Серебро или сталь

Свежий воздух ударил в лицо, как пощёчина от мертвеца. Меня вывели на палубу, когда солнце стояло низко — то утреннее, ленивое солнце, что не греет, а только обещает. Руки скованы. Ноги скованы. Цепи позвякивали при каждом шаге, и этот звук — металлический, мерный, унизительный — я помнил лучше, чем собственный голос. Помнил с тех пор, когда он был повседневностью, когда он был просто жизнью, и никакой другой жизни не существовало. Я помнил этот звук, как помнишь запах дыма из дома, где жил когда-то давно. Матрос, что тащил меня за плечо, что-то говорил. Я не слушал. Я смотрел на берег. Горгай. Гогоссос. Город стоял там, где всегда стоял — по обеим сторонам бухты, поднимаясь по каменным склонам к небу, которое над ним было серым. Не потому, что облачно — хотя и облачно тоже. Но потому, что сам город был серым. Серым в своей неподвижности. Серым в своей тишине. Тишиной, которой здесь никогда не было. Я думал, что не вернусь. Не то чтобы думал осознанно — просто знал, так же верно, как знал, что солнце заходит на западе и что железо тонет в воде. Я выбрался оттуда. Уходил с запахом пепла в лёгких, с чужой кровью на руках, с тем странным, невыносимым ощущением, что я единственный живой в мире, где все мертвы. Ушёл — и больше не оглядывался. А теперь стоял на палубе «Чёрной Стрелы» и смотрел на берег, и берег смотрел на меня. Гогоссос. Горгай. То, что от него осталось. Купола башен, что прежде сияли затянутым пеплом стеклом, теперь и вовсе потемнели — две из них обрушились, оставив обломки в море, что торчали из воды, как сломанные пальцы мертвеца, поднятые к небу в последнем немом обвинении. Третья стояла, но накренившись, как пьяный, что не падает только потому, что ещё не решил. Большой Купол, что венчал некогда дворец главных работорговцев — тёмное стекло на четырёх гранитных опорах, символ города, символ его силы и его гниения одновременно — стоял. Треснувший поперёк, с дырой, что пробила его где-то между куполом и основанием, сквозь которую была видна серая полоска неба, но стоял. Как будто даже разрушение не могло заставить его рухнуть окончательно. Город отступал от берега ярусами, как всегда. Но ярусы были другими. Порт — нижний, тот, что ближе к воде — был разрушен больше всего. Склады вдоль набережной: некоторые сгорели, оставив только стены и закопчённые остовы балок, торчащие в небо. Другие стояли, но с провалившимися крышами, с выбитыми воротами, с тёмными проёмами, что смотрели на воду слепыми глазами. Брусчатка причала была раздроблена — не временем, а человеческими руками в последние дни. Её ломали, кидали, использовали как оружие или просто круша всё вокруг от отчаяния. Выше порта — торговые кварталы. Или то, что от них осталось. Рынки опустели. Лавки стояли взломанными — многие дотла, другие просто разграбленными, с выбитыми ставнями, с раскрытыми настежь дверьми, что болтались от ветра. Навесы обвалились. Прилавки опрокинуты. Там, где продавали специи, теперь пахло только пылью и гнилью. Там, где продавали людей — клетки остались, ржавые, открытые, пустые. Солома на полу клеток потемнела. Я знал, от чего. Выше — жилые кварталы. Дома состоятельных людей, торговцев, хозяев арены, надсмотрщиков. Стены здесь были толще, камень лучше, и потому многие дома устояли внешне, хотя за тёмными окнами было только ничто. Кое-где двери были заколочены досками — изнутри. Кое-где — заперты снаружи. Разница была значительной, и только тот, кто видел это своими глазами, понимал её. Заколоченный изнутри — значит, кто-то пережидал. Запертый снаружи — значит, кто-то не дал выйти. Я знал и это. На самом верху холма — дворец, что прежде возвышался