Серебро или сталь

Разговор с колдуном был похож на разговор со стеной. Не с каменной стеной — те хотя бы честны в своём молчании. Нет. Это была стена, которая слушала тебя, обдумывала каждое слово, взвешивала каждое намерение — и отвечала ровно столько, сколько считала нужным. Не больше. Никогда не больше. Первые дни я пробовал подступаться по-разному. С вопросами прямыми. С вопросами косыми. С тем, что казалось мне разумным — предлагал выгоду, предлагал сотрудничество, предлагал обмен. Если тебе нужно знание обо мне, я могу рассказать. Если тебе нужен я живым — я живой, и мне не нужны цепи. Отпусти цепи, и я никуда не денусь. Куда я денусь в открытом море? Колдун слушал. Иногда даже смотрел на меня при этом — внимательно, не отрываясь, с тем выражением человека, что изучает нечто, а не общается с ним. Потом отвечал. — Демон скажет всё что угодно, — произносил он. Ровно. Без интонации. — Демон скажет то, что ты хочешь услышать. Подберёт слова, подберёт тон, найдёт уязвимость и будет на неё давить. Это не твоя вина — это твоя природа. — Я не демон, — говорил я в очередной раз. Это становилось рефреном, который уже сам по себе ничего не значил. — Ты говоришь, что не демон. — Едва заметный наклон головы. — Конечно, говоришь. Демон, представившийся демоном, был бы плохим демоном. — Логика замкнутого круга, — сказал я однажды. — Что бы я ни сказал, ты трактуешь это как доказательство того, во что уже верил. Это его заинтересовало — чуть больше, чем обычно. Что-то промелькнуло в глазах — быстро, едва уловимо, как рыба в тёмной воде. — Замкнутый круг, — повторил он задумчиво. — Возможно. Но открытый круг допускает ошибки. А я не могу позволить себе ошибиться. — Ты уже ошибся, — сказал я. — Ты взял меня в плен. Ты везёшь меня куда-то против моей воли. Я не сделал тебе ничего. — Ты сделал то, что ты есть. — Пауза. — Этого достаточно. Я думал о том, чтобы говорить о боли. О ране, что пульсировала. О цепях, врезающихся в кожу. О том, каково это — лежать в темноте, слушать скрип корабля и чувствовать, как тело медленно восстанавливается и одновременно разрушается — потому что рана была не простой, потому что что-то в ней сопротивлялось исцелению. Я думал, что если дать ему увидеть страдание — настоящее, не притворное — то что-то в нём отзовётся. — Мне больно, — сказал я. — Знаю, — ответил он. — Тебя это не беспокоит? Он посмотрел на меня долго. — Нет, — сказал он наконец. Без злорадства, без жестокости. Просто — нет. Как если бы я спросил о чём-то совершенно посторонним. Я молчал. — Если бы ты был человеком, — продолжил он, — это беспокоило бы меня. Я не причиняю страданий людям без необходимости. — Он чуть наклонил голову. — Но ты не человек. И то, что ты чувствуешь — или что говоришь, что чувствуешь — не является для меня аргументом. — Ты уверен, что я не человек, — сказал я. — Да. — На каком основании? — На многих. — Он поднялся, взял фонарь. — Но объяснять тебе своих оснований я не стану. Демон, знающий, что именно убедило противника, будет знать, как это оспорить. — Я не демон. — Ты это уже говорил. Он ушёл. Я пытался по-другому. Не с требованиями. Без злости — злость всё равно не помогала, только истощала. Просто с вопросами. Осторожными. Без очевидной цели. — Откуда ты? — спросил я однажды вечером, когда качка была мягкой и где-то в вышине слышно было, как матросы переговаривались на диалекте валирийского. — Из мест, которые ты не знаешь, — ответил он. — Попробую угадать. — Я смотрел в потолок. — Мир. Нет, не Мир. В Мире говорят по-другому. Волантис? Нет. Асшай? Молчание. — Асшай, — повторил я. — Ты слышал об Асшае, — сказал он. Не утверждение — наблюдение. — Я много где был. — Я повернул голову, посмотрел на него. — И ты уже это знаешь. Ты знаешь обо мне достаточно — иначе зачем я тебе? Так почему не можешь ответить на простой вопрос? — Потому что демон, узнавший имя своего противника, имеет над ним власть. — Пауза. — Старое знание. Не менее верное от того, что старое. — Значит, ты боишься. — Осторожен, — поправил он. — Разница важна. — Это одно и то же. — Нет, — сказал