Серебро или сталь

Харренхолл был огромен. Гораздо больше, чем я ожидал увидеть у недостроенного замка. Это был настоящий город — десятки тысяч жителей, может быть, даже больше. Дома тянулись во все стороны от замка, образуя хаотичную паутину улиц и переулков, словно корни гигантского дерева расползлись по земле. Похоже, что половина населения строила замок, вгрызаясь в камень и возводя чёрные башни, а другая половина обеспечивала этих же строителей всем необходимым — едой, одеждой, инструментами, развлечениями. Город существовал ради замка, и замок пожирал город, превращая людей в муравьёв, снующих у подножия каменного колосса. Город кипел жизнью, шумной и грубой. Множество рыцарей и наёмников разъезжали то тут, то там — на лошадях, в доспехах, с оружием на поясах, с гербами на щитах и плащах, развевающихся на ветру. Торговцы кричали до хрипоты, расхваливая товар — сушёную рыбу, мешки с зерном, глиняные горшки, ножи и топоры. Кузницы грохотали молотами с утра до ночи, выбрасывая в воздух снопы искр и клубы дыма. Пекарни источали запах свежего хлеба, дразнящий и тёплый, смешанный с дымом от очагов и запахом подгоревшей корки. Таверны были переполнены — пьяные голоса, смех, драки на улицах, где мужчины выясняли отношения кулаками и ножами, пока друзья подбадривали их криками. На окраине города виднелось ристалище — огромная арена, окружённая деревянными трибунами, отполированными тысячами задниц. Даже издалека было слышно ликование толпы, звон металла о металл, крики глашатаев, объявляющих имена бойцов. Похоже, там проходил турнир или показательные бои — развлечение для рыцарей и богачей, способ показать своё умение, заработать славу или просто сломать кому-нибудь рёбра копьём, пока зрители пьют вино и делают ставки. Тренировочное поле располагалось неподалёку от ристалища — обширное пространство, утоптанное тысячами ног до состояния каменной плиты, где молодые бойцы с рассвета до заката отрабатывали удары. Десятки соломенных чучел стояли рядами, пронзённые копьями, изрубленные мечами, с торчащими из боков обломками древков. Новички в кожаных доспехах, потные и запыхавшиеся, с красными от натёртостей руками, снова и снова атаковали мишени под руководством суровых инструкторов, которые орали на них, как на глухих. Кони топтались в загонах рядом, ржали, нетерпеливо дожидаясь своих всадников, мотая головами и бья копытами в землю. Воздух был пропитан запахом пота, конского навоза и старой кожи, прокопчённой солнцем и дождём. Некоторые бойцы тренировались верхом — разгонялись, пригибаясь к шеям лошадей, целясь копьём в кольцо, подвешенное на цепи, или в чучело, одетое в старые доспехи, с вмятинами и дырами от прошлых ударов. Промах означал насмешки товарищей — свист, улюлюканье, оскорбления. Попадание — одобрительные крики, удары по плечам, ухмылки. Несколько раз я видел, как копья ломались о чучела, щепки летели во все стороны, а всадники падали с лошадей, кубарем катясь по земле, вызывая взрывы смеха и язвительные комментарии о том, что их матери спали не с теми мужчинами. Гербы и знамёна были повсюду, развевались на ветру, образуя пёструю мозаику цветов и символов. Герб Харрена Хоара, самый частый, висел почти на каждом здании, напоминая, кто здесь истинный хозяин, кто держит власть железной рукой. Но были и другие — красные башни, серебряная форель на синем с красными полосами, лиловые виноградные грозди, чёрная летучая мышь. Множество домов, больших и малых, собрались здесь, чтобы служить Королю Харрену или, по крайней мере, не вызывать его гнев. Здесь никто не хотел оказаться на плохой стороне человека, строящего такой замок. Выехав из деревни на рассвете, когда туман ещё стелился по земле белыми лентами, мы лишь к вечеру достигли самого замка. Дорога была долгой, хотя расстояние казалось небольшим. Но чем ближе мы подходили, тем яснее становилось — Харренхолл не просто огромен. Он чудовищен. Он подавляет самим своим существованием, как гора, внезапно выросшая посреди равнины. Расположенный на искусственном холме, насыпанном из земли и камней за годы труда тысяч рабочих, замок возвышался, словно гигант, проснувшийся от сна и решивший остаться стоять. Холм был высотой футов в пятьдесят, может больше, его склоны укреплены грубо обтёсанным камнем, чтобы не осыпались