Серебро или сталь

Принц Харрен Хоар

Колдун, что всё время прятался, что предложил способ найти демона, стал Главным. Нехотя. Очень нехотя. Я видел это в его глазах, когда отец объявил о назначении. Страх, смешанный с отчаянием, смешанный с чем-то ещё — может быть, осознанием ловушки, в которую он попал. Он предложил способ. Он обещал результат. И теперь он нёс за это ответственность. Полную, абсолютную ответственность. Если ритуал провалится — он умрёт. Если демон не будет найден — он умрёт. Если что-то пойдёт не так — он умрёт. Отец не терпел неудач. Новый Главный Колдун — я так и не узнал его имени, спросить казалось неуместным, да и он сам не называл себя — выглядел жалко после побоев. Левый глаз распух, превратившись в тёмно-фиолетовый нарост, почти закрытый. Губа рассечена, запёкшаяся кровь корочкой на подбородке. Скула с правой стороны отекла, исказив лицо, сделав его асимметричным, почти гротескным. Он двигался осторожно, придерживая рёбра — явно сломанные или треснувшие. Каждый вдох давался с трудом, со сдавленным хрипом. Пальцы на правой руке были искривлены под неестественным углом — сломаны, когда отец наступил на них сапогом. Но несмотря на это, несмотря на боль, что, должно быть, пронизывала всё тело, колдун держался прямо. Голос его, хоть и надтреснутый, звучал твёрдо, когда он отдал первый приказ. Приказ, от которого меня чуть не вырвало прямо на месте. — Трупы мёртвых колдунов, — сказал он тихо, но чётко, обращаясь к двум оставшимся чернокнижникам, — нужно скормить свече. Это и есть способ? Боги. Если бы я только знал, как это описать по-другому. Но других слов не было. Именно «скормить». Не сжечь рядом. Не использовать в ритуале. Именно скормить. Словно свеча была живой, голодной, ждущей пищи. Я не хотел присутствовать при этом. Хотел уйти, скрыться в своих покоях, забыться вином или сном. Но отец приказал мне остаться. — Смотри и учись, — сказал он. Как будто это было что-то полезное, что-то, что мне пригодится в жизни. Знание о том, как кормить проклятую свечу человеческой плотью. Трупы принесли в малый зал замка Солеварен. Два тела — первого колдуна, которого отец зарубил в приступе ярости, и главного синегубого чернокнижника из Кварта, которого убил брошенным мечом. Тела уже начали коченеть, кожа приобрела восковой оттенок, глаза помутнели. Запах был слабым пока — прошло всего ничего — но уже чувствовался. Их положили в центре зала, на каменный пол, рядом друг с другом. Старый скрюченный колдун и безэмоциональный молодой стояли над ними, держа в руках ножи — не обычные кухонные, а ритуальные, с изогнутыми лезвиями и рукоятями, покрытыми странными символами. Откуда они взяли эти ножи, я не заметил. Казалось, они просто достали их из-под мантий, словно у них там были бездонные карманы. Новый Главный Колдун осторожно, придерживая больные рёбра, наклонился и поставил свечу из обсидиана между двумя трупами. Свеча была тёмной, почти чёрной, холодной на вид. Даже не глядя на неё прямо, я чувствовал исходящее от неё присутствие — что-то древнее, голодное, ждущее. — Начинайте, — приказал он, отступая назад и держа обе руки на груди. Старый колдун наклонился над первым телом, над тем, что был зарублен отцом. Нож коснулся груди мертвеца, надавил, прорезал кожу и мышцы. Кровь не текла — сердце не билось, давление упало. Только тёмная жидкость сочилась из раны, густая, почти чёрная. Колдун резал методично, профессионально. Разрезал грудную клетку от горла до живота. Потом в стороны, образуя Т-образный разрез. Кожа раскрылась, обнажив рёбра, внутренности. Запах усилился — теперь уже не просто сладковатый, а отвратительный, смесь крови, желчи, содержимого кишечника. Я зажал нос рукой, но это не помогало. Запах проникал глубже, въедался в лёгкие, в горло, в сам мозг. Старый колдун запустил руку под мантию и извлёк оттуда пилу — маленькую, с острыми зубьями, предназначенными для кости. Как он носил это под одеждой, не поранившись? Сколько ещё инструментов там было спрятано? Он начал пилить рёбра. Звук был ужасным — скрежет, хруст, треск. Кость поддавалась медленно, неохотно. Колдун пилил, тяжело