он. — Страх — это реакция. Осторожность — это выбор. Я думал об этом долго после того, как он ушёл. В темноте, слушая плеск воды за бортом и скрип цепи, когда корабль клонился на борт. Думал о том, как много он знает. О том, что он явно не первый раз имел дело с чем-то, что не являлось обычным человеком. Об Асшае, если это правда. Думал о том, есть ли хоть что-то, что могло бы изменить его. И приходил к выводу: нет. Ничего из того, что я мог сказать — ничего из того, что я мог предложить — не изменит его решения. Он принял это решение давно, до того, как впервые увидел меня. Я был для него не человеком, не собеседником, не тем, с кем нужно договариваться. Я был предметом его работы. Это понимание было холодным и странно успокаивающим. Значит, слова не помогут. Значит, нужно что-то другое. Нужно время. И нужно, чтобы тело восстановилось. Я закрыл глаза и стал ждать. Опыты начались с первого же дня. Колдун постелил поверх бочек и ящиков простынь — льняную, старую, выцветшую до цвета пыли — и расставил на ней свои принадлежности с аккуратностью человека, для которого порядок является частью ритуала. Каждая вещь на своём месте. Каждая в точно отведённом расстоянии от других. Склянки были разными. Одни — из прозрачного стекла, через которое видно было содержимое: жидкости всех оттенков, от почти бесцветной до густо-янтарной. Другие — тёмные, зелёные или синие, плотно закупоренные воском, источающие запах, который пробивался даже через воск — острый, смолистый, с чем-то сладким под ним, что не было приятным. Третьи — маленькие, с широким горлышком, наполненные порошками: один белый как мел, другой чёрный как уголь, третий серый, мерцающий в свете фонаря, как толчёный камень с блёстками. Были склянки с сухими травами — пучки, туго перевязанные нитью. Были с корнями, что выглядели как скрученные пальцы. Была одна, большая, с широким горлышком, где в прозрачной жидкости плавало что-то, имевшее форму, которую я предпочёл не разглядывать слишком внимательно. Инструменты лежали отдельно, на другом куске полотна. Небольшой нож с тонким, как игла, лезвием — не режущим, а колющим, для взятия крови. Рядом с ним — иглы разного калибра, нанизанные на бронзовую спицу. Несколько трубочек из полого тростника с восковыми пробками. Щипцы с длинными ручками. Что-то вроде горелки — маленький металлический сосуд на трёх ножках с фитилём. Небольшой котелок. Плоские камни с выбитыми на них знаками — не буквами, а именно знаками, геометрическими, слишком правильными, чтобы быть случайными. И книга. Всегда книга — открытая рядом, куда он писал после каждого действия. Кляп он вставлял молча. Не спрашивал разрешения. Просто подходил и делал — с тем же деловитым спокойствием, с каким хирург делает то, что нужно сделать, невзирая на неудобство пациента. Я не сопротивлялся. Смысла не было. Первым была вода. Морская — зачерпнутая, судя по всему, прямо за бортом: солёная, с запахом водорослей. Он открыл склянку, поднял её над моим открытым предплечьем — рукав был закатан заранее, деловито, без лишних движений — и наклонил. Несколько капель упали на кожу. Ничего. Я смотрел на капли, что медленно сползали по коже. Ни жжения. Ни холода. Ничего. Колдун смотрел тоже. Долго. Потом взял кисточку — тонкую, с коротким ворсом — и размазал воду по коже равномерно. Наклонился. Смотрел с расстояния в несколько пальцев. Потом выпрямился. Записал что-то в книгу. Пресная вода была следующей. Из бочки — он отлил в склянку, принёс. Те же несколько капель. Та же кисточка. Тот же результат. Я ожидал, что он разочаруется. Нет — он выглядел удовлетворённым. Как будто именно это и предполагал. Потом была вода с чем-то добавленным — запах был острым, почти уксусным. Потом жидкость из одной из тёмных склянок — та, что пахла смолой. Потом что-то бесцветное, что сразу испарялось, оставляя на коже белый налёт. Он читал заклинания. Не всегда. Только над некоторыми действиями — и каждый раз на другом языке. Я слышал неизвестный восточный язык — мягкий, певучий, с долгими гласными. Слышал валирийский — высокий, чистый, с металлическим звоном в