Серебро или сталь

Я не сразу понял, что за мной охотятся. Первые дни после того, как покинул Харренхолл, я двигался спокойно, почти неторопливо. Шёл по дорогам, иногда сворачивал в леса, останавливался у ручьёв. Кольцо на пальце тяжелело с каждым днём, словно напоминая, что я больше не тот, кем был раньше. Не тот, кем должен быть. Чёрный металл — или камень, я так и не понял, что это — впитывался в кожу, словно становился её частью. Иногда мне казалось, что я чувствую, как оно пульсирует в такт сердцебиению. В прошлой жизни — если это была жизнь — я был гладиатором. Сражался на аренах Эссоса, убивал за аплодисменты толпы. Помню арену, песок под ногами, кровь на мечах, крики зрителей. Помню, как училась бить, резать, убивать. Но не помню, как учился бегать. Как учился прятаться. Как учился читать следы и уходить от погони. Гладиаторы не бегут. Гладиаторы сражаются. Стоят и умирают, если нужно, но не бегут. Это было выжжено в моём разуме, в моих рефлексах, в самой сути того, кем я был. Бежать — значит быть трусом. Бежать — значит умереть позорно, без чести, без последнего боя. Но теперь я бежал. И не знал, как это делать правильно. Первым знаком беды стал всадник на дороге. Я шёл вдоль леса, солнце клонилось к закату, воздух был прохладным и влажным после недавнего дождя. Услышал топот копыт — один конь, быстрый. Свернул в кусты, присел, наблюдая. Всадник промчался мимо, не останавливаясь, но я видел его лицо — напряжённое, ищущее. Видел, как он вглядывался в обочину дороги, в следы на грязи. Искал кого-то. Меня? Я подумал тогда, что это случайность. Может быть, стражник, патрулирующий дорогу. Может быть, гонец с важным сообщением. Подождал, пока всадник скрылся за поворотом, вышел обратно на дорогу и пошёл дальше. Через два часа увидел ещё троих. Ехали группой, медленно, вглядываясь в землю, в кусты, в деревья. У одного был лук, у двух — копья. Доспехи простые, кожаные, но добротные. Не разбойники. Солдаты. Ищут. Я ушёл с дороги, углубился в лес. Двигался быстро, но тихо — годы на аренах научили меня контролировать тело, двигаться так, чтобы не издавать лишних звуков. Шёл час, может больше, пока не вышел к ручью. Остановился, прислушался. Тишина. Только шум воды по камням, шелест листьев на ветру, далёкий крик птицы. Может, показалось? Может, я параноик, и всадники искали кого-то другого? Но инстинкт — тот самый инстинкт, что держал меня живым на аренах — говорил иное. Говорил бежать. Прятаться. Не останавливаться. Я послушался. На следующий день их было больше. Много больше. Я увидел их с холма — колонну всадников, растянувшуюся на милю вдоль дороги. Сотни. Может быть, больше. Доспехи блестели на солнце, копья торчали, как лес пик, знамёна развевались на ветру. Армия. Не просто патруль, не просто отряд стражников. Армия, движущаяся по Речным землям. К чему бы это? Я спустился с холма, обошёл колонну широкой дугой через лес. Держался подальше от дорог, шёл по оврагам, по руслам высохших ручьёв, по местам, где следы размывались водой и терялись в грязи. Не знал, правильно ли делаю, но другого выхода не видел. Ночью услышал собак. Лай доносился издалека, но приближался. Я стоял в овраге, прислонившись спиной к холодной земле, и слушал. Лай становился громче, отчётливее. Не просто собаки — гончие. Охотничьи псы, обученные идти по следу. Идут за мной. Я побежал. Не раздумывая, не взвешивая — просто побежал. Выскочил из оврага, помчался через поле к лесу на другой стороне. Трава была мокрой от росы, ноги скользили, но я не падал. Гладиаторы учатся держать равновесие на песке арены, политой кровью, — мокрая трава не проблема. Достиг леса, нырнул в темноту между деревьями. Бежал дальше, не оглядываясь. Лай становился тише, отдалялся. Они потеряли след? На время. Только на время. Я двигался всю ночь. Не останавливался. Потому что мог. Потому что больше не нуждался во сне, в отдыхе, в еде. Тело не уставало, мышцы не болели, дыхание не сбивалось. Я просто шёл, шаг за шагом, милю за милей, через леса и поля, через ручьи и болота, всё дальше и дальше от погони. К рассвету понял, что погоня не отстаёт. Услышал снова — далеко, но