над всем городом, как хозяин возвышается над рабами. Стены его были чёрными, из базальта, который не горит и не трескается от огня. Башни стояли. Флагштоки были пустыми. Флаги — красный и золотой, цвета Гогоссоса — исчезли. Ветер гулял по пустым стенам, и больше никто их не поднимал. А где-то там, внизу, под дворцом, под торговыми кварталами, под портом, глубоко в камне — арена. Я старался не думать об арене. Я был здесь, когда умер первый колдун. Не видел этого сам. Был тогда в темницах под ареной, в той части, что мы называли «нижними ямами» — глубокой, вонючей, с потолком таким низким, что высокий человек не мог встать в полный рост. Мы слышали вести через стражников. Через тех из нас, кто ходил наверх на работы. Через сквозняки и голоса, что текут по каменным стенам, как вода, и слышны там, где их никто не ожидает услышать. Красная Смерть пришла в Гогоссос тихо. Не со штормом, не с армией — тихо, исподтишка, как делают всё, что по-настоящему опасно. Сначала — рабы в доках. Грузчики, докеры, самый низкий ярус тех, кого никто не считал и не замечал, пока они работали. Они болели и умирали в своих ямах, и поначалу никто не обращал особого внимания — рабы в Гогоссосе всегда болели, всегда умирали. Это было нормой. Это было просто. Потом началось в нижних кварталах. Потом в портовых тавернах. Потом — там, где жили люди постарше, покрепче, состоятельнее. Слухи ползли, как дым от сырого дерева — медленно, неостановимо, везде. Первый колдун умер на седьмой день после того, как болезнь вышла из доков. Я слышал это от Сероза, северянина с привычкой собирать новости и торговать ими, как другие торгуют хлебом. Серозу редко можно было верить, но в этот раз — поверил. Слишком не было похоже на выдумку. Слишком. Колдуны не умирали. Это знали все. Это было одним из тех знаний, что не нуждаются в проверке, что принимаются просто как данность. Колдуны Гогоссоса занимались своим искусством сотни лет. Переживали войны, моры, восстания. Их башни стояли ещё до того, как был построен первый склад в порту. Но Ар-Ларис умер. И умер неправильно — не тихо, не в постели, не от чего-то объяснимого. Кричал. Выл, если верить рассказам, что расходились по темницам, всё более дикими, всё более чудовищными с каждым пересказом. Кровь из глаз. Черви. Кожа, которую уже нельзя было назвать кожей. Когда умирает человек, это страшно. Когда умирает тот, кто не должен умирать — это другое. Это ломает что-то в людях, какую-то невидимую опору, на которой держится представление о том, как устроен мир. Тот мир, где колдуны бессмертны и высоки, и их не берёт болезнь простых смертных, рассыпался в пыль за одну ночь. И то, что упало на его место, было много хуже. Я видел, как это происходит. Видел своими глазами — через решётку темницы, когда нас водили на работы. Видел, как трескается что-то в людях. Как они начинают смотреть не так — не с тревогой, не с беспокойством, а с тем особым пустым взглядом, что предшествует либо бегству, либо безумию. Многие выбрали бегство. Надсмотрщики исчезали ночью. Стражники бросали посты. Трактирщики закрывали заведения и уходили, не сказав никому ни слова. Капитаны в порту рубили швартовы и уходили в ночное море, не ожидая рассвета, не ожидая пассажиров, которые заплатили за место, — просто уходили, потому что не уйти означало остаться, а остаться означало умереть. Я слышал, как за стенами темницы гремит всё громче. Как крики с улиц становятся не криками возмущения или страха, а тем нечеловеческим воем, что остаётся, когда страх становится слишком большим для человеческого горла. Рабы не могли уйти. Это была разница, главная, единственная, которая в итоге имела