Серебро или сталь

Дорога к Малым Дубам петляла меж холмов, словно змея, ищущая убежище от летнего зноя. Пыль поднималась от копыт лошадей и застывала в неподвижном воздухе, оседая на плащах и лицах воинов. Я шёл в арьергарде, там, где положено новобранцам. Слева от дороги земля уходила вниз, к соляным равнинам, где белые пятна выпарок блестели под солнцем, словно чешуя дохлой рыбы. Справа вздымались предгорья — сначала пологие, поросшие редким кустарником, затем всё круче и суровее, пока не превращались в настоящие горы, чьи вершины терялись в дымке. Отряд Дагона насчитывал два десятка человек. Большинство были железнорожденными — жилистые, с выветренными лицами и глазами цвета зимнего моря. Они ехали молча, лишь изредка перекидываясь короткими фразами на своём грубом наречии. Я различал среди них тех, кто плавал на длинных ладьях — по особой походке, по тому, как они держались в седле, словно всё ещё чувствовали под собой качку палубы вместо конского крупа. Дагон возглавлял колонну на вороном жеребце, чей хвост был заплетён на манер моряцкой снасти. Капитан был невысок, но широк в плечах, и когда он оборачивался, чтобы бросить приказ, шрам через всё лицо натягивался, делая его ухмылку ещё более хищной. Малые Дубы появились перед нами, когда солнце начало клониться к западу. Деревня лепилась к склону холма, где росла роща низкорослых дубов — корявых, искривлённых ветром деревьев, что цеплялись корнями за каменистую почву. Домов было не более двух десятков, большинство из них — жалкие мазанки с соломенными крышами, почерневшими от времени и дождей. Лишь несколько строений могли похвастаться деревянными стенами, да и те были сложены из такого ветхого материала, что казались готовыми рассыпаться от первого же порыва ветра. Тропа, ведущая в деревню, была не шире телеги. Камни на ней отполированы поколениями ног — и босых, и обутых в грубые башмаки. По обочинам росли колючие кусты и чахлая трава, пожелтевшая даже в начале лета. Воздух был суше, чем в Солеварнях — мы поднялись достаточно высоко, и дыхание предгорий чувствовалось в каждом вздохе. Пахло нагретым камнем, пылью и чем-то ещё — запахом, который я не мог определить сразу, но позже понял: это был запах страха. Старый, въевшийся в эти земли страх перед теми, кто приходит с требованиями. Въезжая в деревню, я сразу заметил, что улицы пусты. Ни детских голосов, ни лая собак, ни кудахтанья кур. Двери домов были закрыты, ставни задвинуты, хотя день ещё не кончился. Только дым из одной трубы — самого большого дома в центре — говорил о том, что здесь ещё кто-то живёт. Наш отряд остановился у колодца, что стоял на небольшой площади. Колодец был древний, сложенный из потемневшего камня, а сруб над ним накренился так, что казалось, ещё немного — и он рухнет. Дагон спешился и передал поводья одному из своих людей. Он огляделся, прищурившись от солнца, и плюнул. — Позовите старосту, — бросил он, и его голос, хотя и негромкий, разнёсся в мёртвой тишине деревни, словно удар молота по наковальне. Один из воинов — тощий детина с косичкой, украшенной медными кольцами — подошёл к главному дому и ударил кулаком в дверь. Удар был таким сильным, что створка дрожала в петлях. Ответа не последовало. Железнорождённый ударил ещё раз, затем толкнул дверь плечом. Она поддалась со скрипом. — Выходи, пока по-хорошему зовут! — рявкнул он в темноту дома. Прошло несколько долгих мгновений, прежде чем из дома вышел человек. Это был мужчина лет пятидесяти, с седой бородой и спиной, согнутой годами труда. Одет он был в грубую холщовую рубаху и штаны, латанные в нескольких местах. Руки его дрожали — не от старости, а от того чувства, что охватывает человека, когда он знает, что пришли за ним, а бежать некуда. — Господин, — начал он, и голос его был хриплым, будто он давно не говорил. — Чем могу служить? Дагон подошёл ближе, и я увидел, как старик