Серебро или сталь

Комната была маленькой. Не клеткой — колдун специально подчеркнул это разницу в первый же день, когда лично провёл его по короткому коридору и открыл дверь. Клетки в этом дворце были другими, и оба это знали, потому что один из них вырос в клетках под ареной, а другой их унаследовал — готовые и нашёл достаточно функциональными, чтобы не менять. Комната была просто маленькой: каменные стены без украшений, узкое окно под потолком, через которое в определённые часы входил свет — не солнечный, потому что Гогоссос давно разучился пускать к себе солнечный свет в том смысле, в котором его пускают живые города, — а рассеянный, серый, тот, что просто обозначает, что снаружи день, а не ночь. Постель была широкой и достаточно мягкой — не той подстилкой из гнилой соломы, что помнилась из темниц, а настоящей постелью, с матрасом и грубым льняным бельём. Стол. Табурет. Кувшин с водой у двери. Дверь не запиралась. Это тоже колдун сказал прямо, в первый же день, тем ровным тоном, что не оставлял места для благодарности и не требовал её. Дверь открытая — это не приглашение и не доверие. Это просто факт, который нужно знать, чтобы не тратить время на мысли о том, заперта ли она. Рабы приходили трижды в день. Первое время это было странным. Странным было то, что они пришли к нему. Что они стояли у двери и ждали, что он скажет, и смотрели с тем особым выражением людей, обученных смотреть именно так — без личного, без своего, с той пустой готовностью, что является их ремеслом и их судьбой. Первые несколько дней он не говорил им ничего. Просто смотрел в ответ, пока они не уходили, и потом ел то, что они оставляли у двери — мясо, хлеб, воду, позже вино, которое он не тронул, потому что не знал, зачем оно, и не доверял ни одной жидкости в этом дворце достаточно, чтобы пить её без необходимости. Потом, на третий или четвёртый день — он ещё плохо считал дни, голова работала медленно, как работает всё, что долго стояло, — он сказал одному из них: мяса больше. Тот кивнул и ушёл. Мяса стало больше. Тело требовало. Это было первое, что он понял про себя — что тело требует так, как требует машина, которую долго не запускали и которую теперь запустили снова, жадно, сжигая всё, что дают, и требуя ещё. Он ел много, больше чем, казалось, должно помещаться в одном теле, и не чувствовал сытости долго. Спал долго — глубоким сном без снов, или со снами, которые не помнил. Просыпался и лежал, слушая тишину мёртвого города снаружи, пока тело решало, что закончило восстанавливаться. "Когда вообще я в последний раз ел?" — думал пленник. Мышцы возвращались быстро. Это тоже было странным в правильном смысле — в том смысле, что это было то странное, на которое стоит обратить внимание и запомнить, потому что оно говорит о чём-то важном. Тело после бака было не тем телом, что знали темницы крови, и не тем, что растили годами под ареной кормёжкой и дракой. Оно было больше. Заметно больше — это он видел сам, в своих руках, в плечах, что занимали теперь неожиданно много пространства, в росте, что изменился так, что дверной проём комнаты он проходил с некоторой осторожностью. И оно восстанавливалось с той скоростью, что не казалась человеческой тому, кто понимал, с какой скоростью восстанавливаются люди обычно. На пятый день он встал и начал двигаться. Он двигался по комнате — медленно сначала, с осторожностью человека, проверяющего лёд, потому что тело было новым, было другим, и он ещё не знал его границ, не знал, где оно откликается так, как должно, а где иначе, где быстрее, где медленнее. Постепенно — быстрее. На седьмой день он разбил табурет о стену. Не нарочно — просто ударил в стену открытой ладонью с той силой, что показалась ему привычной, и