слышно. Лай собак, топот копыт, крики людей. Они не сдавались. Не останавливались. Идут за мной, как я бы шёл за врагом на арене — не отпуская, не давая передышки, загоняя в угол. Я попытался запутать след. Шёл по воде — вверх по течению ручья, потом вниз, потом снова вверх. Прыгал с камня на камень, стараясь не оставлять следов на берегу. Выходил из воды в разных местах, уходил в противоположных направлениях, возвращался назад. Делал всё, что видел в детстве, когда смотрел, как охотники ловят зверей в лесах Эссоса. Но они находили меня. Каждый раз. Словно знали, куда я иду. Словно видели меня сквозь деревья, сквозь холмы, сквозь саму землю. Магия. Должна быть магия. Иначе как объяснить? Как объяснить, что разъезды всадников появлялись именно там, где я собирался пройти? Что солдаты в кожаных доспехах и стальных шлемах выскакивали из-за деревьев, из-за камней, из-за кустов, словно зная заранее, где я буду? Я прятался в оврагах — зарывался в опавшие листья, замирал, не дышал, не двигался. Ждал, пока патруль пройдёт мимо. Иногда они проходили. Иногда останавливались в трёх шагах от меня, долго стояли, вглядывались в тени, потом уходили. Один раз солдат наступил мне на руку, не заметив. Я не дёрнулся, не вскрикнул. Просто лежал, как мёртвый, пока он не ушёл. Я прятался в деревнях — прокрадывался ночью в сараи, в амбары, в конюшни. Лежал под стогами сена, среди мешков с зерном, в стойлах рядом с коровами и лошадьми. Слушал, как солдаты обыскивают деревню, как опрашивают жителей, как проверяют каждый дом, каждый сарай. Иногда заходили туда, где я лежал. Тыкали копьями в сено, переворачивали мешки, светили факелами в темноту. Но не находили. Не всегда. Не каждый раз. Я прятался в рощах — забирался на деревья, сидел среди ветвей, неподвижный, как часть ствола. Смотрел, как внизу проходят патрули, как собаки вынюхивают следы, как всадники объезжают рощу со всех сторон, пытаясь окружить. Но деревья плотные, кроны густые, и с земли меня не видно. Если не смотреть вверх. А они редко смотрели вверх. Я прятался в чащах — продирался сквозь колючие кусты, сквозь заросли ежевики и шиповника, туда, куда лошадь не пройдёт, где человек в доспехах застрянет. Иногда они пытались лезть следом. Рвали кусты мечами, рубили проходы. Но я уходил глубже, туда, где темнота и шипы так плотны, что даже мечом не прорубиться. Я даже пытался прятаться на открытых полях — ложился среди высокой травы, растягивался во весь рост, не шевелился. Трава выше человеческого роста, колышется на ветру, и среди этого моря зелени одна фигура почти невидима. Почти. Если не искать специально. Если не идти прямо к тому месту, где ты лежишь. А они шли. Прямо. Словно знали. Их было недостаточно, чтобы поймать меня. Я был быстр — быстрее лошади на короткой дистанции, быстрее человека в доспехах всегда. Был ловок — умел проскальзывать между людьми, уклоняться от ударов, перепрыгивать через препятствия. Был силён — когда нужно было, убивал. Быстро, эффективно, без лишнего шума. Свернуть шею. Перерезать горло. Проломить череп. Утопить в ручье. Всё, чему научили арены. Первым был путник на дороге. Я увидел его издалека — одинокая фигура, бредущая по обочине с тяжёлым мешком за плечами. Судя по виду — странник или бродячий торговец. Потрёпанный плащ серого цвета, когда-то, наверное, добротный, теперь покрытый заплатами и пятнами от дорожной грязи. Туника под ним выцвела до неопределённого бурого оттенка, сандалии стоптаны до дыр, сквозь которые виднелись почерневшие от грязи пальцы. Лицо обветренное, изборождённое морщинами, кожа грубая, загорелая неравномерно — светлее там, где обычно прикрывал капюшон. Седые волосы, жёсткие и всклокоченные, торчали из-под войлочной шапки. Спина согнута под тяжестью мешка, в руке — посох, такой же потрёпанный, как и его хозяин, с обмотанной у рукояти тряпкой. Он шёл медленно, тяжело, волоча ноги по пыльной дороге, иногда останавливаясь, чтобы перевести дух и вытереть пот со лба грязным краем рукава. Дышал хрипло, словно каждый шаг давался с трудом. — Эй, путник! — окликнул он, заметив меня, голос у него был хриплый, с характерным протяжным говором