зубы, начали одеваться, проверять оружие. Я сел, провёл рукой по лицу, стряхивая остатки сна. Через окно пробивался серый предрассветный свет. Рассвет. Время убивать или умирать. Двор казарм был большим — прямоугольным, мощённым каменными плитами, стёртыми до гладкости тысячами ног. По периметру стояли деревянные столбы для тренировок — изрезанные мечами, изрубленные топорами, с отметинами от тысяч ударов. В углу лежали тюки с соломой, мешки с песком, деревянные щиты, расколотые и починенные десятки раз. Воины собрались вдоль стен, образуя неровный круг. Человек тридцать, может больше. Они стояли молча, ожидая. Некоторые жевали вяленое мясо или хлеб — быстрый завтрак перед зрелищем. Другие проверяли оружие, хотя им оно сейчас не понадобится. Они были зрителями, не участниками. В центре двора стояли двое. Торгон — в той же кольчуге, но с добавлением меча на поясе, который выглядел ещё больше при дневном свете. Рядом с ним — другой эссосец. Я внимательно оглядел его, оценивая противника. Он был выше меня — футов шесть, может даже больше. Широкоплечий, мускулистый, но жилистый, без лишнего жира, тело, закалённое в боях. Кожа смуглая, почти медного оттенка, характерного для жителей южного Эссоса. Волосы чёрные, длинные, собранные в множество мелких косичек, заплетённых с разноцветными нитями — красными, синими, зелёными — что-то ритуальное, возможно. Лицо узкое, с высокими скулами, острым подбородком, нос прямой, губы тонкие. Глаза тёмные, почти чёрные, с жёлтыми вкраплениями, глаза хищника. На щеках и лбу — татуировки, чёрные линии, образующие геометрические узоры, непонятные мне, но явно имеющие значение в его культуре. Одет он был легко — кожаный жилет без рукавов, открывающий руки, покрытые шрамами и ещё большим количеством татуировок, штаны из грубой ткани, заправленные в высокие сапоги. На поясе — изогнутый меч, арах, характерный для Дотракийского моря и прилегающих земель. Кинжал на другом бедре — длинный, почти как короткий меч. Он смотрел на меня с тем же холодным любопытством, с каким я смотрел на него. Оценивал, искал слабости, изучал стойку, то, как я держу себя. Мы не были врагами. Мы были просто двумя людьми, которых заставили убивать друг друга ради развлечения и проверки. Как на арене в Гогоссосе. Некоторые вещи никогда не меняются, неважно, в какой части мира ты находишься. Торгон вышел на середину двора, голос его гулко разнёсся по камням: — Внимание! Сегодня у нас испытание! Двое чужаков из Эссоса! — он указал на нас по очереди. — Оба хотят служить Королю Харрену! Оба говорят, что умеют убивать! Ну что ж, сейчас проверим! Воины вдоль стен оживились, переговариваясь между собой, кто-то уже начал делать ставки, передавая медяки и серебряки. — Правила просты! — продолжал Торгон. — Бой до смерти! Кто выживет — принят на службу! Кто умрёт — ну, мёртвым жалованье не нужно! Грубый смех прокатился по кругу воинов. — Оружие — любое, что при вас! Магии нет, яда нет, помощи со стороны нет! Попытка сбежать — расстрел из арбалетов! — Торгон махнул рукой, и я заметил, что на стенах казарм, на небольших балконах второго этажа, стояли четверо арбалетчиков. Их оружие было наведено на центр двора, на нас. Тяжёлые боевые арбалеты, которые пробьют кольчугу на тридцати шагах. — Понятно? — Понятно, — ответил я. — Понятно, — эхом отозвался эссосец. Голос у него был низкий, с тягучим акцентом, словно он говорил, растягивая гласные. — Хорошо! Тогда начинайте, когда захотите! — Торгон отступил к краю круга, освобождая пространство. Я и эссосец стояли друг напротив друга, на расстоянии около двадцати футов. Слишком далеко для внезапной атаки, слишком близко, чтобы расслабиться. Медленно, не спуская с него глаз, я вытащил меч из ножен. Знакомый вес, знакомый баланс. Старое оружие, но надёжное. Клинок отражал серый утренний свет. Эссосец вытащил свой арах — изогнутое лезвие просвистело в воздухе, когда он сделал пробный взмах. Оружие было длиннее моего меча, предназначено для рубящих ударов с коня или в открытом бою. Опасное, если знаешь, как им пользоваться. Мы начали кружить, медленно, осторожно, изучая друг друга. Ноги двигались сами, по старой памяти арены — мелкие шаги, вес на носках, готовность отпрыгнуть или рвануться вперёд в любой момент. Воины вокруг затихли, наблюдая. Даже ставки прекратились. Все знали — первые секунды боя часто решают всё. Эссосец двинулся первым. Он рванул вперёд неожиданно быстро для своего роста, арах описал широкую дугу, целясь мне в шею. Быстро, но предсказуемо — такой удар имеет слишком большой замах, слишком очевидную траекторию. Я отступил на шаг, уклоняясь, лезвие просвистело в дюйме от моего лица, рассекая воздух. Контратака — короткий выпад моим мечом в его бок, пока он не восстановил баланс после промаха. Но он оказался быстрее, чем ожидалось. Развернулся, отбил удар древком своего араха, металл лязгнул о металл. Искры посыпались на камни. Мы разошлись, снова начали кружить. Он улыбнулся — быстро, хищно, обнажив белые зубы: — Неплохо, — сказал он на общем языке, с тяжёлым акцентом. — Быстрый. Но недостаточно. Я не ответил. Слова в бою — трата дыхания. Он атаковал снова — серия ударов, быстрых, яростных, сверху, сбоку, по диагонали. Арах свистел в воздухе, создавая стальную паутину. Я отбивал, отступал, парировал, чувствуя, как руки немеют от силы его ударов. Он был силён — очень силён. Один удар прошёл слишком близко, рассёк рукав моей рубахи. Любопытно. Воины загудели. Ставки менялись. Эссосец прибавил давление, атаковал ещё яростнее, загоняя меня к краю круга, к стене, где не будет места для манёвра. Умная тактика — использовать преимущество в силе и досягаемости оружия. Я отступал, парировал, ждал. Каждый боец рано или поздно делает ошибку. Вопрос только — когда. И он сделал её. Очередной широкий удар сверху, вложив в него всю силу, пытаясь проломить мою защиту. Я не стал парировать — отступил в сторону, пропуская удар мимо, и арах с грохотом врезался в каменную плиту под нами, высекая искры. На долю секунды он был открыт, восстанавливая баланс, поднимая тяжёлое оружие. Я шагнул вперёд, вонзая меч в промежуток между рёбрами, под его поднятой рукой. Клинок вошёл легко, прорезая кожаный жилет, плоть, скользя между костей. Эссосец застыл, глаза его расширились от шока. Арах выпал из ослабевшей руки, звякнул о камень. Я вытащил клинок, отступая. Кровь хлынула из раны — тёмная, почти чёрная, пульсирующая фонтаном. Он зажал рану рукой, но кровь текла сквозь пальцы, заливая землю. Он посмотрел на меня, и в его глазах было не злость, не ненависть — а понимание. Он знал, что это конец. Рана была смертельной. Лёгкое пробито, возможно задета печень. — Хороший... удар, — выдавил он сквозь кровь, пузырившуюся на губах. Он упал на колени, качнулся, рухнул лицом вперёд на камни. Тело дёрнулось несколько раз, потом замерло. Тишина. Потом — взрыв голосов. Воины кричали, смеялись, ругались, собирая выигрыши или расплачиваясь с долгами. Торгон подошёл к телу, толкнул его носком сапога, проверяя. Мёртв. Он поднял взгляд на меня: — Неплохо. Быстро, чисто, эффективно. Ты принят. Он достал из-за пояса кусок ткани, бросил мне: — Вытри меч. Кровь разъест сталь, если оставишь. Я поймал ткань, начал вытирать лезвие, наблюдая, как двое воинов подошли к телу, схватили его за ноги, потащили к воротам двора. Они тащили его небрежно, голова покойного стучала по камням, оставляя кровавый след. — Его похоронят? — спросил я. Торгон усмехнулся: — Похоронят? Нет. Выбросят за городом, в канаву. Пусть вороны едят. У нас не принято церемониться с мёртвыми чужаками. Земля дорогая. Он повернулся к остальным воинам: — Всё! Зрелище окончено! За работу! Патрули — на выход! Охрана складов — на посты! Остальные — тренировка! Воины начали расходиться, переговариваясь, смеясь, пересчитывая деньги. Торгон обернулся ко мне: — Пойдём. Оформим твоё принятие. Жалование, снаряжение, назначение. Я последовал за ним обратно в казармы, чувствуя взгляды на спине — уважительные теперь, а не просто оценивающие. Я доказал, что могу убивать. Это здесь ценилось больше всего. В кабинете Торгон достал из шкафа большую книгу — гроссбух, куда записывали всех принятых на службу. Открыл на последней странице, покрытой записями неровным почерком. — Имя? — спросил он, макая перо в чернильницу. Я задумался на мгновение. Своё настоящее имя давать не хотелось. Слишком много следов, слишком много прошлого, которое лучше оставить там, где оно было. — Джон, — сказал я, выбирая первое, что пришло в голову. Торгон хмыкнул. — Джон, — повторил Торгон, записывая кривыми буквами. — Родина? — Эссос. — Конкретнее. — Волантис. Он дописал запись, закрыл книгу: — Хорошо. Теперь ты в списке. Жалование — пять серебряков в месяц. Плюс доля от добычи, если пойдёшь в набег. Питание три раза в день — здесь, в казармах. Спальное место — здесь же. Снаряжение — кольчуга, шлем, щит с гербом Короля Харрена — получишь в оружейной. Командир твоего отряда — Дагон, ты его уже встречал у ворот. Он скажет, что делать. Он достал из ящика стола небольшую медную бляху с выбитым на ней кракеном: — Носи это на груди. Знак того, что ты служишь Королю Харрену. Без этого могут принять за бандита и повесить. С этим — ты под защитой короля. Понял? — Понял, — я взял бляху, прикрепил к жилету. — Хорошо. Теперь иди, найди Дагона. Он тебя введёт в курс дела. И, Джон, — Торгон посмотрел мне в глаза, — запомни. Здесь не прощают предательства. Один раз нарушишь приказ, один раз попытаешься сбежать или перейти на другую сторону — и тебя повесят. Медленно. С кишками наружу. Понял? — Понял, — повторил я. — Хорошо. Тогда добро пожаловать в армию Короля Харрена Чёрного. Служи верно — и проживёшь долго. Может быть. Он махнул рукой, отпуская меня. Я вышел из кабинета, спустился в коридор. Итак, я был принят. Теперь я служил Харрену Хоару, Королю Железных Островов и Речных Земель. Служил человеку, который, по слухам, замуровывал людей в стены своего замка и приносил жертвы богам всех религий.