Серебро или сталь

Дворец колдунов не был дворцом. Это было первое, что я подумал, когда мешок с моей головы сорвали — рывком, без слов, как срывают упаковку с чего-то, что уже неважно, — и я увидел его впервые при дневном свете. Нет. Не дворец. Скорее — то, что остаётся от дворца, когда дворец устаёт быть собой и перестаёт стараться. Прежде это здание, вероятно, было резиденцией кого-то из старших мастеров — тех, что стояли над торговцами плотью, но ниже колдунов. Срединная ступень в той иерархии, что выстраивала Гогоссос от доков до вершины холма. Достаточно состоятельный, чтобы строить из тёмного базальта и покрывать угловые камни резьбой. Недостаточно могущественный, чтобы строить то, что пережило бы всё. Резьба осыпалась там, где её подточил дождь. Ступени у входа раскрошились — не все, но через одну, так что по ним нужно было идти с осторожностью, как по плохо замёрзшему льду, в котором не знаешь, какое место выдержит, а какое нет. Над входом когда-то висело что-то — кольцо в камне ещё торчало, а само украшение или флаг, или что там было, исчезло. Но это были мелочи. Главным был запах. Запах старых страниц, пережжённого воска, и ещё чего-то — металлического, острого, того кислого привкуса, что бывает в воздухе после грозы или после того, как в непосредственной близости работает с реагентами человек, для которого эта работа — привычная, обыденная, давно ставшая частью воздуха вокруг него. Меня вели двое. Люди колдуна — я не знал, как их называть. Не матросы, не стражники. Просто люди, что были при нём. Они не носили одинаковой одежды, не держали одинакового оружия, не говорили друг с другом. Просто шли рядом и чуть позади — слева и справа — с той выверенной небрежностью, что выдаёт привычку. Не в первый раз ведут. Не первый раз в этом месте. Через ворота. По двору, где земля была плотно утоптана — старая утоптанность, из тех времён, когда здесь ещё была жизнь. Сухая трава торчала из щелей между камнями. Птичий помёт белел на подоконнике. Дерево засохшего дерева в углу двора потеряло всю кору, ветки протянулись в небо голыми, как костяные пальцы. Во дворе у стены кто-то лежал. Я успел посмотреть только мгновение — не люди колдуна отвернули меня, просто мой шаг изменился, и один из них тронул за плечо, мол, иди. Лежащих было трое. Они не шевелились. Я пошёл. Внутри дворец был темнее, чем снаружи. Окна были здесь глубокими — толстые стены требовали того, — и свет проникал через них по-особому: узкими полосами, что падали на каменный пол под косым углом, высвечивая пыль в воздухе. Пыли было много. Она плавала медленно, как всегда плавает в местах, где давно не открывали и не закрывали двери слишком часто, где воздух застоялся и не торопится никуда. На полу — по обеим сторонам коридора — стояли вещи. Много вещей. Ящики из тёмного дерева, некоторые с замками, некоторые с крышками, откинутыми в стороны. Свёртки в промасленном полотне, обвязанные верёвкой. Бочки — небольшие, такие, как используют для масла или для кислот. Мешки. Что-то в форме длинного ящика, накрытого грубой тканью, из-под края которой виднелось что-то, очень похожее на металл. Колдун был здесь давно. Нет — колдун сюда перебирался. Вот что это было. Не стоянка, не временное жильё. Обустройство. Медленное, методичное, основательное переселение человека, который пришёл всерьёз и надолго. Меня вели по коридору, потом — налево, потом — по лестнице вниз. Не далеко вниз — один пролёт, может два. Достаточно, чтобы внешний свет за спиной стал слабее и свет в коридоре сделался тем, что исходил от факелов в кольцах на стенах. Факелы горели ровно. Их здесь зажигали регулярно. Дверь в конце коридора была старой — массивной, с железными полосами по краю, с засовом снаружи. Засов был новым. Металл блестел иначе, чем старое железо — чище, без налёта, без ржавчины. Его поставили недавно. Меня завели внутрь. Комната была небольшой. Я не сказал бы «малой» — она не давила стенами, не сжимала. Но и простора в ней не было. Что-то среднее: шагов пятнадцать в длину, десять в ширину, может быть — или чуть меньше. Потолок невысок — не так, чтобы пригибаться, но достаточно, чтобы человек высокого роста почувствовал это над головой. Стены. Вот что было главным в этой комнате — стены. Они были покрыты ими. Знаки — нет, не просто знаки, это слово слишком мало. Письмена. Символы. Что-то между языком и рисунком, что-то на стыке, там, где одно переходит в другое и оба теряют свои границы. Они были везде — от пола до потолка, плотными рядами, один поверх другого, слоями. Некоторые выцарапаны прямо в камне — грубо, как гвоздём или острым инструментом. Другие нанесены краской — тёмной, почти чёрной, что местами пошла трещинами и осыпалась, но легко можно было видеть, что было когда-то. Третьи — нанесены чем-то, что не было ни краской, ни царапиной: они были в камне иначе, как будто вплавлены или впечатаны под давлением, и от прикосновения к ним — я был уверен, что это только так кажется — но в воздухе что-то менялось. Огонь прошёл по этой комнате. Это было видно — закопчённость на потолке, тёмные разводы на стенах там, где пламя поднималось выше, неровность камня в углу, где что-то горело достаточно долго и горячо, чтобы камень потемнел иначе. Огонь был здесь — но знаки остались. Не все — часть была испорчена, часть — смыта и закопчена до нечитаемости. Но большинство — остались. Будто огонь шёл вокруг них, не касаясь. В центре комнаты стоял стул. Деревянный, тяжёлый, с широкими подлокотниками. Не казённый — дорогой. Из хорошего дерева, потемневшего от времени, с резьбой вдоль спинки, что изображала что-то растительное — листья, может быть, или гроздья. На подлокотниках и передних ножках — кольца. Железные, вбитые крепко, с ремнями, перекинутыми через них. Ремни были новыми. Как засов на двери. Колдун вошёл следом. Я не слышал его шагов — просто в какой-то момент понял, что он уже здесь, уже в комнате, уже смотрит. Стоит у двери и смотрит на меня с тем видом человека, для которого всё, что происходит, давно решено и давно понятно, и единственное, что ещё требует внимания — это технические детали. — Садись, — сказал он. Тон был тоном человека, что не повторяет дважды. Я сел. Он подошёл. Взял первый ремень — на левом запястье. Затягивал методично, без лишних движений, без злобы и без нежности — просто работал. Пряжка щёлкнула. Второй ремень — правое запястье. Потом — лодыжки. Потом — поперёк груди, широкий, от подлокотника к подлокотнику. Я сидел смирно. Не потому, что смирился. Потому, что понимал: сопротивляться сейчас было бы глупо. Глупо — и, скорее всего, бесполезно. Оценивал. Считал. Смотрел. — Они тебя кормили? — спросил он, затягивая ремень на правой лодыжке. — По-разному, — ответил я. — Воду давали. Это не был вопрос. — Давали, — согласился я. Он выпрямился. Посмотрел на ремни — проверил. Потом обошёл стул вокруг, медленно, глядя на мои руки, на ноги, на то, как я сижу. Убедился в чём-то. Кивнул — не мне, себе. — Обереги видишь? — спросил он. — Вижу, — сказал я. — Знаешь, что они делают? — Нет. Он посмотрел на меня. — Лжёшь, — сказал он, не с осуждением, а с констатацией. — Или не лжёшь. Может быть, не знаешь точно, но чувствуешь — знаешь. Тело знает. Такие, как ты, тело чувствует раньше разума. Я не ответил. Он прошёл вдоль стены, медленно, проводя пальцем по нескольким знакам — не касаясь их, а скользя в дюйме от поверхности, как человек, что проверяет жар, не желая обжечься. — Ты зашёл без проблем, — сказал он. — Это хороший знак. Это означает, что они не активны. Не работают в полную силу — Красная Смерть убила