Серебро или сталь

Стрела не желала выходить. Это было первое, что он понял, когда силы наконец начали возвращаться — не целиком, не потоком, а тонкой струйкой, по капле, как вода сквозь камень. Колдун сидел на корточках перед ним, разглядывая рану с видом человека, изучающего редкое насекомое под стеклом. Не отвращение. Не жалость. Простое, холодное, деловое любопытство. — Ты ещё жив, — произнёс он, и в голосе его не было ни удивления, ни облегчения. Констатация факта. Как если бы он отметил, что погода сегодня облачная. Демон не ответил. Демон лежал на мокром камне в неглубокой пещере — холодной, пахнущей землёй и прелым мхом — и смотрел в потолок, где в трещинах породы дрожала мелкая капель. Каждая капля падала вниз, на его лицо, на губы, на закрытые веки. Он не двигался, чтобы уклониться. Не было сил двигаться. Рана горела. Нет — не горела. Горение — это тепло, а это было обратным: холод, засевший в плоти, как осколок зимы. Холод, что вгрызался в кости, что двигался медленно вверх, к сердцу, пульсируя в такт его биению. Каждый удар сердца отдавался волной тошноты. Каждый вдох был ножом между рёбер. Но это было неважно. Неважно, потому что внутри, под слоями боли и слабости и страха, что-то шевелилось. Что-то, что всегда было там, в самой глубине, — то, что он называл про себя разными именами в разные времена и ни разу не сумел определить точно. Не магия, потому что магия — это инструмент, а это было больше похоже на материал, из которого делают инструменты. Не сила, потому что сила иссякает, а это — нет. Это было что-то иное. Колдун потянулся к стреле. Пальцы его — длинные, желтоватые, с опухшими суставами, будто изъеденными временем — сомкнулись на белом древке. Осторожно. Почти нежно. Словно держал хрупкую вещь, способную рассыпаться от неверного движения. Потянул — медленно, с поворотом. Боль взорвалась за глазами, как вспышка, как удар кулака по затылку, как всё сразу. Демон не закричал. Сжал зубы. Вцепился пальцами в камень под собой. Стрела не шла. — Интересно, — пробормотал колдун, и в голосе его был почти восторг. Он отпустил древко, поднялся, начал ходить по пещере — туда-сюда, три шага в одну сторону, три в другую — и что-то бормотал на языке, которого демон не знал. Язык был мягким, скользким, как масло, — слова перетекали одно в другое, не имея чётких границ, не имея того резкого, угловатого ритма, что был в языках Вестероса. Что-то восточное. Что-то из-за Узкого Моря. Потом колдун остановился. Сел снова. Положил руку на рукоять стрелы — не берясь за неё, просто положил ладонь рядом. — Она слилась с тобой, — сказал он. — Твоя плоть принимает её. Не отторгает. Принимает. — Тогда... оставь её, — выдавил демон. Голос вышел чужим, хриплым, почти неузнаваемым. — Нет, — колдун покачал головой. — Это невозможно. Если она останется, то убьёт тебя за неделю. Может быть, за две. Твоя природа сопротивляется, но не бесконечно. — Пауза. — Кроме того, она мне нужна. Демон закрыл глаза. Когда он открыл их снова, колдун уже не смотрел на него. Стоял у входа в пещеру, вглядываясь в ночь, где ветер гнал облака через бледный серп луны. Спина прямая. Плечи расслаблены. Человек, которому незачем оглядываться на связанного, почти умирающего пленника. Уверенность, понял демон. Не самонадеянность — уверенность. Основанная на чём-то реальном. Стрела. Магические цепи. Знание того, с чем имеешь дело. Демон потянулся к древку сам — двумя руками, скованными бронзой, — и когда пальцы его сомкнулись на нём, понял, что колдун прав. Стрела сидела как своя. Как кость. Как часть тела. Он потянул. Белый свет. Пустота. Потом — ничего. Колдун сидел в темноте и ждал. Пламя свечи — маленькой, оплывшей, воткнутой в расщелину в стене — дрожало от сквозняка. Оно отбрасывало тени на его