согласных. Слышал что-то, что не было ни тем, ни другим, что было, возможно, асшайским или чем-то ещё более древним: гортанное, трудное, с паузами в неожиданных местах, как будто для произнесения нужно было знать, где дышать. Я слушал. Пытался запомнить. Пытался найти повторяющиеся конструкции, пытался понять хоть что-нибудь. Ничего. Слова были незнакомы, и даже структура была незнакомой. Всё это не причиняло мне вреда. Окропления стекали с кожи или высыхали. Заклинания звучали и замолкали. Я не чувствовал ничего. Ни жжения от магических жидкостей, ни отклика на заклинания, ни изменений в теле. Или я так думал. Однажды после очередного окропления — что-то синее, почти прозрачное, без запаха — я почувствовал что-то. Очень слабо. Как дуновение ветра в закрытой комнате. Как если бы что-то внутри, в самой глубине, откликнулось — едва, на грани восприятия — и тут же замолчало. Я не двинулся. Не изменился в лице — кляп сделал выражение лица неважным, но я всё равно не позволил себе даже моргнуть не в ритм. Колдун смотрел на меня. Пристально, как всегда. Что-то написал в книге — медленнее, чем обычно. Потом написал ещё. Закрыл книгу. Сел. И долго смотрел молча. Он заметил. Что бы ни произошло — он заметил. Когда он уходил, в трюме оставалась только тьма. Фонарь он забирал с собой — иногда, если опыты были закончены. Тогда темнота опускалась полная: не та серая полутьма, что бывает в закрытой комнате в ночное время, где всегда найдётся щель под дверью или трещина в ставне, а настоящая, глубокая, без единой точки света. Трюмная темнота. В ней терялось пространство. Стены могли быть близко или далеко — я не видел их и вскоре переставал чувствовать. Потолок мог давить сверху или отступать вверх бесконечно. Тело теряло ориентацию — только качка, только ритм воды за бортом давали ощущение верха и низа, и то — условно. Я прислушивался. Шаги на палубе — несколько человек, ходящих разными походками. Голос какого-то главного, отдающего команды, — низкий, уверенный, с интонацией человека, что знает, что будет исполнено. Матросы переговаривались, и это были не разговоры людей, что чего-то боятся или чувствуют себя неуютно, — обычные матросские разговоры: о ветре, о вахтах, о еде. Голос, в котором я постепенно научился узнавать корабельного кока — визгливый, раздражённый на весь мир, с вечным приговариванием. Обычный корабль. Обычные люди, делающие свою работу. В темноте я думал. Думал долго и медленно — не торопясь, потому что торопиться было некуда. Перебирал всё, что знал. Всё, что видел. Пытался сложить в картину. В темноте ответа не было. Только скрип дерева, только плеск воды, только моя собственная мысль, которая кружила и кружила и не приходила никуда. Иногда я засыпал. Ненадолго — тело требовало отдыха, и я позволял. Сны были мутными, неполными, распадались при попытке их удержать. Лица, места, обрывки разговоров. Ничего, что имело бы смысл. Иногда я не спал и не думал — просто существовал. Слушал темноту. В темноте, если долго слушать, появляются звуки, которых там нет. Или которые есть, но не слышны обычно. Голоса в скрипе досок. Ритм в плеске воды. Что-то почти осмысленное в том, как шхуна разговаривает с морем. Я прислушивался и к тому, что происходило в теле. Рана заживала — медленно, не так, как должна была заживать у меня, — но заживала. Я чувствовал это. Что-то там, где была стрела, становилось плотнее, закрывалось. Холод отступал — не исчезал, но отступал. Значит, тело всё ещё работало. Значит, то, что делало меня тем, что я есть, не сломалось окончательно. Хорошо. Я буду терпеть. Я умею терпеть. У меня времени было больше, чем у большинства. Мы останавливались несколько раз. Я слышал это — слышал, как меняется ритм корабля, как паруса опускаются, как весла, если они были, начинают работать иначе, как голоса на палубе становятся громче и напряжённее. Слышал, как сбрасывают якорь — тяжёлый, цепной, с грохотом, что прокатывался по всему кораблю. Один раз это был шум, который я знал. Я знал, как шумят города. Год в Кварте — городе торговцев, городе, где говорят о деньгах