Речных земель — растягивал гласные, проглатывал окончания. — Ты тоже на восток идёшь, ась? Може, составишь компанию старику? Вдвоём веселее будя, да и безопаснее — разбойников-то нынче полным-полно. Я остановился в нескольких шагах. Посмотрел на него — на усталое лицо, на дружелюбную, беззубую улыбку, на руки, покрытые мозолями и старыми шрамами. Обычный торговец. Обычный человек. Потом оглянулся назад, прислушиваясь. Далеко, едва слышно, но различимо — лай собак. Погоня приближалась. Времени на разговоры не было. — Нет, — сказал я коротко. — Иди один. — Да брось ты, — торговец переложил мешок на другое плечо, сделал пару шагов ближе, всё ещё улыбаясь той простодушной улыбкой. — Я не кусаюся, честное слово. Да и товаром могу поделиться — вона, у меня там есь сушёное мясо хорошее, эль тёмный, хлеб вчерашний, правда, но ещё крепкий... Он приблизился ещё на шаг, и я увидел, как его глаза — маленькие, водянистые, выцветшие от возраста — всматриваются в моё лицо. Улыбка начала таять. Брови поползли вверх. Рот приоткрылся. В глазах мелькнуло что-то — узнавание, понимание, а следом страх. Чистый, животный страх. — Ты... — начал он, и голос его дрогнул, стал тише, осторожнее. — Ты тот, кого... Семеро свидетели, ты ж тот самый... Я не дал ему договорить. Сделал шаг вперёд — быстро, резко, как бросок на арене. Левая рука схватила его за плечо — кости под дряблым мясом, тонкие, хрупкие. Правая рука с ножом, который я даже не помнил, когда вытащил, провела по горлу. Одно движение. Чистое. Точное. Лезвие вошло в кожу, разрезало плоть, нашло артерию. Горячая кровь брызнула мне на руку, на рукав, на землю. Торговец захрипел — булькающий, захлёбывающийся звук. Мешок свалился с его плеч, глухо ударился о землю. Руки взметнулись к горлу, пальцы сжали рану, но кровь всё равно хлестала между ними, тёмная, почти чёрная в сумерках. Он упал на колени, глаза его — широко распахнутые, полные ужаса и недоумения — смотрели на меня. Рот открывался и закрывался, словно рыба на берегу, но вместо слов только бульканье крови. Я стоял над ним, глядя, как он медленно заваливается на бок, как его тело дёргается в конвульсиях, как кровь растекается по пыльной дороге тёмной лужей. Не чувствовал ничего. Ни вины, ни жалости, ни удовлетворения. Просто пустоту. Через минуту торговец перестал двигаться. Глаза остались открытыми, смотрели в небо, где начинали проступать первые звёзды. Я подхватил его тело за руки — холодные уже, липкие от крови — и оттащил в кусты у дороги. Тело было лёгким, почти невесомым, словно высохший хворост. Бросил его в заросли ежевики, сверху закидал ветками. Мешок его тоже забросил туда — может, не найдут сразу, может, выиграю несколько часов. Вернулся на дорогу, вытер кровь с ножа о траву, сунул его обратно за пояс. Руки тоже вытер, но кровь въелась под ногти, в складки кожи. Кольцо на пальце словно потеплело, словно впитало тепло чужой жизни. Пошёл дальше, не оглядываясь. Вторым был охотник. Встретил его на следующий день, в глубине леса, где дубы росли так плотно, что земля под ними всегда была в полутьме. Пожилой мужчина лет шестидесяти, с лицом, покрытым седой щетиной, и руками, жилистыми и сильными, несмотря на возраст. Сидел у толстого ствола старого дуба, опершись спиной на шершавую кору, и жевал что-то — вяленое мясо, судя по звуку. В руках держал лук — добротный, из тиса, начищенный до блеска, с тетивой из кишок, туго натянутой. Рядом лежал колчан со стрелами — наконечники острые, оперение аккуратное. У ног — добыча: два кролика, уже освежёванные, и фазан с ярким оперением, связанные верёвкой. Хороший день для охоты выдался. Он поднял голову, услышав мои шаги — тихие, но не беззвучные совсем. Не испугался, не вскочил на ноги. Видимо, привык встречать людей в лесу — охотники, путники, дровосеки. Кивнул мне приветливо, по-свойски: — День добрый, странник, — голос низкий, спокойный, с тем же певучим говором Речных земель. — Заблудился, ась? Дорога-то вона, левее будя, через ложбину. — Нет, — ответил я, останавливаясь в нескольких шагах. — Не заблудился. Просто иду. — На восток идёшь? — охотник прищурился, разглядывая меня. Глаза