значение. Мы слышали, как умирает город. Шаг за шагом, этаж за этажом, квартал за кварталом. Мы были под ним — в его основании, в его чреве — и чувствовали, как он содрогается. А потом болезнь добралась до нас. Первым Серан. Я помнил Серана — сильный был, чёрный, как базальтовый камень, с которого и был похож. Со шрамами вдоль обоих предплечий — старыми. Серан никогда не говорил лишнего. Серан умел принимать боль. Серан умер, истекая в темноте, под свист сквозняка и запах мочи, что не выветривался из нижних ям никогда. Я думал о том, что делал на следующий день. Думал, когда тащил его тело к зернохранилищу за ареной — в той части, которую уже никто не охранял. Думал, когда копал. Думал, когда клал его в землю, не называя богов, потому что не знал, есть ли здесь боги, что услышат. Потом другие. Потом остальные. Потом никого. Только я. Только то, что осталось от меня после того, как болезнь прошла сквозь и не убила, а изменила. Как огонь меняет металл — не разрушает, а превращает в другое. Я уходил тогда под утро, когда пепел ещё падал. Оглядывался один раз на ворота арены — тяжёлые, деревянные, с железными полосами, что помнили тысячи боёв, — и не возвращался. А теперь стоял на палубе и смотрел на эти ворота снова.

* * *

Колдун стоял у борта. Он смотрел на берег так же, как я — без слов, без движений. Только руки на поручне, только взгляд, что уходил вглубь города, читая его, как читают старую книгу, которую знаешь наизусть и всё равно перечитываешь. Потом он заговорил. — Первый раз я был здесь после Рока, — сказал он. Не мне. Не себе. Просто — вслух, в пространство между нами. — Арена тогда работала. Город работал. Гогоссос жил, как живёт всё, что питается чужой болью, — долго и сыто. Я не отвечал. — Я пришёл посмотреть на арену, — продолжил он. — Слухи о ней ходили от самого Асшая до Нового Гиса. О том, что здесь сражаются. Не просто люди — другие. То, что мастера Гогоссоса создавали из плоти. — Он помолчал. — Искусство это было старым даже тогда. Со времён Валирии. Валирийцы умели многое, но эти — научились тому, о чём Валирия только думала. Я посмотрел на него. — Мутанты, — сказал он, и в слове не было ни осуждения, ни восторга — только точность человека, называющего вещи своими именами. — Не демоны. Не нежить. Не магия в чистом виде. Живые — в своём роде. Мясо, кость, кровь — но перестроенное. Переделанное во что-то, что не было в замысле у богов. Арена. Я видел её. Был в ней. Сражался в ней — не с теми, о ком он говорил, — с людьми, такими же пленниками и рабами. Но видел и других. В дни больших праздников, когда хозяева хотели дать публике что-то, от чего та не спала бы ночами. Арена Гогоссоса была старше любой арены в Заливе Работорговцев. Астапор со своей Красной Ямой казался мальчишкой рядом с ней. Юнкай. Миэрин. Все они были построены позже, по образцам, и всё равно не дотягивались. Словно вырезанная прямо в вулканическом кратере и отполирована веками — она вмещала тысяч тридцать зрителей, может быть, больше. Ступени уходили вниз кольцами, как годовые кольца в разрезе дерева. Внизу — круглое, ровное дно из плотно утрамбованного чёрного песка, который не светлел от крови, потому что песок был уже тёмным от крови, что впиталась за сотни лет. Над ареной не было крыши. Небо само по себе было куполом. В дождь зрители сидели мокрые — и не уходили. В жару задыхались от пара, что поднимался от раскалённого камня — и не уходили. В дни больших боёв, говорили, что дым от факелов был виден за лигу, что запах крови и горелого мяса достигал кораблей в бухте. Я знал этот запах. Что там сражалось — в те особые дни, в те ночные бои, куда допускали только тех