Серебро или сталь

Прижимая рану рукой, я видел, как медленно истекаю кровью. Кровь сочилась между пальцами — тёмная, почти чёрная в сумерках, липкая и тёплая. Она стекала по боку, пропитывала рубашку, капала на камни под ногами, оставляя за мной красный след. Каждый шаг выдавливал новую порцию, каждый вдох заставлял рану пульсировать, расширяться, выпускать ещё больше жизни наружу. Когда в последний раз я видел свою кровь? Очень и очень давно. Так давно, что память стала туманной, расплывчатой, как сон, который пытаешься вспомнить после пробуждения. Когда надсмотрщики били серебряными плетьми — да, тогда. Магическое серебро обжигало кожу, оставляло борозды, из которых сочилась кровь. Когда колдуны царапали кожу своими скрученными старческими пальцами, пытаясь добраться до чего-то внутри, до того, что делало меня другим. Ногти их были жёлтыми, острыми, как когти, и они впивались в плоть, раздирая, но даже тогда крови было мало. Слишком мало для того, чтобы... Когда это было? Когда я последний раз по-настоящему истекал кровью, чувствовал, как жизнь покидает тело? Не помню. Боги, я не помню. Рана была странной. Стрела торчала из бока, чуть выше бедра, между рёбрами — там, где доспех не защищал, где кожаная подкладка была тонкой. Древко белое, гладкое, почти полированное, без шероховатостей, которые обычно бывают на дереве. Не дерево вообще — что-то другое. Кость? Может быть. Но какая кость могла быть такой белой, такой идеально ровной, такой... холодной? Холод исходил от стрелы, как от куска льда, воткнутого в тело. Он распространялся по плоти, заставляя мышцы деревенеть, превращая кровь в студень. Пальцы, которыми я прижимал рану, онемели почти до локтя. Нога, в которую вошла стрела, волочилась, не слушалась, словно не моя. Наконечник — я чувствовал его внутри, острый, холодный, пульсирующий какой-то своей жизнью — был не металлическим. Железо я бы узнал. Сталь тоже. Бронзу, медь, магическое серебро — всё это я знал на ощупь, знал, как оно ощущается внутри плоти. Но это было что-то иное. Что-то, что жгло не теплом, а холодом. Что-то, что не просто ранило тело, а касалось чего-то глубже. Магия. Проклятая, тёмная, древняя магия. Я думал, что я бессмертный. Не совсем думал — знал. Был уверен. Годы — годы доказывали это. Мечи ломались о мою кожу. Стрелы отскакивали. Копья соскальзывали, топоры ломались. Непробиваемый. Со стальной шкурой. Так говорили обо мне те, кто видел. Те немногие, кто выжил после встречи со мной. Сталь не может пробить меня. Железо не может. Бронза, медь. Всё. Но магия. Магия — да. Магия могла. И должно быть, стрела была магическая. Пропитанная заклинаниями, закалённая в крови жертв, благословлённая тёмными богами. Белая стрела, что изгибалась в воздухе, следуя за целью. Белая стрела, что прошла сквозь мою защиту, как сквозь масло. Я... я боюсь. Впервые за всё это время — сколько бы его ни прошло — я боюсь по-настоящему. Не той поверхностной тревоги, что испытываешь перед боем, не того напряжения, что приходит, когда видишь превосходящие силы врага. Настоящего, глубокого, парализующего страха. Страха смерти. Я не хочу умирать. Боги, старые и новые, все, кто слышит — я не хочу умирать. Не сейчас. Не здесь, в этих проклятых горах, от руки какого-то колдуна, которого я даже не знаю. Не после всего, через что я прошёл. Чёртов колдун! Проклятый, трижды проклятый ублюдок со своим арбалетом и своими белыми стрелами! Если бы я мог добраться до него, если бы мог сжать руки на его горле, услышать хруст позвонков... Но я не мог. Едва мог идти. Едва держался на ногах. Колдун вёл меня вверх, к заснеженным пикам Лунных Гор. Путь был изнурительным — по камням, которые осыпались под ногами, грозя унести вниз, в пропасть. По кустарникам, что цеплялись за одежду, царапали оголённую кожу, словно пытались удержать, не дать подняться выше. По неприступным склонам, где