у него были острые, внимательные, привычные замечать детали. — Странное направление выбрал. Там горы начинаются, перевалы трудные. Зачем тебе туда, если не секрет? — Мои дела, — коротко ответил я. — Ясно, — он пожал плечами, откусил ещё кусок мяса, прожевал. — Ну, удачи тогда. Хоть и странно это всё. — Помолчал, потом добавил, уже осторожнее, вглядываясь в моё лицо: — Ты случаем не тот, кого ищут солдаты короля? Они тут вчера проезжали целым отрядом, шуму наделали, оленя моего спугнули, проклятые. Расспрашивали про чужака какого-то. Сказали — опасный преступник, демон даже, може. Чёрные волосы, чёрные глаза, шрамов на лице нету. — Он снова прищурился. — Ты прямо под описание подходишь, знаешь ли. Моё тело напряглось само собой — рефлекс, отточенный годами боёв. Мышцы сжались, готовые к броску. Он знал. Он видел солдат, слышал описание, расспросы. Сейчас он узнает меня окончательно — если ещё не узнал — и либо побежит сообщать, либо попытается задержать сам, рассчитывая на награду. — Не знаю, о чём ты, — сказал я ровно, делая небольшой шаг вперёд, словно собираясь уходить. — Да ладно тебе, — охотник усмехнулся, но улыбка была напряжённой, не доходила до глаз. Он медленно отложил вяленое мясо, рука потянулась к луку. Движение осторожное, неспешное, но целенаправленное. — Я не дурак совсем. И глаза у меня ещё видят хорошо. Чёрные волосы — есть. Чёрные глаза — есть. Одежда дорожная, потрёпанная — есть. И вид у тебя... — он замолчал на секунду, изучая меня взглядом охотника, который привык оценивать зверя перед выстрелом. — Что-то в тебе не то. Что-то неправильное. Глаза холодные, как у мертвеца. Двигаешься тихо, словно волк. Да и как ты меня нашёл — я ж специально в глубину леса ушёл, чтобы никто не мешал. Его пальцы коснулись лука, начали медленно поднимать его. — Мне пора, — сказал я, разворачиваясь, как будто действительно собирался уйти. — Стой! — крикнул охотник резко, хватая лук обеими руками, вскакивая на ноги с проворством, удивительным для его возраста. — Стой на месте, или, клянусь Семерыми, я пущу стрелу! Я ещё на войне был, меткость не потерял! Я развернулся в прыжке. Движение резкое, взрывное — как бросок на противника на арене, когда счёт идёт на мгновения. Преодолел расстояние между нами в три широких шага, быстрее, чем он успел натянуть тетиву до конца, быстрее, чем успел прицелиться. Его глаза расширились от шока — он не ожидал такой скорости, не ожидал, что человек может двигаться так быстро. Руки мои схватили его голову — левая легла на подбородок, шершавый от щетины, правая — на затылок, где волосы были влажными от пота. Почувствовал под пальцами тепло кожи, пульс на шее. Рванул в сторону. Резко. Сильно. Со всей силой, которую дали мне арены и что-то ещё, что-то тёмное, живущее внутри. Хруст. Громкий, отчётливый, словно сломали сухую ветку. Шея переломилась — позвонки разошлись, спинной мозг порвался. Смерть мгновенная. Охотник обмяк в моих руках, стал тяжёлым, безвольным. Лук выпал из пальцев, упал на землю рядом с колчаном. Глаза его остались открытыми — серые, выцветшие, теперь пустые — смотрели куда-то в сторону, не видя ничего. Рот приоткрыт, словно хотел что-то сказать, крикнуть, но не успел. На губах застыла слюна, смешанная с крошками вяленого мяса. Я опустил его тело на землю, рядом с его добычей — с кроликами и фазаном. Его последняя охота. Выпрямился, постоял над ним несколько секунд. Он был стар — волосы седые, руки в старческих пятнах, морщины глубокие. Возможно, у него была семья где-то в ближайшей деревне — жена, которая ждёт его с охоты, дети взрослые, внуки, которым он приносил добычу и рассказывал байки о войне. Они будут ждать его вечером. Будут беспокоиться, когда солнце сядет, а он не вернётся. Будут искать наутро в лесу. Найдут здесь, под дубом, со сломанной шеей и пустыми глазами. Но я не мог позволить ему жить. Он знал. Он видел солдат, слышал описание. Он узнал меня. И если бы я ушёл, он побежал бы в деревню, рассказал бы всем, указал бы направление. Погоня вышла бы на мой след ещё быстрее, ещё яростнее. Хотя они и так и так меня всегда находили. Я призадумался правильно ли