Серебро или сталь

Принц Харрен Хоар

Охота началась на рассвете — в тот час, когда ночь ещё не отпускает землю, а день лишь робко дышит за горизонтом. Отец не стал медлить. Его голос разрезал утреннюю тишину, как клинок: собрать всадников, лучших воинов, проверенных капитанов — тех, кому он всё ещё позволял приближаться к себе без страха. Меня и среднего брата, Куорвина, он отправил вместе с ними. Наследника же оставил при дворе. Престол, говорил отец, требует присутствия будущего короля. Я кивнул, как положено, но не поверил ни единому слову. Истинная причина была иной. Отец боялся отпускать наследника далеко от колдунов — от их заклинаний, печатей и мерзкой защиты, сплетённой из крови и шёпота. Он боялся, что без них корона станет уязвимой. — Найдите его, — приказал отец, стоя у ворот Харренхолла, где камень ещё хранил ночной холод. В предрассветной мгле его лицо казалось вырезанным из тени. — Живым или мёртвым. Но найдите. Это приказ. Рядом с ним стоял синегубый чернокнижник из Кварта. Он поклонился низко, почти касаясь земли, и в его руках дрожала свеча — если это вообще можно было назвать дрожью. Пламя было синим, мёртвым, холодным. Оно не мерцало и не гнулось под ветром. Просто горело — как застывшая слеза, как насмешка над огнём. — Будет исполнено, Король, — прошелестел колдун голосом, похожим на сухие листья, трущиеся друг о друга. — Демон не уйдёт. Свеча укажет путь. Мы выехали, когда солнце ещё не осмелилось показаться. Двести всадников — в тяжёлых доспехах, с мечами и копьями, с факелами, разрывающими темноту рваными полосами света. Лошади фыркали в сыром утреннем воздухе, их дыхание поднималось белыми облаками, а копыта глухо били по каменной мостовой. Эхо отражалось от стен недостроенных башен Харренхолла, будто сам замок провожал нас недобрым шёпотом. Теперь становилось ясно, зачем Харренхоллу такая чудовищная конюшня — способная вместить до тысячи лошадей. Отец всегда готовился к худшему. Или к самому страшному. За нашими спинами в замке оставались тысячи рабочих, солдат и слуг. Оставались колдуны — четверо из пяти, продолжавшие свои обряды: чертили знаки, расставляли обереги, лили кровь по углам и нишам, будто кормили сам камень. Оставался отец — со своими страхами, подозрениями и медленно разъедающей его паранойей. А мы ехали искать демона. Синегубый ехал впереди, чуть оторвавшись от строя. Он не спал, не ел и не пил с тех пор, как мы покинули замок. Его пустые, почти белые глаза были прикованы к пламени свечи. Он держал её перед собой, как путеводную звезду из ада, и лишь изредка поднимал руку, указывая направление. — На восток, — произнёс он, когда мы выехали за ворота. — Он движется на восток. И мне показалось, что сама дорога впереди стала темнее, словно услышала эти слова. Мы поехали на восток. Дорога тянулась среди лесов, извиваясь между тёмными стволами и низкими холмами, то приближаясь к воде, то снова уходя вглубь чащи. Слева временами проглядывало Божье Око — широкое, серое под пасмурным небом, спокойное лишь на первый взгляд. Его поверхность была гладкой, как холодный металл, и мне казалось, что оно наблюдает за нами так же пристально, как мы за дорогой. Воздух был прохладным и влажным. Он пах прелыми листьями, мокрой корой, дымом от деревенских очагов, доносившимся издалека. Небо затянули плотные серые облака — низкие, тяжёлые, словно они давили на землю и обещали дождь, который всё никак не начинался. Куорвин ехал рядом со мной. Он молчал, нахмурив брови, и почти не смотрел по сторонам. Его правая рука то и дело скользила под тунику, сжимая оберег — воронью голову с вставкой из тёмного обсидиана. Я замечал, как его пальцы нервно стискивают кожаный мешочек, будто в нём заключалась последняя защита от всего, что могло скрываться впереди. Я наклонился к нему чуть ближе. — Ты веришь в это? — спросил я тихо, так, чтобы остальные не услышали. — В что? — ответил он, не поворачивая головы. — В демонов. В магию. Во всё это. Он ехал молча ещё какое-то время. Только цокот копыт и шорох веток под ветром заполняли паузу. Наконец