Серебро или сталь

Облако шло не как погода. Я понял это когда увидел его с вершины холма — жёлтое, плотное, низкое над землёй, с той тяжёлой медленностью что не бывает у тумана и не бывает у дыма, а бывает у чего-то, что движется с намерением. Оно шло с севера и накрывало равнину позади — то место откуда я пришёл, тот путь по которому можно было отступить. Я смотрел как оно идёт и считал минуты. Пять минут — и холм за спиной уже в жёлтом. Десять — и подножие. Оно не торопилось. Оно просто шло. Я побежал вниз. Не потому что решил — просто ноги уже шли, тело приняло решение раньше чем голова закончила считать варианты, что бывает когда вариантов нет и тело это знает. Осыпь на спуске шла быстрее чем я хотел — я съехал половину на подошвах, половину на руках, с тем грохотом камней что катились вниз за мной. Добрался до основания холма, встал, посмотрел назад — облако было на вершине, жёлтое, плотное, и оно всё шло. Я побежал к тому что было воротами. Арка над дорогой без створок, с рунами по верху — теми же рунами что были везде в этом городе, только здесь крупнее, глубже вырезанными, с той тщательностью что говорит о важности места. Я пробежал под ней и остановился и обернулся. Облако остановилось у арки. Не сразу — подошло, коснулось камня по краям, потянулось внутрь и замедлилось, и встало, и стояло теперь у порога как стоит вода у плотины — давит, ищет щель, но не проходит. Я смотрел на это несколько секунд. Руны по верху арки светились — едва, тем слабым светом что угадывается только когда знаешь куда смотреть. Потом перестали. Хорошо. Значит внутрь не идёт. Дышать. Я вдохнул — и почувствовал горло. Першение, то лёгкое раздражение что остаётся после долгого вдыхания дыма, только здесь не дым, здесь просто воздух Риоса — та смесь серы и пепла и ещё чего-то, что висела здесь постоянно, что оседала на языке и в горле и не уходила. При каждом следующем вдохе — жжение в груди. Ощущение, то что чувствуешь когда стоишь над очагом слишком близко и вдыхаешь горячее. Я остановился и прислушался к этому ощущению. Даже у меня. С моей кожей что держит обычный металл, с рунами в костях что держат яды и кислоту и то что шло в кислотном дожде эти несколько дней, — даже у меня першило в горле и жгло в груди при каждом вдохе воздуха этого города. Я думал об этом секунду и думал о том что обычный человек здесь не дышал бы уже. Просто — не дышал бы, упал бы на мостовую и лежал, и облако ему было бы уже не страшно. Пошёл на запад. Риос изнутри был другим чем с холма. С холма был масштаб — форма города, его размер, то как кварталы шли от центральной башни радиусами и кольцами. Изнутри был детали, и детали были другими. Улицы читались — мощение сохранилось, те же тёмные плиты что у берега, плотно пригнанные, с пылью в швах. По сторонам улиц стены — разной высоты, некоторые в рост человека, некоторые выше, некоторые просто фундамент. И на стенах, и на мостовой, и на камне что лежал в пыли по сторонам — следы того что здесь происходило в последние дни Валирии. Не просто обрушение. Камень плавился. Не везде — в нескольких местах, там где жар был достаточным и достаточно долгим, — и застыл потом волнами, теми неправильными волнами что бывают у расплавленного и застывшего, у камня ставшего жидким и снова твёрдым. На некоторых стенах следы тепла что шло изнутри — с той особой чернотой по поверхности что оставляет жар долгий и близкий. В одном месте арка согнулась — не обрушилась, согнулась, дугой, с той пластичностью что бывает у металла но не у камня, только у этого камня в тот день когда здесь было достаточно горячо была. Я шёл и смотрел и не останавливался. Желтоватое свечение было видно уже с улицы — шло снизу, из трещин в мостовой, из щелей между плитами, с тем оттенком что не серный и не огненный. Свой оттенок, собственный, тот что принадлежал только этому и больше нигде не встречался. По мере того как я шёл на запад свечение становилось немного сильнее — и я шёл на него как на ориентир в тех местах где карта была размыта кислотным дождём до нечитаемости. Колоннада появилась впереди неожиданно. Я завернул за угол — за то что было угом, за два фундамента что стояли по разные стороны улицы — и она была там. Большая, с теми колоннами что я видел на макете колдуна, только вблизи они были другими — выше чем казались, из того тёмного камня что чуть светлее