рядом оказался табурет, и он задел его краем удара, и табурет разлетелся. Колдун пришёл на следующее утро. Он вошёл без стука — дверь была открытой, стучать было не во что, — вошёл, посмотрел на обломки табурета у стены и на новую щербину в камне, куда пришёлся удар, и ничего не сказал про это. Сел на стул, который принёс с собой — тот же трёхногий, без спинки, — и положил на колени доску с закреплёнными на ней листами пергамента. — Пора начинать, — сказал он. — Начинать что? — спросил пленник, стоя у окна. — Проверять, — сказал колдун. — Что получилось. Что работает. Что нет. — Он смотрел на него с тем вниманием исследователя, что не вкладывает в объект интереса ни симпатии, ни антипатии — просто смотрит, фиксирует, думает. — Ты думаешь, что уже знаешь себя. Ты не знаешь. Это другое тело. — Я заметил, — сказал тот. — Ты заметил внешнее, — сказал колдун. — Размер. Силу. Это не самое важное. — Он поднялся, положил доску с пергаментом на стол. — Идём. Зал, куда он привёл его, был на нижнем уровне дворца. Большой, с высоким потолком, с полом из того же тёмного камня, что был везде в этом дворце, с кольцами в стенах — знакомыми кольцами, такими, что бывают только там, где кого-то держат или держали. Факелы горели в четырёх углах. Запах был застарелым — пот, железо, что-то ещё, то, что не выветривается из мест, в которых много происходило. Посередине зала стояли четверо рабов. Не те молчаливые слуги, что приносили еду, — другие: крупные, с теми телами, что делает долгая работа с оружием, с теми пустыми взглядами, что отличают человека, обученного убивать, от человека, просто умеющего это делать. В руках у каждого было что-то: первый держал короткий меч, второй — широкий нож, третий — дубину с кованым концом, четвёртый — просто стоял с поднятыми кулаками. — Это проверка, — сказал колдун, останавливаясь у стены. — Не казнь. Они не убьют тебя. Попробуют — но не убьют. Первый раб с коротким мечом пришёл быстро — привычно, с тем профессиональным движением, что не тратит лишнего. Удар пришёлся в плечо — наискось, туда, где у большинства людей меч входит достаточно глубоко, чтобы вывести руку из строя. Металл не вошёл. Он скользнул — с тем звуком, что бывает, когда сталь встречает что-то плотнее стали, — оставив на коже белую полосу, которая через несколько секунд порозовела и исчезла. Раб отступил. Посмотрел на меч. Посмотрел на того, кого ударил. Второй удар — дубиной — пришёлся в спину, с размаху, с той силой, что ломает рёбра. Не сломал. Толчок — сильный, от которого он качнулся вперёд, — но не боль, или боль, но не та. Тупая, тяжёлая, как от удара в воду — ощущение есть, но оно не то, что должно быть от кованого железа по рёбрам. Третий раб с ножом резанул по предплечью — проверочно, не в полную силу, зная, что предыдущие два удара не прошли, проверяя другое. Нож не прошёл тоже. Скользнул по коже, как скользит лезвие по дереву, когда режут поперёк волокна. Тот, что стоял посередине зала, посмотрел на своё предплечье. Потом — на колдуна у стены. — Бронза тоже не берёт, — сказал колдун. — Я проверял, пока ты спал. Обычное железо — нет. Медь — нет. Большинство камней тоже. — Он сделал знак рукам с ножом. Тот полез за пазуху и достал другой нож — тонкий, с тёмным клинком, с той особой чернотой, что не является чернотой ни краски, ни копоти, а является чем-то самого металла. — Это другое. Раб резанул снова по тому же предплечью. Кровь пошла сразу. Не хлынула — пошла, тонкой линией, чистой, тёмной, с тем особым запахом горячего железа, что бывает у живой крови. Он посмотрел на порез. Порез был неглубоким — нож прошёл неглубоко, примерно так же, как прошёл бы обычный нож через обычную кожу, — но он прошёл. — Валирийская сталь, — сказал