лицо, делая его ещё более угловатым, ещё более нечитаемым. Он смотрел на пленника — на то, как из раны медленно вытекает кровь, как темнеет камень под телом, как дыхание становится всё тише и ровнее — и думал. Думал о многом. О том, что увидел. О том, что ещё не понял. О дороге, что ждала впереди. За стенами пещеры горы молчали. Только ветер. Только камень. Только тьма, которая была здесь до людей и будет после них. Потом он встал. Достал из своей котомки несколько мотков грубой верёвки, ремни из сыромятной кожи, бронзовые застёжки. Начал работать — методично, без спешки, но и без лишних движений. Вязал крепко. Так, чтобы не вырваться. На запястьях — поверх цепей. На лодыжках. Поперёк груди, зафиксировав руки. Ещё раз вокруг бёдер. Затянул каждый узел, проверил каждый ремень. Потом осмотрел рану. Стрела лежала рядом — там, где упала, когда рука пленника разжалась. Пол пещеры был тёмным вокруг неё: кровь не пропитывала камень, а лежала поверх, маслянистая, почти чёрная. Он поднял стрелу двумя пальцами — осторожно, ухватив за самый конец древка — и убрал в кожаный футляр, что висел у него на поясе. Застегнул застёжку. Посмотрел на пленника последний раз. Живой. Едва. Но живой. — Живи, — сказал колдун, и непонятно было, кому он это говорит — пленнику или кому-то ещё. Потом вышел из пещеры. И через некоторое время вернулся с мулом. Деревенька не имела названия — или имела, но колдун не спросил. Зачем? Она была такой же, как тысячи других деревенек в этих горах и за ними: два десятка домов из грубого камня с соломенными крышами, загон для скотины, колодец посередине, вечно закрытые ставни. Жители смотрели на чужака из-за этих ставней — колдун чувствовал взгляды, как чувствуют прикосновение, — но никто не вышел. Умные люди. Мул был старым, с обвисшими губами и мутными глазами, но крепким — это было видно по ногам, по тому, как он стоял. Хозяин его, плотный, коротконогий человек с руками, покрытыми мозолями до самых локтей, назвал цену втрое выше разумной. Колдун не торговался. Достал из-за пазухи три серебряных монеты, бросил их в протянутую ладонь. Хозяин закрыл пальцы на монетах с такой скоростью, словно боялся, что они передумают. — Узды нет, — сказал хозяин. — Не нужна, — ответил колдун. Он забрал мула и ушёл, не оглядываясь. Деревенька смотрела ему вслед в молчании. Путь на север был долгим. Не потому, что далёким — хотя и это тоже. Но потому, что нужно было идти в обход. Мимо замков и укреплённых сёл. Мимо главных дорог, где всегда есть патрули и любопытные глаза. Мимо деревень, где чужак с мулом, на котором лежит плотно завёрнутый, неподвижный груз, вызывает вопросы. Колдун любил вопросы. Или, точнее — не любил ответы, которые за ними следуют. Поэтому он шёл лесами. Глухими тропами, о которых знали только те, кто ходил ими давно и по нужде. Через ложбины, где туман лежал до полудня, скрывая всё на расстоянии вытянутой руки. Через поля, заросшие бурьяном и чертополохом, — заброшенные, давно не паханные, забытые. Вдоль рек, где можно было идти по мелководью, не оставляя следов. Мул нёс пленника молча. Не упрямился, не брыкался. Колдун иногда думал, что животные чувствуют его иначе, чем люди. Люди видели в нём опасность — или читали что-то в его глазах, в движениях, в том, как он держался. Животные просто чувствовали что-то большее и успокаивались. Что-то древнее, что говорило им: не сопротивляйся. Пленник был без сознания большую часть пути. Это было хорошо. Когда он приходил в себя — ненадолго, на несколько минут, — колдун следил за ним краем глаза. Видел, как меняется дыхание. Как двигаются зрачки под закрытыми веками. Как плоть пульсирует вокруг раны — не так, как у обычного человека, — быстрее, интенсивнее, пытаясь залечить, залить, заполнить то, что стрела