на свежих сколах и темнее там где поверхность старая. Несколько колонн упали — лежали поперёк входа, одна раскололась при падении на три части, что лежали рядом с той аккуратностью что бывает у вещей упавших давно и никем не сдвинутых. Остальные держались. Над зданием — желтоватое свечение. Здесь оно было сильнее чем на улице, заметно сильнее, с той плотностью что говорит об источнике близком а не далёком. Оно шло сквозь трещины в стенах, сквозь проломы где камень выбило или выдавило, равномерно — не пульсировало, не мигало, просто шло как идёт свет из комнаты через щель под дверью. Я зашёл внутрь. Завал был полным. Не частичным — полным, тем обрушением что случается когда уходит всё сразу, когда несущие балки или несущие стены не держат больше и то что было над ними идёт вниз. Потолок лежал на полу — точнее то что было потолком, теперь это был слой камня и дерева и всего что было на потолке и между этажами если они были, слой в несколько метров глубиной, неровный, с острыми краями и с той пылью сверху что говорит о давности. Стены внутрь — две из четырёх, что добавило к завалу ещё. Я стоял над этим и смотрел. Где-то под этим был архив. Где-то под этим было то что искал колдун и то что составляло смысл этой поездки. Сколько метров завала — три, четыре, может больше в центре. Голыми руками не разобрать. Не за один день и не за неделю без инструментов. Я это понял сразу, без долгих размышлений, просто посмотрел и понял. Желтоватое свечение шло из трещин в полу под завалом — из тех мест где камень разошёлся и открыл что-то внизу. Подвал. Или глубже подвала. Оттуда шёл тёплый воздух — слабо, но шёл, с тем особым теплом что отличается от тепла воздуха снаружи. Там что-то было. Там что-то горело или светилось уже достаточно долго и без видимого источника. Я простоял над завалом некоторое время. Ничего. Первая вылазка ни с чем. Надо либо найти способ добраться до того что внизу, либо возвращаться к колдуну и докладывать что библиотека под завалом, что нужны инструменты или другой путь. Ни то ни другое не казалось мне хорошим вариантом — одно требовало того чего у меня не было, другое требовало возвращения через то что я уже прошёл. Я повернулся к выходу. Они стояли между колонн. Я не услышал как они пришли — ни шагов, ни звука, просто обернулся и они были там. Несколько фигур в темноте между колоннами у входа, с той неподвижностью что бывает у людей стоящих и ждущих. Я подумал — люди. Авантюристы, такие как те чьи лодки видел у берега, такие как тот что оставил свежую смолу на чужой посудине. Я сделал шаг к ним. Потом увидел глаза. В темноте между колоннами они светились. Оранжевый, красный, тот цвет раскалённого угля в момент когда уголь ещё не потух и ещё не разгорелся, тот цвет промежутка между огнём и пеплом. Два источника у каждой фигуры там где должны быть глаза, и они не мигали, и они не двигались как двигаются глаза живого человека что смотрит — они просто горели, ровно, постоянно. Я остановился. Они двигались — и вот это было то от чего я остановился, потому что движение было неправильным. Не то как двигаются люди — с той плавностью что даёт живое тело, с теми компенсирующими движениями что делает любой живой организм постоянно чтобы сохранять равновесие и направление. Это было другим. Дёрганым — с теми углами в суставах что у живого человека неудобны и потому не используются, с той прямолинейностью в каждом движении что говорит о теле управляемом не изнутри а снаружи, не своей волей а чужой. Голова одного из них повернулась — резко, на угол что должен был хрустнуть, и не хрустнула. Кожа у них была тёмно-серой. Не чёрной — именно тёмно-серой, с той неравномерностью что бывает у поверхности долго подвергавшейся жару. И по этой коже — трещины. Не глубокие, не зияющие, а именно трещины поверхностные, что шли по лицу и по рукам и по всему видимому, и из этих трещин шёл свет — тот же оранжево-красный что в глазах, ровный, постоянный, без пульсации. Они светились изнутри весь целиком, только снаружи это было тише чем в глазах, только через трещины. Рот одного из них открылся. Я увидел изнутри огонь — жар, видимый жар, тот что дрожит над горячей поверхностью и искажает воздух над собой. Из открытого рта шёл этот дрожащий воздух и запах — горящей плоти и серы и ещё чего-то более глубокого, того запаха что идёт из трещин в земле, из