тех, кто их поддерживал. Заклятия держатся, потому что само плетение живо, но сила ушла вместе с теми, кто её вкладывал. — Он остановился у одного знака — большого, нанесённого краской поверх нескольких вырезанных, — и посмотрел на него. — Если бы они вдруг сработали... — Он помолчал. — Тебя бы расплющило. Интересное слово. Но точное. Он повернул голову и посмотрел на меня. — Они созданы для таких теней, как ты. Для того, что приходит из-за края. Демоны. Мутанты. То, что не должно быть там, где живут люди. — Он снова посмотрел на знак. — Строители этого места знали своё дело. Видишь — основа не пострадала. Огонь прошёл, Смерть прошла, восемь лет никого, — а основа стоит. Валирийский камень под слоем обычного. — Он тронул стену ладонью. — Там, в нижнем слое. Его переплавляли, смешивали с раствором. Не чистый — но достаточно. Валирийский камень держит лучше, чем любые замки. — А потом ещё и это, — сказал я. Он кивнул — почти с удовольствием, как кивают, когда собеседник понимает быстро. — А потом ещё и это. Он отошёл от стены и подошёл ко мне вплотную. Медленно опустил руку за пояс и достал кинжал. Я смотрел на него. Клинок был старым. Не в том смысле, что потрёпанным или поточенным — нет, в другом смысле. В том смысле, в котором некоторые вещи несут на себе отпечаток времени не как ржавчину, а как достоинство. Металл — тёмный, почти чёрный в основании клинка, переходящий к более светлому оттенку ближе к лезвию, — переливался даже в скудном свете факелов. Переливался не как простое железо и не как бронза. Иначе. В нём были прожилки — мельчайшие, похожие на завихрения дыма, застывшие в металле в момент ковки, — и они двигались, когда угол падения света менялся. Живые, почти. Лезвие было прямым, обоюдоострым, сходящимся к острию с той геометрической точностью, что невозможна без мастерства, какого больше нет в мире. Рукоять — кость. Не простая кость — что-то тёмное, почти смоляное, отполированное до того состояния, когда граница между материалом и временем теряется, когда уже не понять, что темнее — сама кость или то, что пропиталось в неё за столетия. По рукояти шла тонкая насечка — не украшение, а хват. Практичная, продуманная. Маленькая гарда — не богатая, без камней, без золота — просто железо, правильной формы, не более того. Он поднял кинжал. И коснулся моей щеки. Плашмя. Не режущей стороной. Просто — металл к коже. Это было похоже на... нет. Не похоже. Это было — ожог. Но ожог изнутри, не снаружи. Как будто само прикосновение металла говорило что-то тканям под кожей, что-то на языке, которого я не знал, но тело знало — и отвечало немедленно. Кожа пошла жаром. Медленно, но на щеке у меня появлялся ожог. Я не кричал. Стиснул зубы. Ремень на груди натянулся — непроизвольно, просто тело отозвалось на боль так, как отзываются тела. Потом отпустил. Дышал ровно. Он убрал кинжал. Смотрел на мою щеку. В его взгляде было то, что я начинал узнавать: не жестокость, не садизм — интерес. Чистый, холодный, профессиональный интерес человека, что видит реакцию и записывает её куда-то там, где он хранит всё важное. — Значит, да, — сказал он тихо. — Валирийская сталь. — Значит, да, — повторил я. Голос мой был ровным. Почти. — Интересно, — сказал он. — Не в смысле «любопытно» — в смысле «значимо». — Он посмотрел на кинжал в своей руке. — Я думал, что это возможно. Логика была. Но логика бывает красивой и неправильной. Хорошо проверить. — Рад, что мог помочь, — сказал я. Он посмотрел на меня. Снова то почти-улыбка. — Ты злишься, — сказал он. — Я привязан к стулу, — ответил я. — И меня только что прожгло куском металла. Удивительно, что я злюсь. — Злость — это хорошо, — сказал он. — Злость — это присутствие. Злой человек ещё здесь, ещё в разговоре. Другие на твоём месте уже давно были бы там, где