оставила после себя. Интересно. Очень интересно. Он доставал свою книгу — толстую, в переплёте из кожи, которую он предпочитал не идентифицировать, — и делал записи. Мелкими, чёткими знаками, которые не принадлежали ни одному из алфавитов Семи Королевств. Писал быстро, не останавливаясь, как будто мысли приходили быстрее, чем рука успевала за ними. Семь королевств. Богами забытая дыра. Камень, грязь, деревни, мужики с дубинами. Но то, что он нашёл здесь, — этого не было нигде в известном ему мире. Нигде. Стоило ехать. Залив Пасть открылся однажды ранним утром, когда солнце только начинало вставать из-за горизонта и окрашивало воду в цвета крови и меди. Колдун остановился на краю невысокого утёса и смотрел вниз. Вода была серой. Не синей, не зелёной — именно серой, такой, какой бывает море в пасмурные дни, тяжёлой, непрозрачной, с барашками пены на гребнях. Небольшие волны лениво перекатывались к берегу, разбивались о камни с глухим, монотонным плеском. Запах соли и гнилых водорослей поднимался снизу, острый, пронизывающий. Чайки кружили над водой, орали что-то своё, бесконечное, раздражающее. Рыбак жил в лачуге ниже по берегу. Не столько лачуге — скорее в нагромождении досок и дранки, которое обозначало намерение быть жилищем, не вполне его воплотив. Лодка была привязана к вбитому в берег колу: плоскодонная, проконопаченная дёгтем, с облупившейся краской, которая когда-то, вероятно, была синей. Два весла лежали на дне, вытертые до блеска многолетним использованием. Рыбак не торговался. Посмотрел на монеты. Посмотрел на незнакомца. Посмотрел снова на монеты. Кивнул. Умный человек. Или трусливый. Это одно и то же, если результат одинаков. Колдун уложил пленника в лодку, сел на вёсла, оттолкнулся. Острова Три сестры лежали в заливе, как кости, выброшенные игральными богами на серое сукно воды. Колдун видел их с моря раньше, чем пристал к берегу, — тёмные горбы суши над горизонтом, низкие, поросшие густым, почти чёрным от расстояния лесом. Мыс слева, гряда камней справа, а между ними вход в узкий пролив, где течение было сильным и вредным и где не одно судно нашло своё последнее пристанище на острых рифах под водой. Он грёб ровно, без спешки. Руки не уставали — никогда не уставали, что всегда было удобно. Смотрел на берег острова, что постепенно вырастал из воды: сначала просто неровная линия горизонта, потом деревья, потом крыши, потом мачты. Систертон. Он слышал о нём. Конечно, слышал — кто не слышал? На торговых путях от Лиса до Браавоса, в харчевнях от Норвоса до Вольного города Тироша, за игральными столами в Пентосе и в курильнях Лиса его упоминали с одинаковой смесью снисходительности и оскорбления: да, есть такое неприметное место, ублюдское, конечно, но если нужно что-то особенное... Особенное. Именно так. Город выглядел так, как и должен был выглядеть: как нарыв на теле берега. Причалы тянулись вдоль всей бухты, деревянные, прогнившие, покрытые водорослями ниже уровня воды и птичьим помётом выше. На причалах громоздились ящики и тюки, бочки и связки каната, снасти и якорные цепи — всё свалено в кучи без видимого порядка, в разных стадиях разгрузки или погрузки. Среди этого хаоса двигались люди: босые докеры с голыми спинами, коричневыми от солнца и соли; таможенники в мятых плащах с видом людей, обнаруживших давно, что проще брать и отпускать, чем проверять; торговцы с бегающими глазами; пленники в цепях, согнувшиеся под грузами, способными уложить лошадь; моряки всех рас и цветов кожи, что встречаются от Закатного до Нефритового моря. Сам город поднимался за причалами по склону холма, который не был достаточно крутым, чтобы оправдать такую тесноту, но был достаточно неудобным, чтобы дома строились без какого-либо плана — криво, боком друг к другу, свисая