шёпотом, чтобы они не разлетелись, где запах специй и золота пропитывает воздух насквозь — научил меня слышать город через стены. Даже сквозь деревянный борт я мог различить: это не рыбацкий посёлок, не пустой берег. Это было поселение. Небольшое — голоса не множились до того гула, что бывает в большом порту, — но живое. Скрип тачек. Стук молотков. Окрики торговцев. Детский крик, прерванный чьим-то сердитым голосом. Лай собаки. Маленький порт. Одна из тех стоянок без имени — или с именем, которое знают только местные и только на местном наречии, — что есть на каждом берегу и которые нанесены на карты мелко и неточно. Мы избегали крупных городов. Это я понял давно, ещё по тому, как шли. Колдун не хотел быть узнанным. Не хотел вопросов. Не хотел, чтобы что-то в его грузе привлекло внимание тех, кто мог опознать. Это значило, что у него есть враги. Или конкуренты. Или просто люди, которым нет нужды знать, что он делает. Интересно. Значит, он не всесилен. Значит, он боится — не меня, но чего-то. Кого-то. И это стоило запомнить. Однажды колдун вернулся после долгого отсутствия. Я услышал его шаги — он ходил тихо, но я уже успел выучить звук именно его шагов. Тихие, ровные, без характерного морского качания. Человек, что не качается на волнах, а идёт так, словно они не имеют к нему отношения. Он открыл люк. Спустился. Поднял фонарь. Посмотрел на меня. — Ты не спишь, — сказал он. — Нет. Он кивнул. Достал из-за пазухи небольшой флакон — прозрачный, с тёмной жидкостью, в которой плавали какие-то частицы. Смотрел на меня. — Это нужно для следующего этапа, — сказал он. — Что это? — Ничего смертельного. — Это не ответ. — Нет, — согласился он. — Не ответ. Он вытащил кляп — аккуратно, быстро. Открыл флакон. Поднёс к моим губам. Я мог бы не пить. Я мог бы стиснуть зубы, отвернуть голову, потребовать объяснений. Это ничего не изменило бы — он нашёл бы способ заставить — но я мог. Выпил. Горькое. Что-то древесное в послевкусии, и ещё что-то под ним — не вкус, а ощущение, как будто язык на секунду перестал быть частью тела. Не больно. Не опасно. Просто странно. Потом глаза закрылись сами. Не как засыпаешь — не было того медленного погружения, той границы между бодрствованием и сном, что можно уловить. Просто темнота. Просто ничего. И снова — провал без дна. Когда я снова открыл глаза, что-то изменилось. Я не мог сразу понять что. Трюм был тем же. Цепи были теми же. Фонарь горел — значит, колдун был рядом или недавно ушёл. Качка была другой — не той размеренной бортовой качкой открытого моря, а чем-то более сложным, с рывками, с изменением ритма. Мы стояли. Не на ходу — стояли на якоре. Голоса над головой были чужими. Не матросов «Сороки» — тех я выучил наизусть за недели. Другие. Больше. Говорили громко, без тревоги — люди, что оказались на чужом корабле не потому, что взяли его силой, а потому что так договорились. Потом скрип и стук — что-то тяжёлое перемещали. Ящики? Бочки? Или — вот это — человека в цепях? Нет, не тронули. Я слышал, но никто не спускался. Потом голос, который я слышал каждый день и потому узнал бы среди тысячи других. Тот главный. Капитан? Говорил по-валирийски, быстро, с тем интонационным рисунком, что у него бывал, когда он говорил о делах. Не с колдуном — с кем-то другим. Другой голос был более низким, с акцентом, который я не сразу опознал. Потом тихо. Потом снова шаги — и спуск по трапу. Колдун появился в трюме. Сел на бочку напротив меня. Смотрел несколько секунд. — Мы пересаживаемся, — сказал он. Я молчал. — На другой корабль. — Куда? — спросил я. — Туда, где нас никто не станет искать. Над водой висел туман. Это было раннее утро — я чувствовал это по холоду и по тому, как матросы ругались вполголоса, ещё не проснувшись толком. «Сорока» стояла на якоре в небольшой бухте — берег был справа, тёмный, с редкими огнями, — и борт в борт с ней стоял другой корабль. Я видел его, когда меня тащили по трапу — завёрнутого в парусину, как тюк, что не слишком удобно нести, но с которым справляются, если нужно. Видел краем глаза, урывками, пока не оказался снова в темноте нового