не злятся и не разговаривают. Он развернулся и пошёл в угол комнаты, где стоял длинный стол — я заметил его раньше, но теперь видел лучше. Стол был рабочим. Не в метафорическом смысле — буквально: поверхность покрыта разводами и пятнами, что оставляют химические реагенты. Колба из тёмного стекла. Несколько сосудов — один с тем, что казалось тёмной жидкостью, другой — с порошком. Весы — маленькие, точные, с бронзовыми чашами. Бумага — много бумаги, исписанной мелко, кое-где покрытой схемами. — Где братья твои по ремеслу? — спросил я. — Были ли они когда ни будь? Или ты всегда был одиночкой? Он поставил колбу обратно. Обернулся. — Были, — сказал он. — И что же? Он прошёл к столу, взял один из листов, просмотрел его, положил обратно. Движения были привычными — человека, что возвращается к работе после отступления. — Разошлись, — сказал он. Без горечи. Просто как факт. — Это всегда так. Когда место умирает — те, кто в нём жил, уходят каждый в свою сторону. Мы не были орденом. Не были семьёй. Были — общим интересом к общим вопросам. Пока вопросы можно было изучать здесь — были здесь. Когда Смерть пришла и город опустел — каждый пошёл туда, где мог продолжать. — Я Красную смерть не застал и ушёл гораздо раньше. — И куда пошли? Он взял весы, поставил их точнее на столе. Посмотрел на чаши. — Некоторые влились в заклинателей Огня Волантиса, — сказал он. — Стоят у своих костров, вглядываются в пламя, ищут предзнаменования. Это старый путь — огонь говорит с теми, кто умеет слушать. Не уверен, что это мудро, но — выбор. — Он помолчал. — Часть ушла в Мантарис. Слышал о Чтецах пепла? — Слышал, — солгал я. В первый раз слышу. — Умные люди, — сказал он с тем оттенком, что у другого человека мог бы означать похвалу, а у него означал скорее квалифицированную оценку. — Пепел читает хуже, чем огонь, но зато пепел не лжёт. Огонь красив и потому склонен к преувеличению. Пепел — скучен. Пепел говорит то, что есть. — Он ненадолго замолчал. — Но там есть проблема. — Какая? — Люди, — сказал он. — Люди говорят, что колдуны проводят опыты над городом. Что каждое поколение хуже предыдущего. Мутации. Дети, рождающиеся не такими, какими должны рождаться дети. — Он взял одну бронзовую чашу, поднял её, посмотрел на свет. — Люди видят необъяснимое и назначают виноватых. Это не открытие — так было всегда. — А они правы? — спросил я. Он поставил чашу. — Я думаю, воды там отравлены, — сказал он. — Не люди делают это. Что-то в земле, в источниках. Может быть, давно. Может быть, с тех времён, когда Валирия еще была был другим городом и звался другим именем. — Короткая пауза. — Но когда есть чтецы пепла и есть мутировавшие дети — люди складывают два и два и получают пять. — Он снова взялся за ремни на стуле — проверял. Подтянул немного на правом запястье. — Если так пойдёт дальше — их перебьют. Толпа не разбирает тонкости. Толпа видит: вот колдуны, вот проблема. Вот решение. — Ты бы ушёл, будь ты на их месте, — сказал я. Он посмотрел на меня. — Разумеется, — сказал он. — Ушёл бы давно. Дал бы дёру, как говорят в тавернах. — Что-то в его голосе — не насмешка, но что-то похожее на понимание. — Но не все понимают, что время уходить, до того, как понимать уже поздно. Это отдельное искусство — чувствовать момент. Большинство людей замечают его после. Он снова затянул ремень — чуть сильнее, чем прежде. Я почувствовал, как кожа на запястье сжалась. — Есть ещё Кварт, — продолжил он, отходя от стула и возвращаясь к столу. — Бессмертные. Слышал о них? — Слышал достаточно. Этих я видел воочию. — Тогда понимаешь, — сказал он. Взял что-то со стола — небольшой флакон, повертел в руках. — Выпить зелье и ходить в своём теле вечно. — Он помолчал. — Которое больше не живёт. Которое не дышит, не ест, не стареет — и не чувствует. Не думает. Не