над улочками, которые больше напоминали ущелья между стенами. Камень здесь был серым и мокрым в любую погоду, что придавало городу вид вечной и несменяемой осени. Ставни рассохлись. Черепица съехала. Там, где дерево сгнило и не было заменено, заткнули мешковиной или досками от ящиков, на которых ещё читались клейма из дальних портов. Пахло рыбой. Смолой. Гнилью. Дымом. Нечистотами, что стекали прямо с холма в бухту, придавая воде у причалов характерный оттенок. Запах Систертона — запах, который не забудешь, не спутаешь, не захочешь вспоминать. И всё же здесь было всё, что нужно. Не спрашивали вопросов. Это главное. За хорошую монету — за серебро и тем более за золото — здесь можно было купить тишину столь же легко, как рыбу на рынке. Ни таможенник, ни стражник, ни шкипер, ни трактирщик, ни один человек в этом городе не задаст вопроса, ответ на который может стоить ему монеты. Профессиональное беспамятство, отточенное поколениями. Три сестры — и Систертон в особенности — жили этим. Не рыбой, не торговлей. Тем, что другие места не могут предложить: полным, абсолютным, почти священным равнодушием к тому, что не твоё дело. Логово контрабандистов и пиратов. Среди прочего здесь можно было купить людей — и продать. Зелья. Яды. Информацию. Молчание. Документы с печатями, которые выглядели так убедительно, что принимались даже в Браавосе и Пентосе. Говорили, что здесь продавали и мёртвых, и это, возможно, не было преувеличением. Колдун нашёл причал, где швартовались мелкие суда. Привязал лодку. Вытащил пленника на плечо — тот был неподъёмным, что было, пожалуй, странно, учитывая его размер, — и пошёл вглубь города. Он искал капитана. Морео Алрос из Волантиса нашёлся там, где и должен был найтись капитан в Систертоне: в таверне у воды, за кружкой пива цвета болотной жижи, в компании двух собственных нервных мыслей и видом человека, ожидающего то ли груз, то ли деньги, то ли неприятности. Может быть, всё сразу. Он был мирийцем до мозга костей: невысоким, смуглым до черноты, с широкими скулами и глазами цвета мокрого дерева, что смотрели на мир с той смесью осторожности и расчёта, что вырабатывается у торгового люда с детства. Волосы он стриг коротко, почти по-солдатски, и голову держал бритой по бокам — мода или привычка, колдун не понял. Одет Алрос был в простое, но добротное: толстый шерстяной кафтан, кожаные штаны, заправленные в высокие сапоги. На поясе висел нож с рукоятью из кости — не как украшение. Шхуна его стояла у дальнего причала. Колдун видел её ещё с воды, прежде чем разглядел самого капитана, и шхуна говорила о своём хозяине больше, чем тот мог бы сказать словами. Она называлась «Сорока», и название было выведено на корме чёрными буквами по выцветшей белой краске — чуть небрежно, чуть криво, как будто кто-то торопился и не проверил потом. Три мачты: фок-, грот- и бизань-мачта, невысокие для своего класса, основательные, с оснасткой, которая была латаной, но надёжной. Корпус крашен в тёмно-красный, цвет старой запёкшейся крови, и краска эта тоже была обновлённой, нанесённой поверх предыдущих слоёв, которые просвечивали местами, где новая облупилась. Осадка небольшая — судно для прибрежных и полузакрытых вод, для узких проливов и отмелей, где большой корабль не пройдёт. Юркое. Неприметное. Именно то, что нужно. На палубе шхуны трудилось трое или четверо матросов. Чинили снасти, смолили доски, один дремал прямо под грот-мачтой в позе человека, для которого неудобство горизонтальной поверхности давно перестало существовать как понятие. Обычный, рабочий, ничем не примечательный корабль. Именно поэтому — то, что нужно. Капитан встал, когда колдун вошёл. Не торопясь, не испуганно — встал как человек, привыкший читать входящих с первого взгляда и готовый к