Куорвин заговорил: — Свеча горит. Отец верит. Колдуны говорят. Чему тут не верить? — Может, это обман, — осторожно сказал я. — Может, колдуны просто водят нас за нос. Может ... — Заткнись, — резко перебил он. — Не говори глупостей. Отец знает, что делает. В его голосе звучала не столько уверенность, сколько злость — словно он боялся допустить саму мысль о том, что всё это может быть ложью. Я замолчал. Спорить было бессмысленно. Мы ехали весь день. Колдун время от времени поднимал руку и указывал направление, и мы без вопросов следовали за ним, даже когда дорога становилась хуже или вовсе исчезала, превращаясь в узкую тропу. Мы останавливались лишь ненадолго — дать лошадям передохнуть, напоить их из ручьёв, быстро перекусить сухим мясом и хлебом. Синегубый не отдыхал вовсе. Он сидел в седле неподвижно, держа перед собой свечу. Пламя колыхалось, но не гасло, даже когда ветер усиливался. Его взгляд был прикован к огню, словно весь остальной мир для него перестал существовать. Иногда его губы начинали шевелиться — он что-то шептал на языке, которого я не понимал. Валирийский? Или нечто более древнее, чуждое даже валирийцам? От этих шёпотов у меня по спине пробегал холодок. К вечеру мы достигли небольшой деревни у дороги. Десяток низких домов с соломенными крышами, загон для скота, колодец посередине. Над деревней висел дым — тонкий, серый, смешивающийся с туманом. Когда мы приблизились, двери начали открываться. Люди выходили на улицу медленно, нерешительно. Они смотрели на нас с испугом, и я видел, как некоторые поспешно кланялись, другие же просто замирали, прижимая к себе детей. Они знали, кто мы такие. Знали наш герб. Капитан отряда — человек по имени Рагнар, старый воин с шрамом через всё лицо — спешился и подошёл к старосте деревни. — Видели чужака? — спросил он коротко. — Человека, который шёл здесь сегодня? Одинокого путника? Староста — седобородый старик в грязной одежде — покачал головой испуганно: — Нет, милорд. Никого не видели. Только обычные путники, купцы... — Врёт, — прошелестел синегубый, не отрывая взгляда от свечи. — Он прошёл здесь. Недавно. Час назад, может быть меньше. Свеча чувствует его след. Рагнар схватил старосту за ворот, притянул к себе: — Где он? Говори, пока я не приказал жечь твою деревню! — Не знаю! Клянусь Семерыми! — завопил староста. — Никого не видел! — Пусти его, — сказал я Рагнару. — Если колдун говорит, что демон прошёл здесь час назад, значит, люди могли его не заметить. Демон ведь может быть невидимым, разве нет? Синегубый покачал головой медленно: — Не невидимым, принц. Но незаметным. Демоны умеют быть незаметными. Умеют скрываться в тени, обходить взгляды. Люди смотрят, но не видят. Слышат, но не слушают. Мы переночевали в деревне. Поставили палатки у колодца, развели костры. Колдун не спал — сидел у огня, держа свечу, вглядываясь в пламя. Пламя всё так же стояло ровно, синее, холодное. Я лежал в палатке, слушая ночные звуки — треск костра, храп солдат, шорох ветра в листьях. Пытался уснуть, но не мог. Мысли крутились в голове, как белки в колесе. Демон. Кто он? Что он хочет? Почему пришёл в Харренхолл? Или это всё обман? Очередная выдумка колдунов, чтобы держать отца в страхе и зависимости? Но свеча горела. Горела синим пламенем — пламенем, которого не должно существовать в этом мире. Утром мы выехали снова. Лошади двигались тяжело, неохотно, словно чувствовали, что дорога впереди не ведёт ни к славе, ни к возвращению. Колдун поднял свечу, долго вглядывался в её холодный огонь, а затем указал направление — на северо-восток, к лесам. — Он петляет, — сказал синегубый, нахмурившись. Его губы стали ещё темнее, будто сама свеча вытягивала из него тепло. — Движется кругами. Запутывает след. — Значит, он знает, что мы за ним охотимся, — сказал Куорвин. — Знает, — кивнул колдун без колебаний. — Демоны всегда знают. Они чувствуют погоню, как зверь чувствует запах крови. Но свечу не обманешь. Она чувствует его сильнее, чем он чувствует нас. Мы ехали весь день. Леса становились гуще, дорога — уже, деревья смыкались над