тех мест где жар идёт снизу. Они пошли на меня. Я ударил первого — кулаком, в голову, с той силой что у меня теперь была и которую я знал. Голова слетела. Я смотрел как она летит и падает и катится по каменному полу — и тело без головы продолжало идти. Шло на меня, с теми же дёргаными движениями, с руками что тянулись вперёд, без головы, без глаз, просто шло. Я опешил. Это нечасто со мной случалось — опешить. В темницах под ареной я видел многое, и видел достаточно чтобы отучиться удивляться. Человека можно обучить не удивляться. Я был обучен. И тем не менее — я стоял и смотрел как тело без головы идёт на меня и секунду, одну секунду, просто стоял и смотрел потому что это было за пределами того что я знал как обрабатывать. Голова на полу светилась — глаза в голове всё ещё горели, оранжевые, ровные, смотрели в потолок. Я отпрыгнул от первого и взял второго — обеими руками, за торс, с той силой что ломает рёбра у живых, — и разломил пополам. Две половины упали отдельно и продолжали двигаться отдельно: верхняя ползла на руках, нижняя дёргала ногами без цели и без направления. Обе светились. Обе жили в том смысле в котором эти вещи вообще жили. Я потратил секунду на то чтобы принять это как условие. Не убить — остановить. Другая задача. Я начал думать быстро — что останавливает то что не останавливает обычная сила. Огонь внутри них. Может огонь снаружи — своим же. Я ударил кулаком по трещинам на груди третьего — туда где свечение было сильнее, где трещины шли гуще, — и почувствовал жар от удара, тот ожог что идёт от контакта с горячим. Кожа на костяшках зашипела. Заживала уже пока я смотрел — но жгло. Огонь жёг даже меня. Не так как жжёт кислотный дождь — иначе, глубже, с тем жаром что идёт не по поверхности а внутрь. Медленно, заживало быстро, но жгло. Это нужно было учитывать. Я нашёл что работало — не сразу, методом который не назовёшь изящным. Разрушение достаточно полное — не разломить, не обезглавить, а разрушить так чтобы не осталось достаточно большой части чтобы двигаться. Камень помог — тяжёлый обломок с завала, опущенный с нужной силой достаточное количество раз. Свечение угасало — медленно, с той постепенностью что говорит об уходе чего-то что было в них и теперь уходило, не о смерти а об оставлении, как оставляют дом когда уходят из него. Их было пятеро. Когда с последним было кончено я стоял посреди того что от них осталось — нескольких куч светящегося тёмного камня с угасающими оранжевыми точками внутри — и дышал. Горло першило. Грудь жгло при каждом вдохе. Руки в нескольких местах несли следы ожогов что уже затягивались. Части тел на полу угасали. Медленно — оранжевый становился темнее, красный уходил в коричневый, коричневый в серый, серый в тот же тёмно-серый что был их кожей. Из трещин свечение уходило последним — задерживалось там дольше чем в глазах, дольше чем на поверхности, как будто что-то держалось внутри дольше чем снаружи. Потом и оно гасло. И они становились просто камнем — тёмным, неровным, с трещинами, без света и без движения. Я смотрел на это. Потом огляделся — нет ли ещё, нет ли звука или движения между колоннами или в темноте за завалом. Тихо. Желтоватое свечение из трещин в полу шло как шло — ровно, без изменения, как будто то что здесь произошло не имело к нему отношения. Я взял с завала ещё один обломок — на случай — и пошёл к выходу. На улице воздух был чуть лучше чем внутри. Горло першило меньше. Жжение в груди стало фоном, привычным, тем ощущением что есть и будет и с которым нужно просто существовать пока я здесь. Я достал карту — размытую, с расплывшимися краями, но центральная башня и основные улицы читались. Нашёл себя на ней примерно. Нашёл выход из западного квартала на север. Завал. Без инструментов не разобрать. Свечение снизу есть — значит там что-то есть, значит место правильное. Нужен другой путь к тому что внизу — или нужно вернуться и сказать колдуну что первая вылазка ни с чем и нужны инструменты или другой план. Ни то ни другое не радовало. Я пошёл на север, к той части города что была ближе к берегу и ближе к дороге по которой пришёл. Огненные вихты — это слово пришло само, из тех разговоров что вёл колдун вскользь и мимоходом, из тех слов что он произносил называя вещи и не объясняя их. Огненные вихты. Значит он знал что они здесь есть. Я шёл и думал об этом. И о завале. И