под собственной тяжестью. На вершине холма поднимались стены — чёрные, массивные, толщиной в несколько ярдов, способные выдержать удар любого осадного орудия. Башни возвышались над стенами, устремляясь в небо, словно пытаясь достать до облаков. Пять главных башен — каждая названная, каждая со своей историей, хотя многие истории ещё не были написаны. Они были настолько высоки, что с их вершин, наверное, можно было увидеть всё озеро целиком, все земли вокруг на десятки миль. Между башнями тянулись куртины — участки стен, соединяющие башни в единую оборонительную линию, непроходимую и мрачную. На стенах стояли меньшие башни — круглые, квадратные, с бойницами и машикулями, — откуда лучники могли обстреливать нападающих, лить на них кипящую смолу или просто сбрасывать камни. Но многие из этих башен были ещё недостроенными, зияли пустыми проёмами вместо окон, а на недоделанных зубцах каркали вороны, словно уже знали, что этому месту суждено стать гнездом смерти. Судя по темпам строительства и объёму оставшейся работы, его строить ещё много лет. Пять? Десять? Может быть, больше. Это был проект не на одно поколение, это была мечта одного человека, воплощённая руками тысяч. Стройка кипела, как муравейник, которому наступили на крышу. Тысячи людей работали одновременно, создавая симфонию звуков — скрежет, грохот, крики, стоны, топот ног. Одни таскали камни — огромные блоки, весом в несколько сотен фунтов, которые тащили на верёвках, на салазках, на повозках, запряжённых волами. Верёвки впивались в плечи, оставляя кровавые следы, но останавливаться было нельзя — надсмотрщики не дремали. Другие замешивали раствор в огромных чанах, добавляя воду, известь, песок, размешивая деревянными вёслами до однородной массы. Третьи клали камни, выравнивая их, подгоняя друг к другу с точностью ювелира, потому что одна ошибка могла обрушить целую секцию стены. Четвёртые работали на лесах, карабкались по верёвочным лестницам, рискуя жизнью на высоте, где один неверный шаг означал падение и смерть. Охрана была повсюду, как тени Харрена. Воины Харрена патрулировали периметр, стояли у входов, наблюдали за рабочими холодными глазами. Их кольчуги блестели в лучах заходящего солнца, копья стояли ровными рядами, как лес из стали. Арбалетчики на недостроенных стенах следили за окрестностями, их пальцы всегда были на спусковых механизмах, готовые выпустить болт в любого, кто посмеет поднять бунт. Погода была ясной, но душной, воздух казался густым и тяжёлым, словно перед грозой. Солнце садилось на западе, окрашивая небо в кровавые оттенки — красный, оранжевый, багровый, словно кто-то пролил вино на небесный свод. Тени от башен тянулись через весь город, длинные, тёмные, словно пальцы мертвеца, тянущиеся к озеру, пытаясь дотянуться до воды. Божье Око — огромное озеро, простиравшееся на многие мили, самое большое озеро Вестероса — блестело вдали, как зеркало, отражая закат. Вдоль берега располагались верфи, где строились и ремонтировались корабли, где звучали удары топоров и пилы визжали, вгрызаясь в дерево. Ладьи железнорождённых стояли у причалов или качались на воде — длинные, узкие, с высокими носами и кормами, украшенными резьбой в виде драконов, кракенов, морских змей. Эти ладьи патрулировали озеро, следили за рыбаками, перевозили грузы, иногда совершали набеги на противоположный берег, возвращаясь с добычей и пленниками. Когда мы провели колонну пленников через город, я ожидал увидеть ад. Скованных людей, избитых, замученных, с выбитыми зубами и сломанными пальцами. Надсмотрщиков с плетями, бьющих до крови, до потери сознания. Колодки, виселицы, развешенные кишки для острастки, чтобы каждый знал — здесь правит страх. Но такого не было. Рабочие выглядели усталыми, грязными, с мозолями на руках и спинами, согнутыми от тяжести, но не измученными до смерти. Никто никого плетью не бил на моих глазах. Не было цепей, кроме тех, что использовали для подъёма камней на леса. Не было развешенных кишков или отрубленных голов на кольях, торчащих вдоль дороги. По крайней мере, я этого по пути не увидел. Может быть, такое было, но спрятано в тени, в местах, куда чужакам вход закрыт. Может быть, Харрен был умнее, чем я думал. Мёртвый раб не работает. Полумёртвый работает плохо, медленно, постоянно спотыкается и