дыша, пот стекал по его морщинистому лицу, капал на труп. Наконец, рёбра были распилены. Внутренности оказались на виду — лёгкие, серые и спавшиеся, сердце, остановившееся и неподвижное, печень, тёмная и плотная. Безэмоциональный молодой колдун наклонился над вторым телом, над синегубым чернокнижником. Повторил те же действия — раскрытие грудной клетки. Двигался так же механически, словно это была обычная работа, ничем не отличающаяся от разделки туши животного. Два вскрытых трупа лежали на полу, внутренности на виду, кровь и жидкости растекались вокруг. Я отвернулся, чувствуя, как желудок сжимается, как желчь подступает к горлу. — Теперь сердца, — произнёс новый Главный Колдун сквозь стиснутые зубы. — Извлеките сердца. Старый колдун погрузил руки в грудную клетку первого трупа, нащупал сердце, перерезал артерии и вены, которые его держали. Вытащил наружу. Сердце было маленьким, сморщенным, тёмным. Вместо того чтобы положить его на плиту, колдун поднёс орган прямо к свече. И свеча... ответила. Обсидиан вдруг стал мягким. Не расплавился — именно стал мягким, податливым, словно воск, оставленный на солнце. Поверхность его заволновалась, образуя воронку, втягивающую дыру прямо в центре. Колдун опустил сердце в эту дыру. Свеча поглотила его. Я видел, как мёртвый орган исчезает внутри обсидиана, как камень смыкается над ним, снова становясь твёрдым, гладким. Но внутри, в глубине тёмного камня, я различил слабое свечение. Красное, пульсирующее. Словно сердце продолжало биться там, в каменной тюрьме. И тогда свеча впервые зажглась. Слабо, едва заметно. Крошечный язычок синего пламени, не больше ногтя, появился на фитиле. Холодный свет, не дающий тепла. Но живой. Голодный. Молодой колдун извлёк второе сердце из груди синегубого чернокнижника и поднёс к свече. Снова обсидиан размягчился, раскрылся, поглотил. Пламя выросло — теперь уже с палец высотой, ярче, синее. — Печень, — приказал Главный Колдун, и голос его дрожал — не от страха, а от предвкушения. Печени были извлечены. Тёмные, плотные, скользкие от крови и желчи. Обе поднесены к свече. Обе поглощены тем же образом — камень размягчается, раскрывается, смыкается. Пламя растёт. Теперь уже с ладонь высотой, ярко-синее, отбрасывающее холодные тени на стены. — Глаза, — прошептал колдун. Я не мог смотреть на то, как извлекали глаза. Отвернулся полностью, уставился в стену, пытаясь не слышать звуки — чавканье, хлюпанье, что-то влажное вырывается из гнезда. Но слышал. Слышал всё. Когда снова посмотрел, старый колдун держал в ладонях четыре глазных яблока — два мутных, выцветших от первого колдуна, и два тёмных, почти чёрных от синегубого чернокнижника. Со свисающими зрительными нервами, как корни вырванного растения. Он опустил их в свечу по одному. Обсидиан принимал каждый глаз с тем же размягчением, той же волной по поверхности. И с каждым поглощённым органом пламя росло, становилось ярче, холоднее. Я видел, как внутри камня проступают очертания — глаза там, в глубине, смотрели. Смотрели изнутри своей тюрьмы, немигающие, обвиняющие. — Мозг, — сказал Главный Колдун, и теперь его избитое лицо исказилось в подобии улыбки. Молодой колдун запустил руку под мантию и извлёк... долото. Маленькое, с узким лезвием, и молоток. Он наклонился над первым трупом, приложил долото к виску, ударил молотком. Череп треснул. Ещё удар. Ещё. Кость поддалась, образуя отверстие. Колдун расширил его, руками отламывая куски черепа, как скорлупу ореха. Мозг обнажился. Серый, изрезанный извилинами, дрожащий от ударов. Колдун запустил пальцы внутрь черепа, нащупал, вырвал кусок мозговой ткани. Размером с кулак, мягкий, распадающийся в руках. Поднёс к свече. Свеча поглотила жадно, почти с алчностью. Обсидиан раскрылся шире, чем прежде, втянул мозг внутрь. Пламя взметнулось вверх, чуть не до потолка, синее и яростное. По поверхности камня пробежала рябь, словно по воде от брошенного камня. То же проделали со вторым трупом. Череп вскрыт, мозг извлечён, скормлен свече. Пламя теперь ревело — хоть и без звука, но я чувствовал это рёв в костях, в зубах, в самой душе. — Языки, — прошептал