разным вариантам развития событий. Увидел незнакомца — худощавого, в дорожном плаще, испачканном горной грязью, с глазами, которые смотрели так, как не бывает у обычных путников. Увидел. Прочитал. Поклонился. — Господин, — сказал он. Капитан Морео Алрос сразу же узнал колдуна. Голос был низким, немного хриплым — голос человека, привыкшего перекрикивать ветер. Они договорились за цену, которую Алрос назвал, не смеясь над собой, и которую колдун заплатил, не морщась. Серебро Трёх Сестёр задаёт мало вопросов. Золото не задаёт их и подавно. Пленника уложили в трюм. Пополнить запасы заняло день. За этот день колдун не выходил на берег. Сидел на нижней полке в своей каюте — крохотной, пахнущей сосновой смолой и старым деревом, с потолком, о который можно было удариться головой, не наклонившись, — и читал. Или смотрел в переборку, что одно и то же, если внутри есть достаточно материала для размышлений. Когда с причала доносился особенно громкий шум — матросы ссорились с портовыми торговцами из-за расценок, это было слышно через весь корабль, — он поднялся, прошёл на нос, осмотрел берег. Систертон жил своей жизнью: шумел, торговал, ругался, пил. Никому не было дела до «Сороки» и до неподвижного груза в её трюме. Ни один человек на пристани не посмотрел дважды. Ни один стражник не подошёл с вопросами. Профессиональная глухота. На следующее утро капитан Алрос поднялся на мостик ещё до рассвета. Небо было беззвёздным — тучи закрыли всё, оставив лишь тёмную пустоту над тёмной водой. Матросы уже были на местах. Швартовы отданы. «Сорока» качалась у причала, словно и сама торопилась отчалить. Алрос кивнул на борт. Потом посмотрел на колдуна. — Ветер с запада, господин, — сказал он. — Попутный. Будто нас ждал. — Ветер не ждёт, — ответил колдун. — Ветер просто дует. Мы совпали. — Как угодно господину. — Ещё один поклон — не угодливый, без подобострастия. Уважительный. Тот тип поклона, что делают не из страха, а из правильного понимания положения дел. — Отчаливаем? — Отчаливаем. Алрос отдал команды — коротко, ёмко, не тратя слов. Матросы сработали слаженно. Паруса наполнились. «Сорока» мягко отошла от причала, развернулась на течении, нашла ветер. Систертон начал уменьшаться за кормой. Колдун стоял у борта и смотрел, как исчезают серые дома, серые крыши, серые причалы. Как тает в утреннем тумане город, что не помнит лиц и не хранит имён. Потом повернулся и пошёл вниз. Уже в море, когда берег давно скрылся за горизонтом и вокруг было только серое небо и серая вода и скрип такелажа на ветру, капитан Алрос спустился к каюте колдуна. Постучал в притолоку — двери как таковой не было, только занавеска из грубого сукна. — Войди, — сказал колдун. Алрос откинул занавеску, шагнул внутрь. Снял шапку — жест привычный, почти машинальный, дань уважению, не обдуманная. Поклонился. — Как прошли ваши исследования, господин? — спросил он. — Если смею спросить. Колдун поднял взгляд от книги. Смотрел на капитана секунду, другую — тем взглядом, что заставляет людей чувствовать себя прочитанными насквозь. — Хуже, чем ожидал, — сказал он наконец. Голос его был ровным, без интонации. — Но в таком месте, как Вестерос, это, пожалуй, лучшее, что можно было сделать. Алрос выдержал взгляд. Кивнул. — Я предупреждал господина, — произнёс он. Не с обидой, не с торжеством. С той сдержанностью, что свойственна людям, привыкшим говорить правду тем, кто платит за честность. — Вестерос — захудалая помойка. Деревни, каменные замки, крестьяне с вилами. Я плавал вокруг него четырежды, господин. Ничего, что стоило бы дороги. — Один раз — стоило, — сказал колдун. Алрос промолчал. Не его дело. — Что-то ещё? — спросил колдун. — Нет, господин. — Поклон. — Если понадоблюсь — я на мостике. — Ступай. Занавеска упала на место. Алрос