падает. Но сытый, пусть и уставший, будет трудиться годами, не бунтуя, не пытаясь сбежать, потому что здесь хотя бы кормят и не убивают просто так. Или, может быть, ужасы были спрятаны глубже, в подземельях замка, в тёмных коридорах, куда меня пока не пускали, где можно делать всё, что угодно, и никто не услышит криков. Мы проехали мимо ристалища как раз когда там разгорался бой. Ликующая толпа ревела, подбадривая фаворита, выкрикивая его имя, размахивая руками. Звон металла о металл доносился даже сюда — лязг мечей, удары щитов, хруст копий о доспехи. Глашатай кричал что-то о храбрости и чести, о доблести и славе, его голос эхом отражался от домов города, донося слова до самых дальних углов. Люди сновали туда-сюда, как мухи на падали, бесцельно и бесконечно. Толпы, бесконечные толпы, которые, казалось, никогда не иссякнут. Рабочие в грязных туниках и штанах, перепачканных раствором и землёй, с мешками на плечах. Торговцы в более чистой одежде, но тоже видавшей виды, с заплатами на локтях и дырами на коленях. Воины в кольчугах и кожаных доспехах, с мечами на поясах, с настороженными взглядами. Женщины с корзинами, полными еды или белья, с усталыми лицами и натруженными руками. Дети, бегающие между взрослых, играющие в войну деревянными мечами, крича и смеясь, не понимая, что настоящая война не игра. Запах был невыносимым — смесь пота, навоза, дыма, гниющих отбросов, которые валялись в канавах вдоль улиц, покрытых мухами. Моча и фекалии стекали по сточным канавам, создавая отвратительное зловоние, от которого хотелось зажать нос и не дышать. Но люди, казалось, не замечали — привыкли, адаптировались, перестали ощущать то, что меня чуть не заставило вырвать. Одежда у людей была разной, но везде видна была иерархия. У богатых — чистая, из хорошей ткани, шерсти или даже шёлка, иногда даже с украшениями — вышивкой, пуговицами из кости или металла. У бедных — рваная, заплатанная до бесконечности, выцветшая от солнца и стирки. У рабочих — просто тряпьё, едва прикрывающее тело, скорее мешки с прорезями для рук и ног, чем настоящая одежда. Некоторые несли пожитки — мешки с инструментами, свёртки с одеждой, корзины с едой, всё своё богатство на плечах. Переселенцы, только прибывшие в город, искали работу и кров, надеясь, что здесь им повезёт больше, чем в том месте, откуда они бежали. Прямая дорога к главным воротам замка была впечатляющей, настоящим произведением искусства в камне. Мощёная, из больших каменных плит, подогнанных друг к другу так плотно, что между ними едва проходил нож. Широкая — по ней в ряд могли проехать три повозки, не мешая друг другу, не задевая колёсами. По бокам были вырыты траншеи, обложенные камнем — для стока дождевой воды, чтобы дорога не превращалась в болото после каждого ливня. Это была парадная дорога, предназначенная для торжественных процессий, для въезда лордов и королей, для демонстрации величия Харрена Хоара. Каждый, кто шёл по ней, должен был чувствовать себя маленьким, ничтожным перед мощью замка, возвышающегося впереди. Мы всё ближе подъезжали к стенам замка, и мне становилось всё хуже. С каждым шагом что-то внутри меня скручивалось, сжималось, протестовало. Сначала это было просто беспокойство в груди — лёгкое, едва заметное, как предчувствие опасности, когда волосы на затылке встают дыбом. Потом оно превратилось в жжение — неприятное ощущение, словно кто-то держал горящий уголь у сердца, прижимая его к рёбрам изнутри. Потом началась боль — резкая, пульсирующая, с каждым шагом усиливающаяся, разливающаяся по телу волнами. Что-то было не так. Очень не так. Мой инстинкт самосохранения кричал, требовал уйти, но я продолжал идти. Железнорождённый, что шёл сзади — Рон, молодой парень с рыжей бородой и шрамом на щеке, оставшимся, судя по всему, после ножа, — заметил, что я замедлился, и положил руку мне на плечо тяжёлой ладонью: — Эй, всё нормально? — спросил он, глядя на меня с любопытством, с усмешкой на губах. — Бледный какой-то стал. Как утопленник. — Да, — выдавил я сквозь стиснутые зубы, стараясь не показать, как мне плохо. — Просто устал. Долгий путь. — Скоро придём, потерпи, — кивнул он и пошёл дальше, хлопнув меня по плечу. — Пива выпьешь, сразу полегчает. Я последовал за колонной, но чем ближе мы были к крепости — тем больше боли