о свечении снизу. И о том что первый раз не нашёл — но первый раз редко бывает последним в таких делах, это я знал ещё из темниц. Там тоже не всё получалось с первого раза. Риос молчал вокруг меня тем молчанием что я уже знал — без малых звуков, без птицы и насекомого и ветра в траве которой нет. Только мои шаги по тёмным плитам мостовой. И желтоватое свечение из трещин в земле по сторонам — ровное, постоянное, своё. И першение в горле при каждом вдохе. Даже у меня. Я нашёл место для ночёвки в том же западном квартале — не далеко от библиотеки, достаточно далеко чтобы не сидеть над тем что только что было, достаточно близко чтобы вернуться быстро если придёт идея как добраться до того что под завалом. Угол двух стен, из тех что стояли на полную высоту, с куском перекрытия что нависал сверху и давал что-то похожее на крышу. Я проверил периметр — никаких светящихся глаз в темноте, никаких дёрганых движений за углами. Залез внутрь. Сел спиной к стене. Ночь в Риосе была как ночи на пути к нему — только хуже. Звуки здесь были другими. На маршруте они шли снаружи — из руин по сторонам дороги, из оврагов, из того открытого пространства что давало им расстояние. Здесь, в городе, руины были плотнее, улицы уже, стены выше — и звуки шли отовсюду и близко. Шаги за стеной — или что-то похожее на шаги. Скрежет камня о камень где-то наверху — медленный, методичный, с той регулярностью что не бывает у камня осыпающегося под собственным весом. Один раз — тот самый детский смех, близко, ближе чем на маршруте, почти за соседней стеной. Я сидел и не двигался и слушал как он обрывается. Желтоватое свечение из трещин в мостовой не гасло с темнотой. Ночью оно было заметнее — не потому что стало сильнее, просто темнота убрала всё остальное и оставила только его. Оно шло из трещин равномерно, из каждой трещины в каменных плитах, и всё вместе давало этому городу ночью тот особый вид, что не похож ни на что живое — не фонари, не костры, не луна, а что-то снизу, из-под земли, ровное и постоянное и своё. Один раз ночью я увидел их снова. Не близко — в конце улицы, достаточно далеко чтобы оранжевые огни глаз были маленькими, почти точками. Двое. Они шли — тем же дёрганым движением без плавности — поперёк улицы, из одного проёма в другой, не останавливаясь, не поворачиваясь в мою сторону. Прошли и исчезли в темноте за стеной. Я сидел и не двигался ещё долго после того как они ушли. Потом рассвет — тот же серый что всегда, то же бледное пятно солнца за дымкой. Я встал и снова пошёл к библиотеке. Завал при дневном свете выглядел так же как ночью — большим и неразборным. Но желтоватое свечение из трещин в полу при дневном свете я мог проследить точнее. Оно шло не равномерно по всему полу — концентрировалось в нескольких местах, там где трещины шли гуще и где они складывались в некое подобие фигуры на полу, если смотреть с определённого угла. Я обошёл завал по периметру, наступая аккуратно там где камень был ненадёжным, и смотрел на трещины снизу. В дальнем углу, под самым большим куском упавшей стены — щель. Не трещина в полу — щель, достаточно широкая чтобы в неё мог войти человек если камень над ней убрать. Из щели шло свечение — сильнее чем из остальных трещин, с тем теплом что ощущалось когда я присел над ней. Снизу — пространство. Воздух двигался из щели снизу вверх, что говорило об объёме под ней достаточном для движения воздуха. Камень над щелью был большим. Очень большим — кусок упавшей стены в несколько тонн, неровный, с острыми краями где раскололся при падении. Я сел рядом и смотрел на него и думал о том что в темницах под ареной однажды пришлось сдвигать засыпанную дверь которую завалило после обвала. Тогда я весил меньше и был без рун в костях и без того что сделал со мной бак. Тогда дверь я всё же сдвинул. После нескольких часов — сдвинул. Я встал. Упёрся. Работа заняла большую часть дня. Не один камень — несколько, что лежали друг на друге и держали нижний, и нижний нельзя было сдвинуть пока не сдвинешь верхние. Я работал методично, без спешки, с той методичностью что единственно возможна когда задача велика и время есть. Несколько раз рядом со мной оседал завал — небольшие куски срывались и падали с грохотом что разносился по пустой библиотеке и уходил в город снаружи. Я останавливался, ждал пока осыплется всё что хотело осыпаться, продолжал. Вихты