пленник. — Да, — сказал колдун. — Значит, она меня убьёт. — Может убить, — поправил колдун. — Не с одного удара. Не легко. Но может. — Он смотрел на порез. — Я жертвовал слоями защиты. Это нравится мне не больше, чем тебе, прими это к сведению — работа была тонкой, и каждый слой, который пришлось снять, стоил усилий. Но у меня не было выбора. — Почему? Колдун помолчал. Повернулся, кивнул рабам — те без слов вышли из зала, плотно прикрыв дверь, — и только тогда ответил. — Потому что кости, — сказал он. — На костях стоят руны. Не снаружи — внутри, в самом веществе кости, где они работают иначе, чем на поверхности. Яды. Всё, что ты мог бы вдохнуть или выпить или получить через кожу — большинство из этого не работает так, как должно работать. Дым Валирии — там есть дым, который убивает людей просто от вдоха, от одного вдоха, быстро и надёжно. Кислоты в воде, в почве — там есть такие места, где почва сама по себе разъедает кожу. — Он сделал паузу. — Что ещё там есть, чего я не знаю — а я не знаю всего, это нужно принять, — для этого тоже есть запас. Руны в костях дают стойкость к вещам, которые убивают иначе, чем оружием. Но за это пришлось отдать часть того, что защищало снаружи. — Часть? — Достаточную часть, — сказал колдун. — Валирийская сталь тебя берёт. Сильный чернокнижник, если встретишь, тоже может причинить вред — зависит от колдуна. — Он посмотрел прямо на него. — Всё остальное — нет. Обычное оружие, обычные яды, огонь до определённой температуры, холод. Нет. — Огонь до определённой температуры, — повторил тот медленно. — А Валирия горит уже десятки лет. — Горела, — согласился колдун. — И продолжает. Есть места там, куда не войти живому существу по причине температуры. Есть места, куда войти можно. Ты пойдёшь туда, куда можно. — Он добавил, немного тише: — Я дам тебе карту. Насколько она точна — не знаю, она старая. Но она лучше, чем ничего. Тот посмотрел на порез на предплечье. Кровь уже почти остановилась — что тоже было не тем, чего следовало ожидать от пореза такой глубины. — Это ты тоже сделал, — сказал он. — Восстановление, — сказал колдун. — Твоя кожа была прочнее алмазов но нисколько не восстанавливалась. Рана на боку может подтвердить это. Теперь же... — колдун медленно выдохнул, — Да. Входит в то, что было вложено. Прошло ещё несколько дней. Он не считал их с точностью — просто отмечал: сегодня поел, сегодня двигался, сегодня рабы принесли новую одежду — простую, из грубого льна, подходящую по размеру, что уже само по себе было признаком внимания, которое колдун уделял деталям. Тело крепло с каждым днём, и это было приятным ощущением, одним из немногих приятных ощущений в этом месте, — то, как мышца начинает работать правильно, как движение перестаёт требовать усилия и просто случается. Золотые глаза в куске начищенного металла, который один из рабов принёс ему вместо зеркала, смотрели на него без узнавания — не потому что лицо было чужим, а потому что лицо было другим, взрослым, тем лицом, которое он никогда не видел на себе, потому что последний раз смотрел в отражение ребёнком. Потом наступило утро, когда он проснулся и увидел нож. Он лежал на столе — один из рабов принёс еду и оставил нож рядом с мясом, обычный нож, каким режут еду, короткий, с туповатым кончиком. Ничего особенного. Колдун пришёл через час после того, как ушли рабы с едой, — вошёл, как всегда, без стука, сел на свой трёхногий стул, раскрыл пергамент, начал говорить о чём-то, о каких-то деталях маршрута, о каком-то ориентире в руинах. Нож был на расстоянии вытянутой руки. Пленник взял его — быстро, не думая, с той мгновенностью, что отличает движение, выработанное годами, от движения, к которому готовятся. Шагнул. Нож пошёл к