Главный Колдун, и было в его голосе что-то похожее на экстаз. Старый колдун достал откудато клещи — разжал челюсти первого трупа, ухватил язык, потянул. Язык не поддавался. Колдун извлёк нож и подрезал уздечку, вырезал язык у основания. Вырвал наружу. Длинный, розовато-серый кусок мышцы, обвисший и мёртвый. Поднёс к свече. Опустил в размягчённый обсидиан. Пламя приняло дар, выросло ещё выше. Второй язык последовал за первым. Свеча горела теперь в полную силу — высотой почти в локоть, пламя ярко-синее, почти фиолетовое в сердцевине, отбрасывающее на стены такие тени, что казалось, будто в зале танцуют десятки людей. Но жертвоприношение ещё не закончилось. — Приготовьте оставшееся, — приказал Главный Колдун. Колдуны вернулись к трупам. Начали вырезать всё, что осталось. Куски мышц с рук, с ног, с торса. Полоски кожи. Осколки костей. Всё складывали в большую бронзовую чашу. В чашу добавили ингредиенты. Новый Главный Колдун запускал руки в карманы и извлекал один мешочек за другим, одну склянку за другой. Порошок серого цвета — пепел сожжённых костей, как я понял по запаху. Жидкость красная и густая — не кровь, что-то другое, пахнущее металлом и гнилью. Травы, высушенные и истолчённые в пыль, от которых першило в горле. Кристаллы чёрного цвета, растворяющиеся в месиве с шипением. Масло, что воняло серой и тухлыми яйцами. Месиво в чаше забулькало, запенилось. Запах стал невыносимым. Это был не просто запах варящегося мяса — это было что-то худшее, что-то неправильное. Сладковатый, тошнотворный, с привкусом гнили и химии. Дым поднимался из чаши, серый и густой, заполнял зал, въедался в одежду, в волосы, в кожу. Колдуны помешивали варево длинными деревянными палками — произнося при этом слова на незнакомом языке. Не валирийский — я знал валирийский достаточно, чтобы узнать его. Это было что-то другое, более древнее, более чуждое. Слова, которые не должны произноситься человеческим ртом. И свеча... свеча слушала. Оно живое. Пламя синхронизировалось с пением. Вспыхивало на определённых слогах. Тускнело на других. Танцевало в ритм заклинаниям. Словно живое существо, внимающее зову своих жрецов. Я почувствовал, как кружится голова. Зал начал плыть перед глазами. Тени на стенах начали двигаться — не от огня, а сами по себе, словно живые. — Нужно это прекратить! — крикнул я, не в силах больше молчать. — Отец, это безумие! Это... это чернокнижие! Мерзость! Боги накажут за такое! Отец обернулся ко мне. И я увидел его лицо. Он улыбался. Не просто улыбался — он был возбуждён. Глаза его горели, не от огня костра, а от чего-то внутреннего, тёмного, ужасного. Зрачки расширились, почти поглотили радужку, оставив лишь тонкие ободки тёмно-коричневого цвета вокруг чёрных колодцев. Кожа на лице натянулась, стала бледной, почти серой, словно вся кровь отхлынула от неё. Вены на висках пульсировали, вздувались под кожей, синие, толстые, словно черви под землёй. Взгляд его был... голодным. Жадным. Словно он смотрел не на ритуал, а на что-то желанное, что-то, чего хотел всю жизнь и наконец получал. — Это сила, — сказал он тихо, но голос его дрожал от возбуждения. — Настоящая сила. Не железо, не золото, не армии. Это. Магия. Древняя магия Валирии. Это то, что сделает Харренхолл неприступным. Это то, что защитит наш дом от любых врагов. — Отец, это проклятие! — пытался я достучаться до него. — Это призовёт демонов, а не защитит от них! — Заткнись, — оборвал он, не отрывая взгляда от чаши и свечи. — Смотри. Учись. Ты увидишь то, что мало кто видел за последние столетия. Я замолчал. Не потому что согласился. Потому что понял — бесполезно. Отец ушёл слишком далеко. Он перешёл черту, за которой нет возврата. Он продал душу за силу. И теперь наслаждался плодами сделки. Варево в чаше начало густеть, превращаться в тягучую массу. Куски органов размягчились, почти растворились, стали частью общего месива. Цвет изменился — из красно-серого стал почти чёрным, с вкраплениями тёмно-фиолетового. — Пора, — сказал Главный Колдун, и даже сквозь боль от побоев в его голосе звучало облегчение. Старый колдун зачерпнул варево большой бронзовой