помнит, кем было. — Он поставил флакон. — Бессмертие трупа. То же мне бессмертие. — Он фыркнул — коротко, почти беззвучно. — Одни мои бывшие коллеги страшатся смерти так, что принимают это как дар. Что ж. Каждый выбирает по себе. — И куда ушли остальные? Он сделал неопределённый жест рукой. — Много куда, — сказал он. — Земли за Костяным путём. Один, кажется, ушёл на на юг кажется. Искал там что-то в старых городах. — Пауза. — Я не спрашивал. Каждый ищет своё. Он подошёл к стулу снова. Наклонился — не ко мне, к ремню на левой лодыжке. Потянул. Туже. Я почувствовал, как ремни держат теперь иначе — не просто фиксируют, а сдавливают. — Потерпи, — сказал он, не поднимая головы. — Скоро. — Чего потерпеть? — спросил я. — Того, что будет дальше, — сказал он просто. Я свёл взгляд к ремням. Потом поднял глаза к стенам — к знакам. Посмотрел внимательно. Там, где огонь не достал их или достал мало, они были полными, завершёнными — каждый по отдельности и все вместе, как часть чего-то большего, что понять целиком можно было, только стоя в центре и смотря на все четыре стены одновременно. — Знаешь, — сказал я. — Я могу предложить кое-что. Он не ответил. Занимался своим. — Три желания, — сказал я. Он поднял голову. — Три желания, — повторил я. — Что угодно. Любые. Ты меня освобождаешь, я исполняю три желания. Что угодно, что в моих силах — а ты уже понимаешь, что в моих силах, может быть, больше, чем в силах большинства. Он смотрел на меня. Потом засмеялся. Не громко. Не долго. Тот смех, что приходит неожиданно — когда слышишь что-то, чего не ждал, что-то, что задело что-то давно забытое. — Сказки Востока, — сказал он. — Женщина из горшка. Выходит в дыму, кланяется, говорит: три желания, о господин. — Он покачал головой. — Красивая история. — Есть что-то в ней, что тебя беспокоит, — сказал я. — Есть, — согласился он. — Конец. — Он поставил флакон, что держал в руке. — В этих сказках — что происходит с тем, кто исполняет желания? Что с ним после? Я молчал. Не знаю. — Именно, — сказал он. — Не так рассказывают в тавернах, но если читать правильные версии, старые — душа того, кто исполняет желания, остаётся. Связанной. Горшок, лампа, что угодно — это хранилище для той части, что отдаётся при каждом исполнении. После трёх — всё. Сам становишься частью этого хранилища. Слугой следующего, кто найдёт горшок. — Он посмотрел на меня. — Интересная структура рабства. Более тонкая, чем цепи. Но рабство. — И ты не готов расстаться со своей душой, — сказал я. — По крайней мере пока, — ответил он. Что-то в этом «пока» зацепило меня. — «Пока» — это оговорка, — сказал я. — Это условие. Значит, есть что-то, ради чего ты готов это рассмотреть. Он не ответил. Смотрел на меня долго — так долго, что я начал думать, что разговор закончился, что вопрос был слишком точным и он решил просто не отвечать. Потом отвернулся к столу. — Умный, — сказал он. Тихо. Почти себе. — Или ты просто неосторожен в словах, — ответил я. — Или и то, и другое, — сказал он. Он крикнул. Не мне — куда-то в сторону двери, через которую мы вошли. Голос его был иным в крике — не хриплым, не слабым, но другим: командным, тем коротким и точным, что бывает у людей, не привыкших повторять дважды и знающих, что их услышат. Дверь открылась. Двое. Первый был невысок — ниже меня, если бы я стоял, а я сидел, но по пропорциям было ясно. Широкие плечи, короткая шея. Кожа — смуглая, почти медная, темнее, чем у большинства людей из Вольных городов, скорее всего дотракиец. Лицо округлое, лишённое какого-либо выражения, которое могло бы читаться как личное — ни страха, ни любопытства, ни злобы. Просто лицо. Голова выбрита. На руках — старые шрамы, те, что оставляют надолго, что остаются после плетей или горячего металла. Второй был выше, тощий, как жердь, с