головой, сплетаясь ветвями и кронами, и даже полуденный свет там умирал, превращаясь в серый полумрак. Воздух был влажным и тяжёлым, пахло мхом, гнилыми листьями и старой водой — запахами, от которых хотелось говорить шёпотом. Мы останавливались у ручьёв, чтобы напоить лошадей. Перекусывали на ходу, не слезая с седла. Колдун не ел и не пил. Он даже не моргал — только смотрел на пламя, будто боялся потерять его хотя бы на миг. К вечеру второго дня мы вышли к развилке дорог. Колдун остановил коня и замер, всматриваясь в свечу. И тогда произошло то, чего мы не видели прежде: пламя дрогнуло. Синее, холодное, оно впервые за всё время замерцало, словно от порыва ветра — хотя лес стоял неподвижно и беззвучно. — Он близко, — прошептал синегубый, и его голос стал тоньше, почти неразличимым. — Очень близко. Пламя чувствует его… сильнее. Но… он снова петляет. Уходит на запад. — На запад? — переспросил Рагнар, с недоверием глядя на колдуна. — Мы только что оттуда пришли! — Он водит нас кругами, — сказал я. — Специально. Колдун медленно кивнул. — Демон умён. Умнее, чем я думал. Он знает, что мы за ним. Пытается уйти. Пытается нас измотать. Но не уйдёт. Свеча не отпустит. Мы повернули на запад. Так продолжалось три дня. Три долгих, тянущихся, как дурной сон, дня, в течение которых мы кружили по лесам и разбитым дорогам Речных земель, преследуя не тело — тень. Демон петлял, менял направление, уходил то на север, то на юг, то на восток, то на запад, словно смеялся над нами, словно дразнил, оставаясь на шаг впереди. Колдун всё так же сидел на коне, держа свечу перед собой. Его лицо осунулось, кожа стала почти прозрачной, губы — неестественно синими. Казалось, что он постепенно исчезает, растворяясь в собственном колдовстве. Но он не жаловался и не просил остановки. — Демон не спит, — повторял он каждый вечер у костра. — Демон не ест. Демон не испражняется. Демону неведомы болезни и усталость. Он может идти вечно. Но и мы можем идти вечно, пока свеча горит. Я видел, как солдаты выдыхаются. Видел, как их взгляды всё чаще задерживаются на колдуне — настороженные, полные суеверного страха. Слышал шёпот у костров, обрывающийся, стоило мне приблизиться. Видел, как Куорвин всё чаще теребит свой оберег, словно надеясь, что боги всё ещё слышат его молитвы. А я думал: быть может, это колдун водит нас за нос? Быть может, демона вовсе нет, и вся эта охота — лишь игра, призванная держать нас подальше от Харренхолла? Чтобы колдуны могли делать там то, что не предназначено для глаз королевских сыновей? Но я держал эти мысли при себе. Говорить вслух было опасно. Отец поверил колдунам. А значит, любое сомнение в их словах было сомнением в словах короля. На четвёртый день, когда мы проснулись после ночлега в очередной деревне, колдун сказал: — Он на шаг впереди. Всегда на шаг впереди. Едва мы останавливаемся — он уходит. Едва мы двигаемся — он уже знает. — Может, кто-то предупреждает его? — предположил Рагнар. — Гонцы? Вороны? — Возможно, — кивнул синегубый. — Демоны умеют подчинять людей. Умеют вселять страх, заставлять служить себе. Но это не важно. Свеча найдёт его. Рано или поздно. Мы разослали вестников вперёд — гонцов на быстрых лошадях, воронов с письмами. Приказали всем деревням и городкам быть начеку, сообщать о любом подозрительном чужаке. Но демон всё равно ускользал. На пятый день мы вышли к небольшому городку у реки. Синегубый остановился, вглядываясь в свечу. Пламя дрогнуло сильнее, чем обычно — словно от сильного ветра. — Он был здесь, — сказал колдун тихо, почти шёпотом, но в этом шёпоте слышалась уверенность. Его пальцы сжимали чёрную свечу, пламя которой дрожало не от ветра. — Недавно. Очень недавно. Видите? Огонь стал ярче… живее. Он близко. Сколько бы я не пытался влядыватсья в свечу — я видел лишь тени. Над деревней висел тяжёлый вечерний воздух, пропахший дымом очагов и навозом. Когда мы въехали под покосившиеся крыши первых домов, разговоры на улицах стихли. Люди останавливались, провожая нас настороженными взглядами: кто-то прижимал к себе детей, кто-то поспешно