ложкой — из кармана, откуда же ещё. Масса была густой, почти смолистой, тянулась нитями, как мёд. Куски плоти плавали в ней, размягчённые варкой до состояния желе. Он поднёс ложку к свече. И тут началось настоящее кормление. Обсидиан раскрылся. Не просто размягчился — раскрылся, как пасть. Поверхность камня разошлась, образуя отверстие, зияющую дыру, ведущую вглубь. И оттуда, из глубины, потянулся... голод. Физический, осязаемый голод. Словно из свечи дышало что-то живое, древнее, вечно ненасытное. Варево полилось в эту пасть. Не просто стекло — втянулось, засосалось внутрь. Свеча пила. Жадно, торопливо, с булькающими звуками, что не должны исходить от камня. Пламя взметнулось вверх, до самого потолка. Стало ярче, холоднее. Синий свет залил весь зал, превращая всё в подводный кошмар. Тени отделились от стен, начали кружить вокруг свечи, словно стая голодных воронов. Ложка за ложкой. Варево исчезало внутри свечи. Обсидиан не менял размера, не разбухал, не трескался. Просто поглощал. Пил. Ел. Как бездонный колодец, куда можно сбрасывать всё, и он примет, переварит, превратит в силу. Старый колдун работал методично, зачерпывая и выливая, зачерпывая и выливая. Пот струился по его лицу, руки дрожали от усталости, но он не останавливался. Молодой колдун подхватил, когда старик начал сбиваться с ритма. Они кормили свечу вдвоём, попеременно, не давая голодному пламени ослабнуть. С каждой новой порцией варева пламя росло. Сначала до потолка. Потом начало расширяться, становиться толще, плотнее. Превратилось в столп синего огня, бушующий в центре зала. Жар от него не было — только холод. Леденящий, пронизывающий до костей холод, от которого воздух в лёгких превращался в лёд. Я видел сквозь пламя. Видел, как внутри свечи, в глубине обсидиана, складывается что-то. Органы, что были скормлены — сердца, печени, глаза, мозги, языки — они не растворились. Они были там, внутри, сложенные в некое подобие тела. Искажённого, невозможного тела, состоящего из частей двух разных мертвецов, соединённых в одно целое. Лица проступали в глубине камня. Два лица, наложенные друг на друга, сплавленные вместе. Рты открывались в беззвучных криках. Глаза — четыре глаза, расположенные неправильно, слишком близко, слишком далеко — смотрели изнутри своей тюрьмы. Когда чаша наконец опустела, колдуны отступили. Оба тяжело дышали, покрытые потом, измождённые. — Теперь кровь, — сказал Главный Колдун, придерживая рёбра рукой. — Последний дар. Кровь запечатает ритуал. Молодой колдун вернулся к изуродованным трупам, взял ещё одну чашу — меньше, серебряную, извлечённую из бесконечных глубин мантии. Начал собирать кровь, что осталась в телах. Выжимал из тканей, вычерпывал из полостей грудной клетки, выдавливал из разрезанных сосудов. Набрал почти полную чашу — тёмной, густой крови, смешанной с лимфой, желчью, остатками других жидкостей. Принёс к свече. Поднял чашу высоко над пламенем. Произнёс одно слово на том древнем языке. Вылил. Кровь полилась на пламя. Но не погасила его. Наоборот — свеча вспыхнула ещё ярче. Кровь, падая, превращалась в пар, в красный дым, что закручивался вокруг синего столпа огня. Обсидиан впитывал её, поглощал, словно губка воду. Ни капли не упало на пол. Всё, до последней капли, было выпито свечой. И тогда началось самое страшное. В один момент в комнате стало темно. Не постепенно, не плавно. Мгновенно. Словно кто-то задул все факелы разом, погасил все огни, закрыл все окна. Темнота упала, как тяжёлый занавес, поглощая всё. Я не видел ничего. Ни руки перед лицом, ни стен, ни людей рядом. Только абсолютная, непроглядная тьма. Но тени... тени я видел. Это звучит безумно. Как можно видеть тени в темноте? Тени — это отсутствие света, а когда света нет вообще, теней быть не должно. Но они были. Двигались по стенам, по полу, по потолку. Не отбрасываемые никем, не создаваемые ничем. Просто существовали сами по себе. Живые тени. Сгустки тьмы, ещё более тёмные, чем окружающий мрак. Они вились, как змеи. Тянулись, как руки. Шептали — я слышал шёпот, хотя звука не было. Шёпот прямо в голове, минуя уши. Слова на том же древнем