той тощностью, что бывает не от голода, а от природы — та рама, на которую сколько ни вешай мяса, она всё равно будет видна. Руки длинные, пальцы длинные. Он смотрел в пол — не от стеснения, а с тем привычным опусканием взгляда, что вырабатывается годами, когда знаешь, что твой взгляд не то, чтобы опасен, но нежелателен, и проще не привлекать к нему внимания. На обоих — ошейники. Тёмное железо, потёртое там, где касалось кожи много лет. Колдун сказал им что-то — на одном из языков, что я знал плохо. Они кивнули. Один из них — тощий — подошёл к стене, второй — к противоположной. Оба достали из одежды что-то, похожее на лопатки из кости, и начали. Стены. Знаки. Они работали методично — один участок за другим, начиная снизу, не торопясь, с привычностью людей, для которых это не первый раз и, вероятно, не последний. Замазывали что-то поверх знаков — вещество, которое они наносили лопатками, было светлым, чуть синеватым, и высыхало быстро, потому что первые участки уже бледнели и твердели, пока они работали дальше. — Новые обереги, — сказал колдун. Он снова был у стола. Не смотрел на рабов — занимался своим. — Те, что есть, устали. Восемь лет без поддержки — они держатся, но не полностью. Нужно освежить. Переписать те, что испорчены. Добавить то, чего не хватало. — Значит, я должен сидеть здесь, пока ты рисуешь на стенах, — сказал я. — Потерпи, — повторил он. Тем же тоном. — Это ты уже говорил. — И снова говорю, — сказал он. Я смотрел на рабов, что работали. На методичность их движений. На то, как тощий ни разу не поднял взгляд от стены. На то, как широкоплечий работал так, будто стены вокруг него нет — ни стен, ни меня на стуле, ни колдуна у стола. Просто задача. Просто работа. Просто следующий участок. Я знал это состояние. Я жил в этом состоянии. — Слушай, — сказал я. Колдун поднял голову. — Мне скучно, — сказал я. — Поговори со мной. Ты что, языка лишился? Он смотрел на меня. Молчал. — Расскажи мне о Гогоссосе, — сказал я. Он снова что-то взял со стола. Повертел в руках. — Арена была не только для зрителей, — сказал он. — Это поняли те, кто смотрел внимательно. Бои были — да. Но каждый бой был ещё и экспериментом. Они смотрели, как оно двигается, как оно реагирует, что его останавливает, что нет. Учились. — Он помолчал. — Умные люди, строители этого города. Жестокие, да. Но умные. — Умные жестокие люди строили клетки, в которых жил я, — сказал я. — Умные жестокие люди строили всё, что стоит дольше ста лет, — ответил он. Не жестоко — просто как факт, который не нравится, но остаётся фактом. Я глотнул. — Три желания, — сказал я. — Я серьёзно. Не про душу. Я не предлагаю тебе свою душу и не прошу твою. Просто — три вещи. Три вещи, которые ты хочешь. Я помогу. Он посмотрел на меня. — Потому что у тебя нет выбора, — сказал он. — Потому что у меня, может быть, есть что предложить, — ответил я. — Ты сам сказал — тело знает. Я не просто тень, не просто мутант с арены. Я что-то другое. Ты сам это видишь, иначе бы не держал меня здесь, иначе бы уже сделал то, что хочет сделать любой разумный колдун с непонятной тенью. — И что делает разумный колдун с непонятной тенью? — Уничтожает её, — сказал я. Он посмотрел на меня долго. — Или изучает, — сказал он. — Или изучает, — согласился я. — Но изучение предполагает диалог. Предмет изучения, который привязан к стулу и молчит — это ограниченная информация. Предмет изучения, который сидит напротив за столом с чашкой вина, — это совсем другой разговор. Рабы работали. Стены бледнели там, где они прошли. Запах от вещества, которое они наносили, был терпким — чуть горьковатым, с тем химическим привкусом, что бывает у некоторых смол. — Может быть, — сказал колдун. Не ответ. Не отказ. Что-то среднее, что у другого человека означало бы «я думаю об этом».