зрителей, что платили особо — я описывать не хотел. Даже себе. Даже в памяти. Достаточно сказать, что существа, которых выводили на арену мастера Гогоссоса в результате своего искусства, были живыми. Двигались. Некоторые издавали звуки, которые были почти словами. Некоторые понимали команды, и это делало их страшнее, чем если бы не понимали. Некоторые смотрели так, что хотелось отвести взгляд. — Именно тогда я понял, — сказал колдун. — Что одной жизни не хватит. Я посмотрел на него. — Один человек, одна жизнь, — продолжил он, не поворачиваясь. — Семьдесят лет, восемьдесят. Может быть, сто, если повезёт и есть нужные средства. Этого не хватает. Слишком много нужно узнать, слишком много нужно проверить, слишком много дверей, что не открываются быстро. Мир огромен, и тайны в нём — не горсть, что можно захватить одной рукой. Их — как зёрен в сезон жатвы. Бесчисленно. — Он помолчал. — Здесь, в Гогоссосе, я понял это в первый раз. Но только понял. Понять — это ещё не решить. — И ты решил, — сказал я. Он наконец повернул голову. Посмотрел на меня — тем взглядом, что я уже умел читать: оценивающим, холодным, без злобы. Взглядом человека, что слушает не слова, а что-то за ними. — Ты умнее, чем я позволяю себе показывать, — сказал он. — Или ты не так хорошо скрываешь, как думаешь, — ответил я. Что-то почти похожее на улыбку прошло по его лицу — и исчезло. — Рок был восемьдесят лет назад, — сказал я. — Если ты был здесь после него — сколько тебе было тогда? Сколько тебе сейчас? Он не ответил. Смотрел на берег. Я смотрел на него. Не старик. Это была правда — видел это давно и не мог объяснить. Морщины есть, но не те, что бывают от возраста. От чего-то другого. Руки — не старческие, не молодые. Глаза — вообще без возраста. Как у тех людей, что живут так долго в таких местах, что что-то в них меняется и перестаёт отсчитывать время вместе с телом. — Рок Валирии, — произнёс он наконец. Тихо. Как произносят имена умерших. — Я был тогда молодым. Достаточно молодым, чтобы испугаться. Достаточно умным, чтобы понять — что именно произошло, большинство не поймёт никогда. Больше он ничего не сказал. Я думал об этом долго — пока «Чёрная Стрела» не встала на якорь у прогнившего причала, пока матросы не начали заниматься канатами и трапами. Думал о человеке, что был молодым семьдесят лет назад. О человеке, что пережил Рок, пережил Гогоссос в его расцвете, пережил Красную Смерть — пережил и стоит сейчас у борта, смотрит на мёртвый берег с видом того, для кого мёртвый берег — не трагедия, а следующая глава. Какие тайны ты несёшь в себе, колдун? Что ты знаешь, что сделало тебя таким? Что ты отдал, чтобы стать тем, что ты есть? Он смотрел на берег. Я смотрел на него. Причал гнил. Это не фигура речи — он буквально разрушался, уходил в море по частям, как уходит всё, что люди перестают поддерживать. Деревянные сваи, что торчали из воды вдоль бухты, почернели и набухли от влаги. Некоторые рухнули вместе с досками, что лежали поверх, образовав в причале дыры, сквозь которые была видна вода. Другие стояли наклонившись, как пьяные у забора, держась непонятно на чём. Но это были мелочи. Настоящим были корабли. Их остовы торчали из воды по всей бухте — там, куда хватал взгляд, и дальше, за выступом скалы. Одни ушли под воду не полностью: борта, рея, иногда целая мачта всё ещё торчала над поверхностью, покрытая водорослями, превратившаяся в место для чаек. Другие лежали на боку у берега, там, где глубина была небольшой, — накренившись, с раскрытыми трюмами, с которых осыпался прогнивший борт. Третьи были сожжены — видно было по тому, как почернело дерево, по тому, как рёбра шпангоутов торчали