отводил глаза, делая вид, что занят делом. Лошади цокали по утоптанной грязи, и этот звук казался слишком громким для такой напряжённой тишины. Рагнар спешился резко, словно каждая лишняя секунда была потерей. Его плащ скользнул по земле, когда он направился к торговцу на площади — коренастому, потному человеку с красным лицом и вечно грязным фартуком. Тот замер, будто надеялся стать незаметным. — Видел чужака? — спросил Рагнар ровно, но в голосе уже звенела сталь. — Одинокого путника. Торговец торопливо покачал головой, жирные щёки задрожали. — Путников много, милорд… — пробормотал он. — Торговый день был. Всех не упомнишь. Рагнар шагнул ближе, нависнув над ним, как грозовая туча. — Демона! — рявкнул он. — Человека, несущего зло! Торговец побледнел, рот его приоткрылся, слова вываливались неровно: — Н-не знаю, милорд… клянусь… Может, у стражи спросить? У ворот. Они всех проверяют. Мы не стали тратить больше времени. Лошади развернулись, и вскоре перед нами выросли деревянные ворота деревни, потемневшие от времени и дождей. Два стражника в потрёпанных доспехах выпрямились, едва заметив нас. Их лица были усталыми, но в глазах мелькнул страх. — Кто проходил через ворота сегодня? — спросил я. — Много народу, милорд, — ответил один, почесав щетину на подбородке. — Купцы, крестьяне, пара наёмников… — Одинокий путник, — перебил я. — Чужак. Возможно, из Эссоса. Стражники переглянулись, словно молча решая, стоит ли говорить. — Как выглядел? — резко спросил синегубый колдун, подъезжая ближе. Его конь фыркнул, а пламя свечи вдруг вытянулось тонким языком. — Обычный, милорд колдун, — стражник сглотнул. — Ничем не приметный. Среднего роста, худощавый. Лицо скрывал капюшон. Одежда дорожная, старая, но чистая. Говорил мало… слишком мало. Колдун медленно кивнул, словно услышал подтверждение давно известной истины. — Он, — прошелестел он. — Свеча не ошибается. — Куда он пошёл? — спросил Рагнар. — На юг, милорд, — ответил стражник, указывая рукой. — По дороге к переправе. Ушёл быстро. Даже не обернулся. Колдун опустил взгляд на пламя. — Он знает, что мы идём, — тихо сказал он. — И всё равно не бежит. Это плохо. Мы помчались на юг. Но к вечеру колдун снова сказал, что демон изменил направление. Теперь он шёл на север. Обратно. Так продолжалось неделю. Неделю, в течение которой мы гонялись за тенью, за призраком, за кем-то, кого мы никогда не видели. Солдаты начали роптать. Куорвин стал ещё более молчаливым и нервным. Я чувствовал, как терпение моё истончается, как в груди нарастает злость. А колдун всё так же сидел на коне, держа свечу, вглядываясь в пламя. — Демон не спит, — повторял он. — Демон не ест. Демон не испражняется. Демону неведомы болезни. Он может идти вечно. Но как выглядит демон, он не говорил. — Нужно больше, — повторял синегубый, когда я спрашивал. — Его описание. Его манера речи. Его вид. Только тогда я смогу создать ловушку. Только тогда свеча сможет не просто чувствовать его, но и связать. Удержать. На восьмой день охоты, когда мы сделали привал у узкого ручья, скрытого в зарослях камыша, к нам прискакал гонец из Харренхолла. Он появился внезапно — вырвался из-за поворота дороги, словно его гнала сама смерть. Лошадь под ним была вся в пене, ноги дрожали, бока ходили ходуном. Сам гонец держался в седле только силой воли: лицо осунувшееся, глаза воспалённые, плащ и сапоги покрыты дорожной пылью. — Принц Харрен! — крикнул он, спешиваясь. — Король приказывает вам немедленно вернуться! Срочно! Я переглянулся с Куорвином. — Что случилось? — спросил я. — Не знаю, милорд, — гонец покачал головой. — Король приказал передать только это. Вернуться немедленно. Вам и колдуну. Синегубий обернулся, глядя на меня своими пустыми глазами. — Прерывать охоту? — прошелестел он. — Это опасно. Демон уйдёт. — Отец приказал, — сказал я. — Мы должны вернуться. — Ваш отец не понимает, — колдун покачал головой. — Демон близко. Ещё день, может быть два, и мы его настигнем. Если прервём сейчас... — Отец живьём тебя сожрёт, если ты ослушаешься, — сказал Куорвин резко. — Мы