невольно отступил на шаг. — Мерин, — сказал Дагон, словно пробуя это имя на вкус. — Хорошо. Значит, ты помнишь, о чём мы договаривались. Лето пришло. Прошло больше двух недель с начала. Я пришёл за тем, что причитается Харренхоллу. Два мужика. Крепких. Лицо старосты побелело. Он сглотнул, и кадык дёрнулся на его тощей шее. — Господин... Господин Дагон, — начал он, и слова давались ему с трудом. — Я помню. Но... прошлых-то вы не вернули. Троих не вернули. Где они? Повисла тишина. Я видел, как сжались челюсти у Дагона. Остальные воины переглянулись — некоторые с усмешкой, некоторые с безразличием, а один даже зевнул, прикрыв рот тыльной стороной ладони. — Я их отпустил, — сказал наконец Дагон, и голос его стал тише, но от этого не менее опасным. — Они закончили свою работу и ушли. Не моя вина, если они не нашли дорогу домой. — Их погубили, — выдохнул староста, и в этих словах была такая боль, что даже я, новобранец, почувствовал укол в груди. — В Харренхолле их погубили. Я слышал. Люди говорят. Камни падают там каждый день, люди гибнут десятками. Своих вы не жалеете, а чужих и подавно. Дагон шагнул вперёд, и староста снова отступил, но спиной уперся в стену своего дома. — Слухи, — протянул капитан. — Бабьи сплетни. Стройка большая, работы много. Король Харрен строит величайший замок, что видел мир. Конечно, бывают несчастные случаи. Но твои мужики живы, староста. Просто решили, что где-то ещё жить лучше. Может, в Простор подались. Или вообще за Трезубец ушли. — Нет, — замотал головой Мерин, и слёзы выступили у него на глазах. — Нет, они бы вернулись. У двоих семьи здесь, дети малые. Они бы вернулись. — А может, нашли себе новых жён, — усмехнулся один из воинов, и несколько других хмыкнули в ответ. — Господин, — староста сложил руки, словно в молитве. — Нам самим люди нужны. Лето пришло, пахать надо. Если ещё двоих заберёте, не справимся. Земля без рук останется. — Не моя забота, — отрезал Дагон. — У короля Харрена свои нужды. И они важнее твоей пашни. Два мужика. Сейчас же. Староста открыл рот, чтобы что-то сказать, но потом посмотрел на окружавших его железнорождённых — на их руки, лежащие на рукоятях мечей, на их лица, лишённые всякого сочувствия — и понял, что слова бесполезны. Он медленно кивнул. — Я... я соберу их, — пробормотал он и пошёл прочь от своего дома, в глубь деревни. Но пока мы ждали, я осматривался вокруг, и что-то в этой деревне показалось мне неправильным. Слишком тихо. Слишком пусто. Даже для маленького поселения в предгорьях. Я прошёлся вдоль улицы, заглядывая в щели между ставнями. В одном доме увидел пустоту — ни мебели, ни утвари. В другом — опрокинутый стол и разбитый глиняный кувшин. Словно люди собрались и ушли в спешке. Или собирались уходить. — Капитан! — вдруг раздался резкий крик. Я обернулся. Это кричал один из лучников, стоявший на краю деревни. Он указывал рукой на восток, туда, где склон холма переходил в более пологую местность, а дальше виднелась дорога, ведущая к Фитилям — через которую я пришёл в Речные Земли из Долины. Все разом повернули головы. Вдалеке, на расстоянии примерно полумили, я увидел людей. Они бежали. Не просто шли быстрым шагом — именно бежали, спотыкаясь, падая, поднимаясь снова. Мужчины, женщины, даже дети. Целая толпа, человек тридцать, а может, больше. Они удирали от деревни, словно от чумы. Лицо Дагона потемнело. Он посмотрел на старосту, который замер посреди улицы, и понимание мелькнуло в глазах капитана. — Предупредил их, старая крыса, — процедил он сквозь зубы. — Думал, они успеют сбежать, пока мы с тобой разговариваем. — Нет, я... — начал староста, но Дагон уже не слушал. — Серебряк за каждого пойманного! — рявкнул капитан, и голос его прокатился эхом по предгорьям. — Живым! Кто больше поймает, тот больше получит! Не нужно было повторять дважды. Те, у кого были лошади — а это почти половина отряда — вскочили в сёдла и рванули вперёд. Остальные, включая меня, побежали следом. Все побежали и я побежал. Нельзя выбиваться из коллектива. Я бежал изо всех сил, перепрыгивая через камни и кусты, чувствуя, как горячий воздух обжигает лёгкие. Впереди конница уже нагоняла беглецов. Крестьяне поняли, что их догоняют, и начали разбегаться в стороны. Кто-то бросился влево, к более густым зарослям кустарника у подножия скалы. Кто-то вправо, где местность была более ровной, но не было укрытий. Некоторые просто продолжали бежать прямо, надеясь, что успеют дойти до Фитилей. Глупая надежда. Первым упал мужчина лет сорока. Всадник настиг его, перегнулся в седле и ударил древком копья по ногам. Крестьянин рухнул лицом в пыль, и, пока он пытался подняться, железнорождённый спрыгнул с лошади и скрутил ему руки за спиной. Дальше я видел, как молодая женщина с ребёнком на руках пыталась спрятаться за валуном, но лошадь обогнула камень, и всадник сгреб её за волосы, заставив остановиться. Ребёнок кричал, а женщина умоляла, но её подняли на ноги и потащили обратно. Я бежал за молодым парнем — почти моего возраста, может, на год старше. Он был быстр, жилист, и ноги его мелькали так, что я едва поспевал. Мы мчались вдоль каменистой тропы, огибающей холм. Я слышал его тяжёлое дыхание, видел, как мокрая от пота рубаха прилипла к спине. Он обернулся, увидел меня, и в его глазах был такой ужас, что я на мгновение замедлился. Парень споткнулся о камень и упал. Я настиг его, схватил за плечо, но он вырвался с такой яростной силой, что я едва удержался на ногах. Он ударил меня кулаком в грудь — слабо, без техники, но с отчаянием обречённого. Я попытался повалить его на землю, но тут я услышал цокот копыт. Обернулся — всадник уже рядом. Железнорождённый на гнедой кобыле нагнал нас, его кнут свистнул в воздухе и обвился вокруг шеи беглеца. Парень захрипел, схватился за верёвку, но всадник дёрнул, и он рухнул на колени. — Твой? — спросил всадник меня, усмехнувшись. — Я его почти поймал, — выдохнул я. — Почти не считается, чужак, — рассмеялся железнорождённый и начал тащить парня обратно к деревне, как собаку на поводке. Лошадь не обгонишь. Пешему в этой гонке делать нечего. Всадники загоняют добычу как волки оленя, а мы, пешие, можем лишь подбирать тех, кто случайно споткнётся рядом. И то если повезёт. Я побрёл обратно к деревне. Другие пешие воины тоже возвращались с пустыми руками, бросая злобные взгляды на конных, которые гнали перед собой связанных крестьян. Всего поймали человек двенадцать — в основном женщин, стариков и детей. Молодые мужчины успели разбежаться в разные стороны, спрятались в расщелинах скал или добрались до более густых зарослей, где конь не пройдёт. Пленников согнали на площадь у колодца. Они стояли, понурив головы, связанные верёвками. Некоторые плакали. Одна старуха что-то бормотала — то ли молитву, то ли проклятье. Маленькая девочка цеплялась за юбку матери, и глаза её были огромными от страха. Дагон подошёл к старосте. Мерин всё ещё стоял там, где его оставили, и лицо его было серым, словно пепел. — Думал, перехитришь меня? — спросил Дагон тихо. Слишком тихо. — Я... — староста облизнул пересохшие губы. — Я только хотел... — Хотел спасти своих людей, — закончил за него Дагон. — Благородно. Глупо, но благородно. Он обернулся к пленникам, оглядел их, словно оценивал скот на рынке. — Но видишь ли, староста, я пришёл за двумя мужиками. И я их получу. А за то, что ты заставил нас устроить погоню... — он повернулся обратно к Мерину, и улыбка на его лице была страшнее любого оскала. — За это придётся заплатить. — Господин, прошу... — старик упал на колени. — Делайте со мной что хотите, но людей отпустите. Они ни в чём не виноваты. — Во всём виноваты, — возразил Дагон. — Побежали же. Значит, не хотят служить королю Харрену. Значит, предатели. Он кивнул двум своим людям. Те