горлу колдуна — коротким, точным движением, тем движением, которым это делается правильно, которому учат в темницах под ареной не словами, а тем способом обучения, что называется выживанием. Остановился. Не нож — всё. Рука остановилась в нескольких пальцах от горла колдуна, и нож в ней остановился, и сам он остановился, и было такое ощущение, что внутри — в груди, в животе, в самом центре тела — что-то затвердело, стало плотным, неподвижным, как становится плотной вода, когда она замерзает, только это было не холодом, это было иначе. Просто — стоп. Просто — нельзя. Не команда — состояние, от которого не было пути ни вперёд, ни в сторону. Колдун не отпрянул. Он смотрел на нож у своего горла с тем выражением, что бывает у человека, который ждал чего-то и дождался. Потом — медленно, с удовольствием, что было совершенно неуместным и именно поэтому было хуже всего, — засмеялся. Смех у него был негромким, без театральности — смех человека, которому действительно смешно, потому что получилось именно так, как он рассчитывал. — Хорошо, — сказал колдун. — Быстро. Я ожидал раньше, честно говоря. — Он посмотрел на нож. — Я кое что вшил в тебя. Опусти. Не потому что я прошу — потому что ты всё равно не сможешь закончить это движение, и стоять так с вытянутой рукой неудобно. Рана в боку пульсировала. Рука опустилась — медленно, с тем сопротивлением, что бывает, когда тело хочет одного, а что-то в нём говорит: нет, — опустилась, и нож лёг на стол, и то затвердение внутри медленно отпустило, растворилось, как растворяется напряжение после удара, которого ждали и который прошёл мимо. — Что ты вшил, — сказал пленник тихо. Не злобно — тихо, тем тоном, что опаснее злобы у людей определённого склада, потому что злоба шумит, а это — нет. — Защиту, — сказал колдун, не теряя спокойствия. — На себя. Ты можешь уйти — дверь открыта, ворота открыты, море не за горами. Можешь бежать куда угодно, я не стану тебя останавливать и не пошлю за тобой. Это правда, можешь проверить, хотя для этого придётся потратить время. — Он сложил руки. — Но убить меня ты не можешь. Пока работает то, что вшито, — не можешь. Это не оскорбление твоим способностям. Это просто предосторожность, которую взял бы любой разумный человек на моём месте. — Ты сказал, что я свободен? — Ты свободен, — сказал колдун. — Я это говорил и повторяю. — Он встал, подошёл к двери, открыл её шире — жест совершенно ненужный, потому что дверь и так была открытой, и именно поэтому очевидный. — Ты можешь выйти прямо сейчас. Я не остановлю. Тот смотрел на открытую дверь. — Ты доволен собой, — сказал он. — Я удовлетворён тем, что работает, — сказал колдун. — Это немного другое. — Он снова сел. — Садись. Мне нужно объяснить тебе ещё кое-что. За дверью в коридоре стояли рабы. Не те четверо из зала с кольцами в стенах — другие. Двое, в остроконечных шляпах из лакированного тростника, с короткими копьями, с той неподвижностью, что отличает стражу, обученную стоять не двигаясь столько, сколько нужно стоять. Одинаковые — не потому что похожи внешне, а потому что одинаковы в осанке, в постановке ног, в том, как держат копья, в том самом пустом взгляде, что говорит об отсутствии личного отношения к тому, что происходит вокруг. — Безупречные, — сказал тот, глядя на них. — Да, — сказал колдун, не оборачиваясь. — Садись. Пленник слышал о безупречных из Астапора — все о них слышали. — Расскажи мне про них, — сказал он. Колдун помолчал секунду — то ли обдумывая, то ли просто выдерживая паузу, что было его привычкой. — Мальчики, — сказал он. — Берут маленьких мальчиков — продают семьи, или покупают на рынках, или берут из тех мест, где есть что взять. Чем моложе, тем лучше — пять лет, шесть, девять. — Он говорил