над водой, обугленные, похожие на кости животного, что нашло свою смерть в море. Я помнил эти корабли. Помнил их живыми, полными — с командами, с парусами, со скрипом и движением. Помнил, как в дни спокойного прибытия товара в бухте было тесно, как капитаны ругались за место у причалов, как сотни лодок сновали между бортами больших судов. Помнил последние дни тоже. Как они пытались уйти — все разом, когда стало ясно, что Красная Смерть не остановится. Некоторые перевернулись от перегрузки — слишком много людей одновременно пытались взобраться на борт, хватали за верёвки, за весла, за что угодно, лишь бы не оказаться на берегу. Лодки переворачивались. Большие суда накренялись под весом тех, что лезли с одного борта, пока капитаны кричали, а матросы отталкивали и рубили пальцы, вцепившиеся в поручни. Некоторые тонули вот так — не от шторма, не от войны, а просто от человеческого страха, что стал слишком тяжёлым. Другие корабли потопили намеренно. Это было решение самих властей — тех, что ещё оставались, тех, что ещё думали о чём-то большем, чем собственное бегство. Потопили поперёк входа в бухту, чтобы заблокировать выход. Логика была понятной и страшной: если болезнь выйдет за острова, она дойдёт до материка. До Нового Гиса. До Вольных городов. До всего, что за морем. Корабли потопили. Люди, что хотели выбраться на этих кораблях, остались на берегу. Я думал тогда — это помогло? Наверное, да. Красная Смерть не добралась до материка в полную силу. Не прошла через Вольные города. Значит — помогло. Но я видел тех, кто остался. Видел, что с ними стало. Какой ценой. Да. Именно так — какой ценой. Мы встали у причала под вечер, когда свет над городом стал тем тусклым, грязно-жёлтым, что бывает перед закатом в пасмурный день. Не красным, не золотым — просто усталым. Портовые здания, что стояли вдоль набережной, были полуразрушены — те, что из дерева, сгнили или сгорели до каменного основания. Те, что из камня, стояли, но с провалами в стенах там, где рухнуло перекрытие или где мародёры вынесли даже железные крепления. Двери не было ни у одного. Окна зияли. В некоторых зданиях птицы давно свили гнёзда под обвалившимися потолками, и помёт белел на тёмном камне стен. На одной из стен сохранилась надпись — высоким валирийским, побледневшими, но читаемыми буквами. Старая надпись, она была здесь ещё до эпидемии. Что-то о торговле, о ценах, о каком-то постановлении давно умершего хозяина. Под ней другой рукой, корявой и торопливой, было написано что-то новое. Я разбирал валирийский с трудом, медленно, но это было коротким. Прочитал. Отвернулся. Матросы «Чёрной Стрелы» работали молча и быстро. Они не смотрели на город дольше, чем нужно. Не переговаривались. Тащили с палубы ящики и бочки, укладывали на причал — или то, что от него осталось, — тюки и инструменты. Работали с видом людей, для которых чем скорее работа сделана, тем лучше. Их капитан стоял в стороне и следил. Время от времени отдавал команды — тихо, коротко. Больше ничего. На меня он не смотрел. Я стоял в стороне — цепи, руки, два матроса рядом, которые держали в руках не верёвку, а оружие, что тоже было своего рода языком. Язык был понятен. Я не двигался. Смотрел на город. Улицы, что поднимались от набережной, были пусты. Пусты так, как бывает пусто место, откуда ушли все разом и не оставили ничего живого — ни кошки, ни собаки, ни крысы, что обычно присутствует везде, куда хоть раз заглядывал человек. Только ветер. Только пыль, что крутилась над брусчаткой там, где брусчатка ещё сохранилась. Потом кто-то из матросов позвал капитана. Что-то обнаружили на причале или в ближайшем складе. Капитан подошёл. Переговорил. Посмотрел