подошли, схватили старосту под руки и потащили к колодцу. Мерин не сопротивлялся. Может, понимал, что бесполезно. А может, просто устал. Железнорождённые развернули старосту лицом к срубу колодца. Один из них взял верёвку — ту самую, что использовали для ведра — и обвязал её вокруг запястий Мерина. Потом перекинул через перекладину сруба. Второй воин взялся за другой конец верёвки. — Утонувший Бог прими жертву нашу. Прими подношение наше. Мы служим тебе..., — произнёс Дагон, и голос его звучал почти торжественно. — То, что мертво, умереть не может. Но восстанет вновь, сильнее и суровее. — То, что мертво, умереть не может. — повторили все. Он кивнул. Верёвка натянулась. Старосту подняли над срубом колодца так, что ноги его болтались в воздухе. Затем опустили вниз. Вниз, в темноту колодца, в холодную воду. Я слышал всплеск. Потом — тишину. Только ветер шелестел в дубовых ветвях, да тяжёлое дыхание людей, державших верёвку. Потом старосту вытащили обратно. Вода лилась с его одежды, волос, бороды. Он задыхался, кашлял, извергая воду. Его лицо было багровым, глаза выкатились из орбит. Он открывал рот, пытаясь вдохнуть, но в лёгких была ещё вода, и он хрипел, как рыба, выброшенная на берег. — То, что мертво, умереть не может, — повторил Дагон. И снова кивнул. — То, что мертво, умереть не может. — все вновь повторили. Мерина снова опустили в колодец. Снова был всплеск. Снова тишина. На этот раз его держали дольше. Но его всё же вытащили. На этот раз он даже не кашлял. Просто висел на верёвке, и вода текла из его рта, носа. Глаза были закрыты. — Восстанет вновь, — продолжал Дагон, читая молитву. Третий раз. Последний раз. Когда старосту подняли, он был мёртв. Это было очевидно. Голова безвольно свисала на грудь, руки не двигались, кожа приобрела синеватый оттенок. Вода продолжала капать с его тела, образуя лужу на камнях площади. Железнорождённые развязали верёвку и уронили тело на землю. Оно упало тяжело, неживо, как мешок с зерном. Дагон повернулся к пленникам. Некоторые из них плакали. Другие смотрели на труп старосты с таким выражением, словно видели конец света. — Выберите двоих, — приказал Дагон своим людям. — Самых крепких мужиков. Остальных отпустить. Воины прошлись меж пленников, оценивающе разглядывая их. Остановились на двух молодых мужчинах — обоим было не больше двадцати пяти. Один был широк в плечах, с густой каштановой бородой и мозолистыми руками пахаря. Второй — повыше, с тёмными волосами и изломанным носом, словно когда-то подрался и нос неправильно сросся. Их отделили от остальных. Связали руки крепче. Остальных развязали и прогнали прочь. Они разбежались, не оглядываясь, словно боялись, что Дагон передумает. Я посмотрел на лица двух оставшихся. Широкоплечий смотрел в землю, челюсти его были сжаты так крепко, что желваки ходили под кожей. Он не плакал, не молил о пощаде — просто стоял, как статуя, и в глазах его была такая пустота, будто душа уже покинула тело, оставив лишь оболочку. Второй, с изломанным носом, напротив, не мог стоять спокойно. Он дёргался, оглядывался по сторонам, дышал часто и прерывисто. Губы его шевелились — то ли молитва, то ли он считал последние мгновения свободы. На скуле у него была родинка, и почему-то именно эта деталь — маленькая, незначительная — врезалась мне в память. Родинка на скуле человека, которого тащат на смерть. Мы двинулись в обратный путь. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в кроваво-красные тона. Дорога обратно в Солеварни заняла несколько часов. Мы ехали молча. Только стук копыт да позвякивание упряжи нарушали тишину. Пленников вели пешими, привязав верёвками к сёдлам всадников. Они спотыкались на камнях, падали, их поднимали и волокли дальше. Когда мы вернулись в Солеварни, уже стемнело. Пленников отвели в загон. Всадникам, которые ловили беглецов, выдали обещанные серебряки. Я не получил ничего.