возвращаемся. Колдун молчал долго, потом кивнул медленно: — Как скажете, принцы. Но знайте — это ошибка. Большая ошибка. Мы оставили основные силы продолжать поиски под командованием Рагнара. Он принял приказ без лишних слов, но я видел, как напряглась его челюсть: даже он понимал, что прерывать охоту сейчас — значит дать врагу фору. Я, Куорвин и синегубый чернокнижник повернули коней на север. Без прощаний, без обсуждений. Просто развернулись — и помчались обратно в Харренхолл, будто за нами гналось нечто невидимое. Мы ехали быстро. Слишком быстро. Меняли лошадей в деревнях, не задерживаясь дольше, чем требовалось, чтобы напоить коней и вскочить в седло. Ночью не останавливались — только короткие передышки, когда веки уже наливались тяжестью, а мысли начинали путаться. Колдун не жаловался. Он вообще почти не говорил, лишь иногда бросал взгляд на дорогу, будто видел на ней то, чего не замечали мы. Через два дня над равниной вырос Харренхолл. Его недостроенные башни, обычно угрожающие, теперь казались настороженными — словно сам замок чувствовал беду и сжимался, готовясь принять удар. У ворот нас встретила тишина. Не пустота — жизнь шла своим чередом. Рабочие таскали камень, чинили стены, солдаты стояли на постах. Но никто не кричал, не ругался, не смеялся. Даже команды отдавались вполголоса. Люди избегали смотреть нам в глаза, а если и смотрели — то быстро отводили взгляд. Солдаты у ворот вытянулись, пропуская нас без слов. Их лица были напряжены, движения — слишком чёткими, будто каждый боялся ошибиться. Что-то случилось. Я чувствовал это кожей. Нас не повели ни в зал, ни к отцу в покои. Вместо этого сразу повернули в сторону внутреннего двора и к узкому проходу, ведущему вниз. В подземелья. Я никогда раньше там не был. Отец запрещал спускаться туда без особой нужды. Говорил, что это место не для принцев. Место для колдунов, тайн и того, что должно оставаться скрытым. Для тех, кого следует держать подальше от света и людских глаз. Каменная лестница уходила вниз круто, почти отвесно. Ступени были скользкими от сырости, будто сама земля пыталась вытолкнуть нас обратно. Стены покрывала плесень, местами камень крошился под пальцами. Воздух становился всё тяжелее с каждым шагом — затхлый, влажный, пропитанный запахом земли, гнили и ещё чего-то… чуждого. От этого запаха хотелось дышать реже. Факелы на стенах горели неровно. Их свет искажал пространство, тени вытягивались и корчились, создавая ощущение движения там, где его не было. Я слышал, как где-то в темноте капает вода, медленно и равномерно, словно отсчитывая время. Иногда раздавался шорох — крысы спешили скрыться от нашего света. Мы спускались всё глубже. Шаг за шагом. Казалось, лестница не кончается, будто она ведёт не просто под замок, а в самое чрево земли — туда, где никогда не было солнца и где не действуют привычные законы. Наконец внизу показалась фигура. Стражник стоял у поворота коридора, держа факел. Доспехи на нём были застёгнуты небрежно, словно он не снимал их много часов. Лицо — бледное, осунувшееся. Глаза красные, воспалённые, как у человека, давно лишённого сна и покоя. Увидев нас, он выпрямился и поклонился. — Принцы, — произнёс он тихо. — Король ждёт вас. Он сделал паузу, словно сомневался, стоит ли продолжать, затем добавил: — В камере пыток. Камера пыток. Я слышал о ней с детства — шёпотом, обрывками фраз, намёками, которыми пугали друг друга слуги. Но сам никогда здесь не был. Отец редко занимался допросами лично: для этого у него были люди, умеющие выбивать правду чужими руками. Но иногда… иногда ему было важно видеть всё самому. Мы шли по длинному коридору. Он тянулся, как кишка под замком, и казалось, что с каждым шагом воздух становится тяжелее. По обе стороны — двери камер. Толстые, дубовые, с железными засовами, потёртыми тысячами рук. Из-за некоторых доносились звуки. Тихие. Надломленные. Человеческие. Я слышал приглушённые стоны, всхлипы, едва различимый шёпот — слова, в которых уже не было надежды. Я смотрел прямо перед собой и не позволял мыслям задерживаться на