я испытывал. Жжение превратилось в огонь, разливающийся по венам, как расплавленное железо. Голова закружилась, перед глазами поплыли тёмные пятна. В глазах потемнело, словно кто-то накинул на голову мешок. Я споткнулся, чуть не упал, поймал равновесие в последний момент, схватившись за стену ближайшего дома. Несколько воинов обернулись, посмотрели, но не остановились. Похоже им было всё равно — один чужак больше, один меньше, какая разница. Наш путь должен был закончиться в таверне — не велика мы птица, чтобы нас селили в самом замке, среди лордов и рыцарей. Мы свернули налево от главной дороги и пошли вдоль западной стены, которая уходила вниз по склону холма, отбрасывая длинную тень на улицы. Там, в тени холма, находился район таверн и ночлежек — десятки зданий, прилепившихся к подножию стены, как грибы к стволу дерева. Это был участок стены, который был закончен первым, ещё до того, как Харрен решил сделать свой замок ещё больше. Улица была узкой, грязной, заставленной бочками и ящиками, между которыми едва протиснешься. Дома стояли вплотную друг к другу — двухэтажные, деревянные на верхних этажах, каменные внизу для прочности. Крыши были покрыты соломой или дранкой, местами провалившиеся, с дырами, через которые видно было небо. Стены покосившиеся, словно пьяные, окна маленькие, закрытые ставнями или затянутые промасленной бумагой. Из дверей доносились голоса, смех, звон кружек, чьё-то пение на непонятном языке. И тут меня скрутило. Боль взорвалась в груди, острая, как удар ножом прямо в сердце. Желудок сжался в тугой узел, горло перехватило. Я резко дёрнулся, едва успев направить струю, что вырывалась из меня неудержимым потоком, на обочину, а не на собственные сапоги. Это была кровь. Кровь вперемешку с остатками ужина, который мне пришлось съесть утром. Тёмная, почти чёрная, густая, с комками непереваренной пищи. Она выплеснулась на землю, оставив металлический привкус во рту. Что за чёрт? Что происходит со мной? — Эй, чужак! — отозвался кто-то из-за спины, голос насмешливый. — Впечатлился от Харренхолла? Не каждый день такое видишь, правда? Это был Рон. Он стоял в нескольких шагах, ухмыляясь, глядя на меня, как на нечто забавное, как на уличного фокусника, который плохо выучил трюк. Остальные воины засмеялись, обмениваясь шутками. Они продолжили путь, ведя колонну пленников дальше по улице, оставив меня позади. Меня оставили блюющего в незнакомом переулке, даже не проверив, всё ли со мной в порядке, живой ли я вообще. Я вытер рот рукавом, почувствовал привкус крови и желчи, кислый и отвратительный. Тело дрожало, как в лихорадке. Ноги подгибались, колени едва держали вес. Узкие улочки и лачуги окружили меня, словно стены лабиринта. Тёмные переулки, где даже днём царил полумрак из-за нависающих верхних этажей, создававших подобие туннеля. Перекрёстки, кишащие бедняками и калеками — слепыми, с пустыми глазницами, безногими, ползающими на досках с колёсиками, безрукими, с культями вместо рук, протягивающими руки за подаянием, бормочущими молитвы или проклятия на разных языках. Крысы копошились в кучах мусора, огромные, размером с кошку, жирные и наглые, совершенно не боящиеся людей, которые проходили мимо. Запах был ещё хуже, чем на главных улицах. Гниль, моча, фекалии, что-то кислое и отвратительное, от чего хотелось зажать нос и бежать прочь, не оглядываясь. Но бежать было некуда — вокруг был только этот город, этот запах, эта грязь. Я шёл, спотыкаясь, держась за стены домов, оставляя на них кровавые отпечатки ладоней, пока не вышел к озеру. Каждый шаг давался с трудом, ноги путались, голова кружилась. Божье Око раскинулось передо мной — огромное, спокойное, отражающее закатное небо в своей глади. Свежий воздух ударил в лицо, холодный и чистый, и я жадно вдохнул его, пытаясь прочистить лёгкие от зловония города, от привкуса крови во рту. И меня вырвало окончательно. Ещё больше крови, тёмной и густой. Больше желчи, жёлтой и едкой. Тело корчилось от спазмов, выворачивалось наизнанку, пытаясь избавиться от чего-то, что засело внутри. Но потом стало легче. Боль отступила, как отлив. Жжение утихло, превратилось в тупое ощущение. Голова прояснилась, туман рассеялся. Я сел на землю, тяжело дыша, глядя на воду, на то, как волны мягко плещутся о берег. Вода была