даже мул не прошёл бы, где каждый шаг требовал усилия, цепляния руками за выступы, подтягивания всего тела, пока нога не найдёт опору. Он шёл позади, арбалет направлен в мою спину. Арбалет был простым, рабочим инструментом убийства — ничего изысканного, ничего украшенного. Ложе из тёмного дерева, потёртого от использования, с трещинами, заполненными смолой для прочности. И в желобке лежала новая белая стрела. Готовая выпустить, готовая следовать за мной, если я сделаю неверное движение. Колдун всматривался в небо. Постоянно, при каждой остановке, при каждом привале. Запрокидывал голову, изучал звёзды — хотя мне казалось, он смотрел не на звёзды. На что-то другое. На что-то, что видели только его глаза, обученные тёмным искусствам. Может быть, на пути, проложенные магией. Может быть, на знаки, оставленные его богами. Я не знал. И это пугало ещё больше. Я пытался вывести его на разговор. Снова и снова, несмотря на боль, несмотря на слабость, несмотря на то, что каждое слово давалось с трудом. Нужно было понять — куда он ведёт меня, зачем, что ждёт в конце этого пути. — Зачем? — спросил я, когда мы остановились у очередного уступа. — Зачем тащить меня так далеко? Если хочешь убить — убей здесь. Быстро. Зачем мучить? Молчание. Только ветер выл между скал, пронизывающий, ледяной. — Ответь мне, — попробовал я снова. — Хотя бы это. Я заслужил знать, как умру. Куда ты ведёшь меня? Колдун повернулся. Глаза его блестели в сумерках, холодные, как осколки льда. — Демон скажет всё что угодно, лишь бы получить своё, — произнёс он ровным, безэмоциональным голосом. — Будет лгать, обманывать, манипулировать. Я знаю твою природу. Знаю, что ты пытаешься сделать. Не получится. — Я не демон, — сказал я, и голос мой прозвучал слабее, чем хотелось. — Я просто... я не знаю, что я. Но не демон. Он молчал. — Харренхолл в другой стороне, — сказал я, меняя тактику. — Если хочешь вернуть меня туда, в клетку, мы идём не туда. Мы идём на север. К горам. К... — Заткнись, — оборвал он меня. Голос стал жёстче, в нём появилась угроза. — Ещё одно слово, и я прикончу тебя здесь. Выпущу стрелу в сердце, оставлю твоё тело гнить на этих камнях. Мне не нужен ты живой. Нужен твой труп. А труп можно доставить и так. Он поднял арбалет, прицелился в грудь. — Или можешь попытаться убежать. Сделай неправильный шаг в сторону. Попробуй напасть. Дай мне повод. Я с удовольствием закончу это сейчас. Я замолчал. Не потому, что поверил угрозе — я знал, что он не убьёт меня здесь, иначе зачем таскать так далеко? — но потому, что силы кончались. Каждое слово требовало усилия, каждый вдох давался с трудом. Нужно было экономить энергию. Нужно было выжить достаточно долго, чтобы найти способ вырваться. Мы шли дальше. Вверх, всегда вверх. Снег становился глубже, ветер — сильнее. Холод пробирался сквозь доспехи, сквозь одежду, до костей. Как только наш путь перестал проходить через опасные ущелья — те места, где один неверный шаг означал падение в пропасть, где нужно было карабкаться, цепляясь руками за камни — колдун остановился. — Стой, — приказал он. — Руки вперёд. Я повиновался. Не было смысла сопротивляться, не в моём состоянии. Руки дрожали, когда я вытянул их. Колдун подошёл ближе. Словно достав из-за пазухи — хотя я не видел, чтобы он нёс что-то кроме арбалета — он извлёк бронзовые цепи. Тяжёлые, массивные, каждое звено толщиной с палец. Бронза была старой, покрытой патиной, тускло-зелёной в свете заходящего солнца. На звеньях были выгравированы знаки — руны, символы, которые я не узнавал. Магические знаки, наверняка. Что-то, что должно было удерживать не просто тело, но и силу. Он обмотал цепи вокруг моих запястий. Плотно, так, что металл впился в кожу. Замкнул какой-то хитрой застёжкой, которая щёлкнула с финальным, обречённым звуком. Потом спустился к ногам, обмотал лодыжки. Ещё одна цепь соединила руки