том, кто находится за этими дверями и за что. Коридор закончился массивной дверью. Стражник толкнул её плечом. Дверь открылась со скрипом, будто неохотно впуская нас внутрь. Камера была больше, чем я ожидал. Высокий потолок терялся в полумраке, стены из чёрного камня были испещрены тёмными пятнами — старыми, въевшимися так глубоко, что никакая вода не смогла бы их смыть. Камень помнил слишком многое. Пол был наклонён к узкому стоку в углу. Всё здесь было устроено так, чтобы ничего не задерживалось надолго. По стенам висели инструменты. Я не всматривался в них подробно — достаточно было одного взгляда, чтобы понять назначение каждого. Металл тускло поблёскивал в свете факелов. У стены тлела жаровня, и от неё исходило сухое, давящее тепло. В центре камеры стояла дыба. На ней лежал человек. Отец находился рядом, скрестив руки на груди. Его лицо было спокойным, почти безразличным. Рядом — трое колдунов, молчаливых, сосредоточенных. Четвёртого не было. Того, кто всегда держался в стороне, кто редко говорил и никогда не смотрел в глаза. Я нахмурился. Его отсутствие казалось неправильным. Синегубий вошёл в камеру и склонил голову. — Король. Вы звали меня? — Звал, — ответил отец. — Смотри. Он указал на человека на дыбе. Я подошёл ближе. Это был мужчина средних лет — крепкий, жилистый, с телом воина, привыкшего к долгим переходам и тяжёлой службе. Даже сейчас, несмотря на всё, в нём угадывалась выносливость. Его одежда была изорвана и пропитана грязью и тёмными пятнами, а кожа — испещрена следами старых битв и недавних допросов. Он был привязан к деревянной конструкции так, что не мог пошевелиться. Его дыхание было тяжёлым, рваным, но ровным — он всё ещё держался. Глаза были полуприкрыты, но сознание не покинуло его. — Его зовут Дагон, — сказал отец ровным голосом. — Капитан одного из отрядов, собиравших подати на востоке. Надёжный человек. Или я так думал. Я перевёл взгляд с отца на пленника. — Что он сделал? — спросил я. — Потерял человека, — ответил отец. — Чужака из Эссоса. В тот самый день, когда свеча загорелась. — Потерял? — переспросил я. — Расскажи им, — приказал отец, глядя на Дагона. Дагон застонал, словно само усилие говорить причиняло боль. Отец сделал короткий знак палачу. Тот шагнул ближе, и одного его движения было достаточно, чтобы смысл приказа стал ясен. — Говори, — повторил отец. Дагон с трудом открыл один глаз — тот, что ещё мог открыться. — Ч-чужак… — прохрипел он. — Из Эссоса. Прибыл… прибыл в Солеварни. — Дальше, — сказал отец без нетерпения. — Говорил, что служил… служил одному лорду. Наёмник. Искал работу. Я… Его взяли. Людей не хватало. — И что произошло? Дагон сделал несколько тяжёлых вдохов. — У стен Харренхолла… ему стало плохо. Он отстал. Я… не придал значения. Подумал — устал, жара. Когда вернулся искать… его уже не было. Синегубий подошёл ближе. Он наклонился так, что его лицо оказалось почти вплотную к лицу Дагона. — Опиши его, — прошелестел он. — Подробно. Дагон закрыл глаз, собираясь с силами. — Среднего роста. Среднего сложения. Чёрные волосы. Чёрные глаза. Лицо… обычное. Ничего примечательного. — Шрамы? — спросил колдун. — Знаки? То, что могло бы выделить его среди других? Дагон едва заметно покачал головой. — Нет… ничего. Говорил с акцентом. Одежда простая. Оружие обычное. Ничего странного. Он сделал паузу, и в его голосе впервые прозвучало сомнение. — Но… наёмник без шрамов — разве так бывает? Слова повисли в воздухе. — Врёшь, — прошипел старый колдун, тот, что принёс свечу в зал. — Что-то было. Всегда есть что-то. Дагон молчал. Палач снова поднёс прут к его лицу, ближе, ближе... — Кольцо! — закричал Дагон. — Было кольцо! На пальце! Чёрное кольцо! Колдуны переглянулись. — Опиши, — приказал синегубый. — Чёрное, — задышал Дагон. — Чёрный металл. Или камень, не знаю. Матовое. Без украшений. Без резьбы. Просто чёрное кольцо. — Больше ничего? — Н-нет... ничего больше... Синегубый выпрямился, повернулся к отцу. В его пустых глазах плясали огоньки — возбуждение? Алчность? Отец сплюнул. — Демон с кольцом, значит, — проворчал он.