ушёл. Колдун сидел ещё несколько минут, глядя в ничто. Потом закрыл книгу, поднялся, взял фонарь. И пошёл в трюм. Трюм «Сороки» был низким и тёмным, пахнущим сыростью, смолой, старым деревом и трюмной водой, что плескалась внизу при каждом крене. Доски здесь потемнели от времени и влаги, стянутые железными скобами там, где дерево разошлось. Товар, что взяли в Систертоне — тюки шерсти, бочки солёной рыбы, ящики с незнакомым маркировкой — занимал бо́льшую часть пространства, оставляя узкий проход от люка до кормовой переборки. У этой переборки был я. Пленник. Раб. Гладиатор. Демон. Призрак. Тень. Прикованный к кольцу в стене — большому, вбитому, должно быть, ещё при постройке шхуны, — цепью, что была застёгнута на запястьях поверх бронзы. Второй цепью — к низкому деревянному брусу у пола. Верёвками ещё дополнительно. Щедро. Основательно. Так вяжут того, кого по-настоящему боятся — или уважают достаточно, чтобы не рисковать. Свет фонаря ударил по глазам. Я зажмурился. Потом открыл. Сколько я был без сознания? Это первое, о чём я подумал, когда пришёл в себя. Не где я, не что происходит — это потом. Сначала: сколько времени прошло? Тело было чужим. Каждая мышца болела так, словно её скручивали отдельно. Руки онемели — частично от цепей, частично от чего-то другого, что шло изнутри, из того места в боку, где была рана. Рана, впрочем, уже не горела так, как прежде. Что-то изменилось. Пульсация была другой — не острой, разрушительной, а тупой, медленной, словно что-то внутри осторожно перебирало повреждённую ткань и думало, что с этим делать. Голова была как после удара — не один раз, а много. Звон. Тупость. Мысли двигались как в киселе, медленно, с усилием, проваливались в никуда прежде, чем успевал их поймать. Последнее, что помнил отчётливо — горы. Снег. Нога, которая не слушается. Один шаг, ещё один, ещё. Потом — ничего. Провал. Темнота без сновидений, без мыслей, без времени. Качка. Вот что первым пробилось к сознанию — качка. Мерное, монотонное движение туда-сюда, туда-сюда, как люлька, как сон. Скрип дерева. Плеск воды. Шаги наверху — несколько человек, привычных к движущейся палубе, что ходят не шагая, а балансируя. Корабль. Я на корабле. Запах подтвердил: солёная вода, смола, рыба, плесень. Дерево, пропитанное морем. Это не замок, не пещера — это трюм. Я в трюме. Куда? — Очнулся наконец? — сказал колдун. Я едва смог повернуть голову. Он стоял в нескольких шагах, с фонарём в руке. Свет падал снизу, как всегда падает свет от ручного фонаря, — снизу вверх, превращая лица в маски. В этом свете колдун выглядел ещё более нечеловеческим, чем обычно. Острее. Темнее. — А ты сильнее, чем я думал, демон, — добавил он, и в голосе его был тот же отстранённый восторг исследователя. — Не... — я попытался. Горло было сухим, как песок в пустыне, голос вышел едва различимым. — Не демон. — Это ты уже говорил, — сказал колдун, ставя фонарь на ящик. — Я помню. Он подошёл ближе. Присел перед моей рукой — той, что была прикована к стене — и тщательно проверил застёжку. Потом другую руку. Потом ноги. Методично. Спокойно. Как хозяин, проверяющий замки перед сном. Говорил что-то при этом. Я слышал голос, слышал слова — но они рассыпались, не складываясь в смысл. Звон в ушах был слишком сильным. Голова слишком тяжёлой. Больно. Просто больно — отовсюду, от рёбер, от запястий, где цепи врезались в кожу, от боку, где рана не горела, но пульсировала. От шеи, затёкшей в неудобном положении. От каждого сустава. — ...