и ноги, укоротив шаг, сделав передвижение медленным, неуклюжим. Окольцевал меня. Превратил в осла на привязи. В скотину, которую тащат на бойню. Он прикрепил к цепи на руках длинную верёвку — грубую, из конопли, потемневшую от грязи и влаги. Обмотал конец вокруг своей ладони, дёрнул, проверяя прочность. — Пошёл, — сказал он и потянул. Я пошёл. Потому что выбора не было. Потому что нужно было сохранить силы для того момента, когда появится шанс. Если он вообще появится. Мы долго шли. Дни и ночи сливались в одно сплошное страдание. Солнце всходило и заходило, луна сменяла его на небе, звёзды проступали и исчезали в облаках. Время теряло смысл. Был только путь. Только бесконечное движение вперёд, шаг за шагом, по камням и снегу, через холод и боль. Колдун был молчалив. Не говорил ничего, кроме редких команд — «стой», «иди», «быстрее». Не отдыхал — или почти не отдыхал. Мы останавливались на короткие привалы, по часу, может быть, два. Он садился на камень, закрывал глаза, но я не был уверен, что он спал. Может быть, медитировал. Может быть, общался со своими тёмными богами. Может быть, просто экономил силы. И казалось, ему не нужно было есть и пить. Я не видел, чтобы он доставал припасы, чтобы жевал сушёное мясо или хлеб, чтобы пил из фляги. Не видел, чтобы он справлял нужду, хотя мы шли уже... сколько? Три дня? Четыре? Больше? Или это моя галлюцинация из-за слабости? Может быть. Вполне может быть. Сознание плыло, реальность становилась размытой, нечёткой. Иногда я видел вещи, которых не было. Тени, двигающиеся между скал. Лица в облаках. Голоса, шепчущие на языках, которые я не понимал. Мое самочувствие ухудшалось с каждым часом. Рана не заживала — впервые в моей долгой, странной жизни рана не заживала. Кровь продолжала сочиться, хотя и медленнее теперь. Не потому, что остановилась, а потому, что крови оставалось всё меньше. Холод от стрелы распространялся по телу, добрался до груди, заставляя сердце биться неровно, с перебоями. Дыхание стало поверхностным, частым. Каждый вдох отдавался болью в боку, каждый выдох был усилием. Слабость наваливалась, как тяжёлое одеяло. Руки дрожали, ноги подкашивались. Несколько раз я падал, не удерживал равновесие на обледенелых камнях. Колдун останавливался, ждал, пока я встану, потом дёргал верёвку, заставляя двигаться дальше. Если я не вставал достаточно быстро, он пинал меня сапогом — не сильно, без злобы, просто как понукают упрямую скотину. Вставай. Иди. Не останавливайся. Я то и дело словно засыпал на ходу. Глаза закрывались сами собой, тело продолжало двигаться по инерции, следуя за натяжением верёвки. Сны смешивались с реальностью. Я видел лица — старые, забытые. Людей, которых знал когда-то давно. Места, где был. Или думал, что был. Память была спутанной, фрагментированной. Колдуны в тёмных комнатах, склонившиеся над столом, где лежало тело. Моё тело? Другого? Не знал. Серебряные плети, свистящие в воздухе. Боль. Всегда боль. Потом я просыпался — если это вообще можно было назвать пробуждением — и понимал, что всё ещё иду, всё ещё ставлю одну ногу перед другой, всё ещё следую за колдуном через эти бесконечные горы. Я так ослаб, что даже эти мысли давались с трудом. Думать было тяжело. Слова в голове путались, терялись, прежде чем успевал сформулировать их полностью. Что-то хотел вспомнить, что-то важное, но оно ускользало, растворялось в тумане, что заполнял разум. Вырваться. Нужно вырваться. Это я помнил. Это была единственная ясная мысль, якорь, за который цеплялось сознание. Вырваться. Убить колдуна. Вытащить стрелу. Исцелиться. Бежать. Но как? Руки скованы. Ноги скованы. Сил почти не осталось. Арбалет направлен в спину. Одно неверное движение — и белая стрела пронзит сердце. Или позвоночник. Или голову. И всё же... должен быть способ. Должен. Солнце и луна. Я следил за ними, когда мог, когда сознание прояснялось