спокойной, безмятежной, совершенно равнодушной к моим страданиям. Что это было? Болезнь? Яд? Я посмотрел на своё кольцо — оно было в порядке, не изменилось, — а после огляделся. Ничего подозрительного. Просто берег озера, несколько лодок, рыбак, чинящий сети вдалеке, не обращающий на меня внимания. Оглядевшись и прихорошившись, вытерев лицо водой из озера, холодной и освежающей, я пошёл на восток, вдоль берега, мимо верфей с кораблями. Ладьи железнорождённых стояли у причалов — длинные, изящные, смертоносные, созданные для скорости и разрушения. Их носы были украшены резными фигурами — драконами с разинутыми пастями, показывающими острые зубы, кракенами с обвивающими щупальцами, сплетёнными в узлы, морскими змеями с ядовитыми жалами, готовыми ужалить. Паруса были свёрнуты, мачты торчали голыми стволами в небо, ожидая следующего похода. Рыбацкие лодки были проще — маленькие, с одним парусом, потрёпанные ветром и волнами, с облупившейся краской и заплатами на днищах. Рыбаки чинили сети на берегу, сидя на корточках, их пальцы быстро и ловко вязали узлы, готовясь к вечернему лову, когда рыба поднимается ближе к поверхности. Причалы были сделаны из толстых брёвен, вбитых в дно озера, соединённых досками, покрытыми водорослями и ракушками. Они скрипели под весом людей и грузов, раскачивались на волнах. Вода плескалась о сваи, создавая монотонный, успокаивающий звук, как биение сердца. Запах был типичным для любого порта — рыба, свежая и тухлая, соль, дёготь, которым смолили днища кораблей, водоросли, гниющие на берегу под солнцем. Свернув налево, я вновь вступил на главную мощёную улицу, ведущую к замку. Камни под ногами были гладкими, отполированными тысячами подошв и копыт. Отсюда недостроенный гигант Харренхолл был виден лучше всего — никакие строения не загораживали обзор, открывая панораму во всём её ужасающем великолепии. Башни возвышались в небе, чёрные на фоне красного заката, словно пальцы мёртвеца, тянущиеся из могилы к последнему лучу света. Похоже, так и было задумано — чтобы каждый, кто подходил к городу с этой стороны, видел замок во всём его ужасающем величии, чувствовал, как его воля ломается перед этой массой камня и амбиций. Чем ближе к замку — тем тяжелее становилось дышать. Сначала лёгкое жжение в груди, едва ощутимое покалывание, потом головокружение, как будто земля уплывала из-под ног, и наконец — пульсирующая боль, будто кто-то сжимал виски ледяными пальцами, вдавливая их в череп. Стоило остановиться и сделать шаг назад — и хворь будто растворялась в воздухе, исчезала, как дым на ветру. Воздух снова становился лёгким, мысли — ясными, боль уходила без следа. На перекрёстке жизнь текла своим чередом: четыре дороги расходились в разные стороны, несколько домов лепились друг к другу, лавка торговца тканями демонстрировала яркие куски материи в окне, кузница гремела, откуда доносился ритмичный звон молота о наковальню. Люди проходили мимо, улыбались друг другу, переговаривались о погоде и ценах на зерно — никто не замечал ничего странного. Для них это был обычный день, такой же, как вчера, как позавчера. Лишь мне одному этот день казался чужим, натянутым, будто тень легла на всё вокруг, невидимая для других, но тяжёлая и холодная для меня. Попытка приблизиться к замку вновь обернулась мучением. Каждое движение вперёд отзывалось тошнотой и болью, каждый шаг давался труднее предыдущего. Но стоило отойти хоть на пару шагов — тело приходило в норму, как будто само пространство отталкивало меня, не желая пускать ближе. Невидимая граница, которую я не мог пересечь без страданий. Повернув на восточную улицу, я остановился у старого курятника — потемневшего от времени, покосившегося, пахнущего перьями и птичьей пылью. Дерево скрипнуло под рукой, когда я оперся на стену, пытаясь удержать равновесие. Тело бил озноб, хотя вечер был тёплым. В груди поднялся спазм, горло сжалось, и наружу вырвалась горечь — сначала остатки пищи, потом кровь, снова эта проклятая кровь, тёмная и густая. Куры в курятнике встревоженно закудахтали, услышав звуки моих мучений. Старуха в соседнем доме выглянула из окна, недовольно посмотрела на меня и захлопнула ставни. И впереди возвышался Харренхолл, чёрный и безмолвный, словно отказывался впускать меня. Крепость отказывается впускать меня?