на находку. Кивнул. Матросы вернулись к работе. Я не увидел, что нашли. Но видел, что один из матросов после этого что-то пробормотал под нос, сплюнул через борт и перестал смотреть на берег окончательно — даже периферийно, тем взглядом краем глаза, что бывает, когда стараешься не смотреть, но всё равно смотришь. Потом мне натянули мешок на голову. Не спрашивали — просто натянули. Ввели кляп — привычно, деловито. Руки перевязали дополнительно, сверх цепей. Куда-то потащили — по трапу, по причалу, по булыжникам, что чувствовались даже через подошвы. Потом камень под ногами сменился земляным полом, потом снова камнем, потом ступени — вниз, а потом ещё раз вниз, и воздух стал другим: сырым, застоявшимся, глубоким. Подземным. Дверь. Скрип. Замок. Темнота была и так — под мешком. Но эта темнота была другой. Тюремной. Замкнутой. Той, что остаётся, когда уходят все звуки и остаётся только твоё дыхание и собственное сердцебиение. Я сидел в темноте и слушал. Наверху работали. Долго. Я считал время по собственному дыханию, по тому, как сменялась усталость в теле. Долго — многие часы. Потом всё стихло. Потом — шаги, далёкие, потом ближе. Потом скрип причала и плеск воды, как бывает, когда корабль уходит от причала. «Чёрная Стрела» ушла. Я слышал это. Слышал, как меняется звук воды. Как тишина становится чуть другой — той, что бывает, когда большое тело судна перестаёт занимать своё место в пространстве. Меня оставили здесь. Или корабль вернётся? Он вернулся. Не сразу. Дни шли — или мне казалось, что дни, хотя как считать дни, когда нет разницы между днём и ночью, когда есть только темнота и изредка — шаги, иногда вода, которую приносили без слов? Время в темноте было другим. Не медленнее и не быстрее — просто другим. Как будто часть его куда-то утекала, не оставляя следа. Я слышал, как он вернулся. Сначала — то изменение в тишине. Потом — голоса. Много голосов, что было первым, что сказало мне: что-то изменилось. На «Чёрной Стреле» не было так много людей. Потом звон. Я узнал этот звук мгновенно, прежде чем успел подумать. Прежде чем разум успел вмешаться. Тело узнало раньше — напряглось, сжалось, ответило чем-то глубоким, мышечным, что помнит то, что разум хотел бы забыть. Цепи. Много цепей. Металлический звон, что бывает, когда цепи на многих людях одновременно. Ритм, что бывает, когда люди идут прикованными, не в шаг, а как придётся, — неровный, дёрганый, с паузами. Потом голоса надсмотрщиков — на валирийском, кажется, на нескольких языках сразу. Короткие команды. Ругань. Смех одного надсмотрщика — тот особый смех, что бывает у людей, для которых власть над другими — единственное, чем они располагают. Потом шаги — много шагов, не одновременных, не строевых. Шаги людей, которых ведут, а не которые идут сами. Рабы. Рабы вернулись в Гогоссос. Я лежал в темноте подземной камеры, слушал звон цепей над головой, и думал о том, что одна зараза ушла — и вернулась другая. Что Красная Смерть выкосила этот город дотла, и пепел ещё не успел остыть до конца, а уже новые цепи звенели в опустелых улицах, уже новые надсмотрщики шли там, где совсем недавно лежали мертвецы. Рабство было в Гогоссосе раньше Гогоссоса. Оно пережило Рок. Пережило эпидемию. Пережило восстание гладиаторов, пережило пустоту и запустение восьми лет. Ничто не убивало его. Оно просто уходило на время — как уходит прилив — и возвращалось. Всегда возвращалось. Я закрыл глаза в темноте, что и без того была темнотой, и слушал, как наверху снова начинается то, что уже было здесь. То, что было всегда. То, что я знал по звуку, по запаху, по прикосновению металла к коже. Я снова в Гогоссосе. Как иронично.