достаточно, чтобы заметить. Судя по их положению, по тому, с какой стороны всходило солнце и куда садилось, мы двигались на север. Постоянно на север, уклоняясь иногда на восток, но всегда возвращаясь к северному направлению. В сторону Залива Пасти. Так его называли на картах, которые я видел в Харренхолле, когда изучал комнату лорда Хоара, когда планировал побег. Залив на севере, где Лунные Горы спускались к морю, где были старые крепости, заброшенные замки, руины ещё более древних времён. Но зачем? Зачем колдун вёл меня туда? Что там, на севере, что не могло быть здесь, в горах? Место для ритуала? Храм его тёмных богов? Алтарь, на котором он собирался принести меня в жертву? Я пытался спросить. Несколько раз, когда мы останавливались на привал, когда колдун садился на камень и замирал в своей странной медитации. — Куда... — начинал я, и голос мой был хриплым, едва слышным. — Куда ты... — Молчи, — отвечал он, не открывая глаз. — Скажи хотя бы... — Молчи, — повторял он, и рука его ложилась на арбалет. Я замолкал. Ночи были худшими. Холод усиливался, становился невыносимым. Ветер выл, пронизывал насквозь, даже когда мы находили укрытие за камнями или в неглубоких пещерах. Я дрожал, зубы стучали, тело сворачивалось в комок, пытаясь сохранить хоть немного тепла. Когда я в последний раз чувствовал холод или жар? Должно быть это рана так действует на меня. Колдун не дрожал. Сидел неподвижно, завернувшись в свой чёрный плащ, и казалось, холод его не трогал. Или он не чувствовал его. Или магия защищала. Проклятый ублюдок. Однажды ночью — на какую по счёту, я не знал, потерял счёт дням — я увидел огни. Далеко внизу, в долинах, маленькие точки света. Костры? Деревни? Патрули, ищущие меня? Я попытался закричать. Набрал воздух в лёгкие, открыл рот, попытался выдавить звук, привлечь внимание. Колдун оказался рядом мгновенно. Рука зажала мне рот, пальцы впились в щёки. Другая рука подняла арбалет, прижала дуло к виску. — Тихо, — прошипел он. — Один звук, и я размажу твои мозги по этим камням. Понял? Я кивнул. Насколько мог кивнуть с зажатым ртом. Он держал меня так ещё несколько минут. Пока огни внизу не скрылись за поворотом, пока мы не ушли дальше. Только тогда отпустил. — Не пытайся снова, — предупредил он. — В следующий раз не буду давать шанс. Мы продолжили путь. Дни сменялись ночами. Ночи — днями. Я терял ориентацию во времени, терял чувство реальности. Всё смешалось в одну сплошную агонию — боль, холод, слабость, страх. Но я всё ещё шёл. Одна нога перед другой. Шаг за шагом. Потому что останавливаться означало умереть. А я не хотел умирать. Не сейчас. Не здесь. Не так. Горы менялись вокруг нас. Становились выше, острее, более дикими. Растительность исчезла совсем — ни деревьев, ни кустов, только голый камень и снег. Лёд покрывал скалы, делал путь скользким, опасным. Несколько раз я падал, разбивал колени, локти. Кровь оставляла пятна на снегу. Колдун не останавливался. Тянул верёвку, заставляя подниматься, продолжать. И я шёл. Потому что выбора не было. Иногда я думал о том, чтобы просто сдаться. Лечь на снег, закрыть глаза, позволить холоду забрать меня. Это было бы легче. Проще. Конец страданиям. Но что-то внутри не давало. Какая-то искра, упрямая, злая, отказывающаяся гаснуть. Инстинкт выживания, может быть. Или просто злость. Ярость на этого колдуна, на Хоаров, на весь проклятый мир, что охотился на меня. Я выживу. Как-нибудь, но выживу. И когда силы вернутся, когда найду способ снять эти цепи, вытащить эту стрелу... Они все заплатят. Эта мысль грела. Не так, как огонь, но достаточно, чтобы продолжать идти. Один шаг. Ещё один. И ещё. На север. Всё дальше на север. К неизвестности. К чему-то страшному, что ждало в конце этого пути. Но пока я дышал, пока сердце билось — была надежда. Тонкая, слабая, почти призрачная. Но она была. И я цеплялся за неё обеими руками.