языке, что читали колдуны. Слова, полные голода, ненависти, боли. Одна тень приблизилась ко мне. Холод пронзил меня насквозь, словно ледяной клинок вошёл в грудь. Я не мог двигаться, не мог кричать, не мог даже дышать. Просто стоял, парализованный ужасом, глядя, как тень обвивает меня, проникает в меня, шарит внутри, словно ищет что-то. Потом так же внезапно отступила. И в центре комнаты, там, где стояла свеча, вспыхнул свет. Свеча горела в полную силу. Пламя было высоким — выше человеческого роста, почти до потолка. Синее, глубокое, насыщенное, почти фиолетовое в сердцевине. Оно не мерцало, не колебалось. Стояло ровно, словно застывшее, словно не огонь вовсе, а кусок синего стекла, подсвеченного изнутри. Свет от него был холодным. Не согревал, а наоборот, казалось, высасывал тепло из воздуха, из тел, из самих камней замка. Дыхание превращалось в пар, кожа покрывалась мурашками, зубы стучали. Тени не исчезли с появлением света. Они танцевали вокруг свечи, извивались в синем сиянии, тянулись к пламени и отступали, словно играя. Но теперь они были не просто сгустками тьмы. В них проступали очертания. Лица. Руки. Искажённые, нечеловеческие, но узнаваемые. Лица мёртвых колдунов. Я видел их в тенях. Видел синегубого чернокнижника, его рот открыт в беззвучном крике, руки тянутся, словно прося о помощи. Видел первого колдуна, зарубленного отцом, его лицо искажено агонией, глаза пусты и обвиняют. Они были заключены в свече. Их плоть, их кровь, их души — если у колдунов были души. Заключены и использованы как топливо, как источник силы для этого проклятого ритуала. Главный Колдун упал на колени перед свечой, простёр руки, и я увидел, как на его избитом лице отразилась смесь триумфа и ужаса: — Покажи нам! — закричал он, голос его дрожал, срывался на высокие ноты. — Покажи демона! Покажи того, кто несёт чужую магию! Покажи его нам! Пламя свечи дрогнуло. Вытянулось вверх, стало тоньше, выше, почти до потолка. Потом расширилось, стало плоским, как зеркало. И в этом зеркале появилось изображение. Размытое сначала, нечёткое. Но постепенно проступающее, становящееся яснее. Я видел лес. Деревья, высокие и плотные. Ночь. И фигуру, бегущую между деревьев. Мужчина. Среднего роста, обычного телосложения. Чёрные волосы, короткие. Одежда простая, потрёпанная. Лицо... лицо было смазано, невозможно было разглядеть черты. Но руку я видел. И кольцо на пальце. Чёрное кольцо, которое даже в видении казалось поглощать свет вокруг себя. Демон. Он бежал. Оглядывался через плечо, словно спасаясь от погони. Потом исчез между деревьев, и изображение померкло, растаяло. Пламя свечи вернулось к обычному размеру — если можно назвать обычным это синее, холодное, мёртвое пламя высотой с человека. — Нашли, — прошептал Главный Колдун, и голос его был полон триумфа и облегчения. — Нашли его. Свеча видит его. Теперь мы сможем следить, направлять войска, поймать. Отец сделал шаг вперёд, глаза его сияли в синем свете: — Где он сейчас? — На востоке, король, — ответил колдун, не вставая с колен, придерживая больные рёбра. — Движется быстро. Очень быстро. Не останавливается на ночь, не спит. Просто бежит. Направление — Лунные Горы. — Как долго мы сможем видеть его? — Пока горит свеча, милорд. А свеча будет гореть... Плоть двух колдунов, их магия, их жизненная сила — этого хватит на несколько недель. — Хорошо, — отец повернулся к своим командирам, стоящим у стен зала. — Собирайте людей. Мы выступаем на рассвете. Будем двигаться на восток, следуя за свечой. Гнать демона, загонять, не давать передышки. И когда загоним в угол — убьём. Командиры кивнули, начали расходиться, чтобы отдавать приказы. Я остался стоять, глядя на свечу, на синее пламя, на тени, что танцевали вокруг неё. Глядя на лица мёртвых колдунов, заключённых в этом проклятом пламени. Лучше бы я этого не видел. Никогда. Лучше бы умер раньше, чем стать свидетелем такого. Потому что теперь, что бы ни случилось дальше, как бы долго я ни прожил, я буду помнить. Буду видеть эти лица в кошмарах, слышать этот шёпот в тишине ночи. Харренхолл был проклят. И мы, дом Хоаров, прокляты вместе с ним.