слышишь меня? — донеслось до меня наконец. Я не ответил. Смотрел в потолок трюма — на доски, покрытые тёмными разводами от влаги, на паутину в углах, куда не добирался фонарь, на толстые балки с налипшей смолой, что держали палубу над головой. Трюм был мал. Настолько, что казалось — он сжимается. Это не так, я понимал это, но тело реагировало прежде, чем разум успевал поправить. Стены слишком близко. Потолок слишком низко. Воздух густой, тяжёлый, почти вязкий — дышать можно, но каждый вдох требует усилия, словно воздух сопротивляется. — Где я? — спросил я наконец. Голос стал чуть лучше — едва. — В море, — сказал колдун. — Куда ты... куда ты меня везёшь? Он посмотрел на меня. Долго. Потом улыбнулся — не широко, почти незаметно, только уголки губ дрогнули. Я заметил тогда — впервые, или это было всегда, просто я не обращал внимания? — что губы его имели синеватый оттенок. Не как у замёрзшего человека. Не как у больного. Иначе. — Туда, где нас никто не побеспокоит, — сказал он. И словно из ниоткуда — хотя я смотрел на него, смотрел не отрываясь, и не видел, чтобы он доставал что-то из кармана или из-за пазухи — в руке его появилась свеча. Я смотрел на неё. Свеча была странной. Сделана из тёмного стекла, почти чёрного, с маслянистым блеском поверхности — не прозрачная, не матовая, а именно маслянистая, как будто стекло было налито, а не выдуто, как будто внутри него что-то ещё продолжало медленно двигаться. Форма была витой: не простой прямой цилиндр, а скрученный вокруг невидимой оси по спирали — три оборота снизу вверх, сужаясь к вершине. Размером с ладонь. Нет — меньше. С половину ладони. Но в трюме она казалась больше, чем была на самом деле. А пламя на её конце. Я не мог оторвать взгляда от пламени. Оно не было огнём. То есть, оно было огнём — горело, давало свет, отбрасывало тени — но то, что оно делало сверх этого, не имело отношения к обычному горению. Оно переливалось. Синий, как глубокая вода. Зелёный, как болотный огонёк. Красный, как угли перед тем, как погаснуть. Цвета сменяли друг друга плавно, без резких переходов, перетекая один в другой, как перетекают цвета на хвосте павлина или на поверхности масла, разлитого по воде. Оно было холодным — я чувствовал это на расстоянии, хотя оно и должно быть тёплым, оно было холодным, как та стрела, как что-то из той же природы. Оно двигалось. Не так, как движется огонь от ветра — туда-сюда, случайно. Оно двигалось с намерением. Медленно поворачивалось, медленно пульсировало, словно дышало. — Скажи сам, куда мы плывём, — произнёс колдун. И поднёс свечу к моим глазам. Пламя вспыхнуло. Трюм изменился. Не исчез — нет. Доски остались досками. Цепи остались цепями. Балки — балками. Но между ними, в том пространстве, что обычно занимает воздух и темнота, появилось другое. Тени стали глубже, чем могут быть тени, — трёхмерными, объёмными, почти осязаемыми. В них что-то двигалось или казалось, что двигается — очертания, формы, которые я пытался поймать взглядом и которые ускользали, как ускользает образ, если смотришь прямо на него. Лучше краем глаза. Лучше вообще не смотреть. Стены дышали. Это было ощущение, а не зрение — дерево расширялось и сжималось, словно живое, словно сам корпус шхуны был чем-то большим, чем просто деревом и металлом. Звук изменился тоже: плеск воды стал ниже, глубже, медленнее, как если бы время вокруг меня двигалось иначе, чем снаружи. Скрип такелажа превратился в голоса — нет, не совсем голоса. В то, что могло быть голосами, если бы слушать не ушами. И запах — запах изменился последним. Море и смола исчезли. Вместо них что-то сухое, древнее, пепельное — как воздух в комнате, где очень давно никто не жил и где кто-то однажды умер. Пламя свечи пульсировало перед моими глазами. Я смотрел в него. Синий. Зелёный. Красный. Синий. Я искал что-то. Не знал что. Просто смотрел, потому что не мог не смотреть, — как смотришь в воду, когда видишь движение под поверхностью и не можешь определить, что это. Ничего. Только пламя. Только переливающиеся цвета. А под ними — ничего.