ровно, как говорят о вещах, в которых нет ничего особенного. — Обрезают. Травят — есть смесь, её дают годами, она делает тело послушным, убирает страх, убирает боль как она есть у обычного человека. Учат. Годами учат — оружие, строй, приказ. Только приказ. Не думать — слушать. Лучшие из них становятся тем, что ты видишь: идеальный инструмент. Не рассуждает, не боится, не устаёт так, как устают обычные люди, не дезертирует, потому что некуда и незачем. — Колдун слегка наклонил голову. — Дорогой инструмент. Но надёжный. Лучшие питомцы из всех, что можно купить за деньги. Если захочешь — когда всё закончится и у тебя будут средства — купи себе сотню. Не пожалеешь. — Они слышат тебя, — сказал тот. — Слышат, — согласился колдун. — Им всё равно. Я же объяснил. Тот посмотрел на безупречных в дверях. Те стояли без движения, с теми пустыми глазами, что ничего не говорили ни о согласии, ни о несогласии с тем, что было сказано. Просто стояли. Рана в боку пульсировала. Не больно — именно пульсировала, с тем ритмом, что шёл немного не в такт сердцу, немного с опережением, как пульсирует иногда заживающая рана в тот момент, когда тело в ней что-то делает, что-то перестраивает, что-то заканчивает. Он коснулся её через ткань рубахи — машинально, тем жестом, что делают люди, когда что-то ноет. Под тканью рубец был плотным, твёрдым, шире, чем была первоначальная рана, — рубец разросся, это было ясно даже через ткань. Колдун заметил этот жест. — Работает, — сказал он коротко. — Что работает. — То, что там, — сказал колдун так же коротко, без подробностей, с тем видом человека, который не отказывается объяснить, но выбирает момент. — Ты вшил что-то в рану. — Я использовал рану, — поправил колдун. — Это разница. Я только добавил форму. Направил. — Он смотрел на него ровно. — Это полезно. Это будет работать в Валирии так, как не работает ни одна защита, которую я мог бы нанести на поверхность. — Что именно оно делает. — Это, — сказал колдун медленно, — я не скажу тебе полностью. Не из вредности. Из соображений, которые станут тебе понятны позже. Скажу только: оно чувствует. Что-то в руинах оно почует раньше, чем почуешь ты, и когда это случится, ты будешь знать — не знать как знают умом, а знать как знают телом. Тот молчал. — Ты говоришь, что я могу уйти, — сказал он наконец. — Да. — Но ты хочешь, чтобы я плыл в Валирию. — Я хочу, — согласился колдун. — И я думаю, что ты поплывешь. — Он снова сел, снова взял пергамент. — Не потому что я тебя заставлю. Потому что ты послушаешь меня и поймёшь, что другого пути к тому, чего ты захочешь, нет. — Я ничего не хочу, кроме как уйти отсюда. — Это сейчас, — сказал колдун. — Сейчас ты хочешь уйти. Это понятно, это первое желание человека в твоём положении, и я его не осуждаю. — Он положил пергамент. — Но ты уйдёшь — и куда? Кем? — Он смотрел на него. — Беглый раб без имени, без семьи, с лицом валирийской крови в мире, где валирийская кровь без имени и дома стоит ровно столько, сколько стоит любой красивый раб на рынке. То есть столько, сколько за тебя дадут, пока ты не попался. — Он добавил, не давая ответить: — Ты силён. Это правда. Ты убьёшь первых, кто попробует взять тебя. И вторых. Может быть, третьих. А потом? Молчание. — Послушай меня, — сказал колдун иначе. Не тем ровным тоном без эмоций, что был его обычным голосом, — а чуть иначе, с той интонацией, что появляется, когда человек говорит о чём-то, что знает не из расчёта, а из долгого опыта. — Я скажу тебе, что там есть. Что говорят те немногие, кто подходил близко — не входил, подходил. Что я знаю из источников, которым доверяю. Пленник не ответил. Но и не встал. Колдун принял это как разрешение продолжать. — Там золото, — сказал он. — Не то