поступил. Я нагнулся, забрал его лук и колчан со стрелами. Лук был хороший — лёгкий, прочный, с гладкой рукоятью, отполированной долгими годами использования. Стрелы тоже добротные — наконечники острые, древки прямые. Могут пригодиться. Мясо вяленое тоже взял из его сумки — хоть я и не нуждался в еде больше, но могло понадобиться для чего-то другого, для отвлечения внимания, для создания ложного следа. Накрыл тело охотника его же плащом — не из жалости, просто чтобы скрыть от взглядов, если кто-то пройдёт мимо раньше времени. Ушёл, оставив его там, под старым дубом, в тени, которая никогда не рассеивалась полностью. Свернуть шею. Перерезать горло. Проломить череп. Утопить в воде. Всё, чему научили арены. Но я не привык бегать. Не привык прятаться. И каждый раз, когда очередной патруль появлялся на моём пути, когда очередная засада ждала меня за поворотом, я чувствовал, как навыки гладиатора работают против меня. Хотелось остановиться. Развернуться. Встать и принять бой. Умереть, если нужно, но умереть сражаясь, а не бегущим трусом. Но я знал, что не могу. Не против сотен. Не против армии. Даже если я неубиваемый — а я не был уверен в этом — даже тогда меня могли связать, пленить, заточить. И тогда всё кончится. Поэтому я бежал. День за днём. Ночь за ночью. Без сна, без еды, без остановки. Единственное моё преимущество — мне не нужна еда и сон. Они уставали. Лошади уставали. Собаки уставали. Люди уставали. Но я нет. Первоначально я шёл на юг. Логично — Простор и Штормовые земли были ближе, там были порты, там можно было спрятаться или затаиться. Но с каждым днём сомнения росли. Что если и там есть такие же замки, как Харренхолл? Замки со стенами, пропитанными кровью? Замки, которые чувствуют тех, кто несёт в себе магию? Хайгарден. Штормовой Предел. Старомест с его Цитаделью. Что если там тоже есть защита? Колдуны, свечи, обереги? Я хотел идти в Старомест. В Цитадель, в великое хранилище знаний этого мира. Там, думал я, смогу найти ответы. Узнать, что со мной. Почему я такой. Но теперь эта идея казалась самоубийством. Цитадель — сердце учёности Вестероса. Если где и есть способы распознать демонов, магию, древние артефакты — то там. Идти туда — идти в ловушку. Поэтому на десятый день я изменил направление. Развернулся и пошёл на восток. Обратно тем путём, которым пришёл. В Долину Аррен, к Лунным горам, к перевалам, ведущим к Узкому морю. Оттуда — на корабль, в Эссос, куда-нибудь далеко от этого континента с его замками и колдунами. Подамся в наёмники, подумал я. Никакой магии, никаких свечей, никаких проклятых замков, которые пьют кровь. Первые дни пути на восток были лёгкими. Удивительно лёгкими. Погоня словно отстала, исчезла. Я не слышал собак, не видел патрулей, не натыкался на засады. Шёл спокойно, почти расслабленно. Может, сдались? Может, решили, что я ушёл слишком далеко, что поймать меня невозможно? Может, король приказал прекратить охоту, посчитав её бесполезной? Я почти поверил в это. Почти расслабился. Остановился у ручья — не пить, просто остановился. Сел на камень. Смотрел на воду, слушал её журчание. Думал о том, что дальше. Как добраться до Долины. Как пройти через горы. Как найти корабль, который согласится взять пассажира без вопросов. И тогда они вернулись. Услышал первым лай. Не тот лай, что был раньше — далёкий, неуверенный. Этот был близким. Злым. Яростным. Лай стаи, которая взяла след и не отпустит. Я вскочил, побежал. Не думая, не планируя — просто побежал. Лай становился громче. Я оглянулся на бегу — увидел их. Собаки. Десятки собак. Огромные, чёрные, с красными глазами и пеной у пастей. Не обычные гончие. Что-то другое. Что-то неправильное. За собаками — всадники. Сотни всадников. Больше, чем раньше. Гораздо больше. Они ехали плотным строем, не разделяясь на патрули, не рассыпаясь по местности. Они просто ехали прямо на меня, как лавина, как цунами, смывающее всё на пути. Я бежал через лес, прыгая через упавшие стволы, петляя между деревьями. Собаки за мной — слышал, как они ломают кусты, как рычат, как лают в азарте погони. Всадники тоже — слышал треск веток под копытами, крики людей, лязг оружия.