трюма. Корабль был больше «Сороки». Много больше. Он назывался «Чёрная Стрела», и это имя было написано на корме буквами из металла — не краской, а вбитыми бронзовыми буквами, позеленевшими от морской соли. Корпус был крашен чёрным, глубоким и матовым, — таким чёрным, что борта корабля теряли чёткость в тёмной воде, сливаясь с ней. Три мачты с тяжёлыми реями, рассчитанными на паруса большой площади. Широкая, устойчивая палуба. Якорные цепи, что толщиной своей говорили о том, что судну не раз приходилось стоять на неспокойной воде. Это было торговое судно, переделанное под дальние переходы. Не военный корабль — слишком высокий борт для боя, слишком много места под грузы в трюме. Но и не мирное купеческое корыто: на корме виднелась катапульта — небольшая, но настоящая — и по рею были закреплены крючья, которые я сначала принял за снасти, а потом понял, что нет. Абордажные крючья. Корабль, который умеет и торговать, и воевать, если нужно. Именно такие корабли водят в места, куда нормальный капитан не пойдёт. Команда «Чёрной Стрелы» была тихой. Не мрачной — именно тихой, профессионально немногословной, как бывают тихи люди, привыкшие делать дело и не говорить о нём лишнего. Я слышал их через доски — краткие команды, быстрое исполнение, никакого ненужного шума. Капитана я увидел один раз. Кратко. Когда меня несли через палубу. Высокий. В тёмном плаще с капюшоном, откинутым на плечи. Кожа смуглая, лицо широкое, со шрамом — коротким, косым, через правую щеку — который мог быть от ножа или от абордажного крюка. Глаза светлые, почти жёлтые, как у некоторых людей с побережья Летнего моря, — они смотрели на происходящее с тем внимательным безразличием, что бывает у людей, которым платят за работу, а не за эмоции. Борода — короткая, аккуратная, тронутая сединой по краям. Руки большие, сильные, в мозолях от снастей. Он смотрел на то, как меня несут, без вопросов. Взгляд его прошёлся по парусине, удостоверился, что груз надёжно упакован, — и отвёл взгляд. Как смотрит на груз. И это, пожалуй, было точнее всего прочего.

* * *

Морео Алрос стоял у борта, когда колдун подошёл к нему. Туман поднимался от воды, превращая утро в нечто промежуточное — не ночь, не день, серое и влажное. Огни на «Сороке» тускло горели за кормой «Чёрной Стрелы». Где-то над туманом кричала птица — одиноко, без ответа. — Господин, — сказал Алрос. Поклонился — тот самый поклон, не угодливый, а понимающий. — Всё готово. Капитан Каэлло взял груз без вопросов. — Хорошо. — Он просил передать, что долг перед мной и прежде был немаленьким, — продолжил Алрос. — Но за такое дело долг он считает закрытым. — Справедливо, — сказал колдун. Алрос замолчал. Потом, не глядя прямо — смотрел куда-то в туман над водой, — произнёс: — Господин. Капитан Каэлло спрашивал. Я и сам... — Пауза. — Острова Василиска. Господин уверен? — Уверен. — Там нет ничего, господин. Красная Смерть выкосила всё под корень девять лет назад. Говорят, из Гогоссоса не вышел никто. Даже крысы. — Алрос наконец повернул голову, посмотрел на колдуна. — Говорят, острова прокляты. Те, кто туда плавал после — не все вернулись. А вернувшиеся... — Он замолчал. — Не все возвращаются такими, как уплыли. — Знаю, — сказал колдун. — Гогоссос называют воротами в ад. После того что там сотворили чернокнижники... — Я знаю, что там сотворили чернокнижники, — произнёс колдун ровно. — Лучше, чем ты думаешь. — Пауза. — Именно поэтому мне туда нужно. Алрос смотрел на него. — Там не будет никого, кто задаёт вопросы, — продолжил колдун. — Там могут остаться инструменты, тайники, знания, что были собраны за сто лет и которые никто больше не сможет найти, потому что никто больше не решается туда плыть. — Он посмотрел на туман. — Мне нужны эти знания. И мне нужно место, где можно думать. Алрос долго молчал. — Вы знаете, что я вас предупредил, господин, — сказал он наконец. — Знаю, — сказал колдун. Ещё одно молчание. Потом Алрос поклонился снова — глубже, чем обычно. — Удачи, господин. — Удача — для тех, кто не готов, — ответил колдун. — Я готов. Он повернулся и пошёл на «Чёрную Стрелу».