золото, что лежит в подвалах богатых людей Вольных городов, — то золото, которое они накапливали поколениями и которое кажется им огромным. Другое золото. Валирийцы брали дань с полумира и хранили здесь — не в банках, не в долговых записях, физически хранили, в хранилищах под дворцами, что стоят сейчас в руинах, но стоят. Стены там из такого камня, что не берёт ни время, ни огонь. Хранилища целы. — Он помолчал. — Говорят, что нашедший только одно из них станет богаче, чем десять самых богатых людей Залива Работорговцев вместе взятых. Это не метафора. Это расчёт. — Говорят, — повторил тот. — Говорят также о книгах, — продолжил колдун, не останавливаясь. — Библиотеки Валирии. Что в них было записано — знание, которого нет больше нигде. Не только магическое — любое. Медицина. Металлургия. Строительство — они строили так, что их постройки стоят четыре столетия под непрекращающимся огнём. Что-то из этого знания стоит дороже золота в нужных руках. — Он взглянул на него. — В твоих, например, если знать, что с ним делать. Или продать тому, кто знает. Мир полон людей, готовых заплатить за такое. — И никто не пошёл за этим. — Шли, — сказал колдун. — Многие шли. Большинство не вернулось. Часть вернулась — без разума или без того, с чем шли. — Он не отвёл взгляд. — Некоторые вернулись с тем, за чем шли. Немногие, но некоторые. Те, у кого было правильная защита. Правильное знание — что искать, где искать, как не умереть по дороге. — И ты говоришь, что у меня это есть? — Я говорю, что у тебя это есть больше, чем у кого-либо из тех, кто ходил туда прежде, — сказал колдун. — Кожа, что держит обычный металл. Кости с рунами против того, чем там пропитан воздух. И кровь. — Он произнёс это последнее слово с той интонацией, что говорит об отдельной важности. — Валирийская кровь. Там это имеет значение. Руины помнят тех, чья кровь их строила, — не как хозяев, но как своих, не как чужих. Это трудно объяснить точнее, и я не стану пытаться, потому что сам не понимаю механику этого полностью. Но это так. Тот смотрел в стену напротив. Рана в боку пульсировала ровно и глубоко, как пульсирует второе сердце, которого не было, но которое теперь было. — Что ты хочешь оттуда, — сказал он. — Небольшую вещь, — сказал колдун. — Я дам тебе описание. Точное. — Он снова взял пергамент. — Ты её узнаешь, когда увидишь. — А всё остальное, что там есть, — сказал тот медленно. — Золото. Книги. Всё что я найду — моё? — Твоё, — сказал колдун. — И ты не пошлёшь за мной никого? — Не пошлю. — И если я найду твою вещь и принесу — ты выполнишь то, что обещал? — Да, — сказал колдун. — Свобода, золото, власть — всё, что пожелаешь. Мне нужна только вещь. Всё прочее мне не нужно. Тот молчал долго. За окном под потолком серело небо — тот же рассеянный свет, что всегда, что не обещал ничего. Безупречные в дверях стояли с той же неподвижностью, что не менялась ни в какую сторону. — Почему ты сам не можешь, — сказал он наконец, снова — этот вопрос уже звучал, но без ответа, что казался достаточным. — Это тело, — сказал колдун, — не валирийское. — Просто. Без украшений. — Я могу защитить его от многого. Я не могу сделать его тем, чем не является. Руины пустят тебя туда, куда меня не пустят никакие защитные знаки на стенах и никакое количество жидкости в баке. — Он смотрел на него. — Я мог бы взять другого. Другого с нужной кровью. Но другой не имел бы того, что имеешь ты — ни рун в костях, ни того, что живёт в ране. Ты — правильный. Единственный правильный из тех, что я мог получить в данный момент. Колдун потратил десять лет медленно взращивая пленника в баке. — Мог получить, — повторил тот. — Да, — сказал колдун, не смутившись. — Мог получить. Честность в этом лучше иллюзий.