больше не приходили. Странно... К концу дня щель была достаточно широкой. Я лёг на живот и посмотрел вниз. Желтоватое свечение снизу освещало пространство достаточно чтобы видеть — ступени, уходящие вниз, каменные, покрытые той же пылью что покрывала всё здесь. Подвал. Или то что было подвалом — достаточно большое пространство под полом библиотеки, с теми сводчатыми потолками что строили в Валирии везде где строили что-то важное. Я спускался в низ очень долго. Ступени держали, но каждый шаг отдавался глухим эхом в пространстве, которое снизу оказалось куда больше, чем можно было представить сверху. Это была разрушенная библиотека — не просто помещение, а целый подземный комплекс, вырезанный в камне и забытый временем. Арки уходили в глубину рядами, как бесконечные проходы между исчезнувшими залами. Когда-то здесь, возможно, хранились знания, но теперь всё выглядело так, будто их не просто забрали — их вычеркнули. Каменные полки тянулись вдоль стен, и на них остались следы книг, свитков, ящиков и каких-то устройств: прямоугольные вмятины в пыли, круглые следы, обрывы слоёв грязи, где что-то стояло слишком долго. Но сами предметы исчезли. Почти всё. Свет шёл из самих стен. Слабое синеватое свечение просачивалось из камня, будто он сохранил в себе память о том, чем был когда-то наполнен этот зал. Здесь свет был не освещением — он был состоянием пространства. Тишина тоже была странной. Не пустой, а накопленной. Как будто это место давно перестало ждать звуков. Я шёл между полками, пока не заметил в дальнем конце одной из арок несколько ящиков. Деревянные, плотные, из материала, который не должен был сохраниться так долго. Металлические уголки потемнели, но не рассыпались. На крышках — руны, вырезанные с такой точностью, будто их делал не ремесленник, а тот, кто понимал, что именно он фиксирует. И тогда я увидел люк. Он был вмурован в стену за ящиками, почти полностью скрыт камнем и тенями. Только тонкая линия по контуру выдавала его существование. Из этой линии просачивалось синее свечение — неровное, живое, будто оно дышало за стеной. Я не сразу понял, что это именно люк. Сначала это выглядело как трещина в камне. Но потом свет внутри дрогнул, и стало ясно: это не повреждение. Это вход. Я оттащил один из ящиков в сторону. Пыль поднялась густым облаком и медленно осела обратно, как будто даже она здесь двигалась неохотно. Пальцы нашли край люка — холодный, гладкий металл, испещрённый тонкими линиями и символами. Я потянул. Люк поддался неожиданно легко. За ним не было коридора. Не было комнаты. Только синий свет. Он заполнял всё пространство внутри, плотный и глубокий, как жидкость без формы. Не освещал — он присутствовал. И в этом присутствии было что-то неправильное, как будто за стеной находилось не место, а состояние. И тогда свет отреагировал. Сначала едва заметно — как дрожь. Потом резче. Синий поток начал мигать, и вместе с этим по залу прошёл низкий гул. Он не шёл откуда-то — он возник сразу везде, в стенах, в полу, в воздухе. Гул стал звуком. Звук стал сиреной. Она была не механической в привычном смысле. В её воем смешивались металл, давление, и что-то почти живое — как крик системы, которую заставили проснуться против её воли. Она нарастала не громкостью, а плотностью, пока воздух сам не начал сопротивляться ей. И вместе с сиреной в голове начали появляться голоса. Сначала обрывки, как шум за закрытой дверью. Потом слова. Они звали меня, не требуя и не приказывая — просто произнося моё присутствие так, будто оно уже было им известно. Слишком спокойно. Слишком уверенно. Желание понять, что это такое, подавило осторожность. Я коснулся света. И в этот момент всё сломалось. — Да что за... Сирена взорвалась в пик, от которого, казалось, треснули сами кости пространства. Свет перестал мигать — он стал вспышкой, белой и абсолютной, заполнившей всё сразу. А потом произошёл взрыв. — Чёрт! Но не физический. Пространство раскололось, как стекло, и по нему побежали трещины реальности. В них я увидел другие версии себя — десятки, сотни: где я не открыл люк, где я остановился, где я вообще не спускался вниз. Все эти варианты существовали одновременно и тут же начинали распадаться, накладываясь друг на друга. Звук исчез как понятие, но осталась вибрация — настолько сильная, что она ощущалась не телом, а самим фактом того, что я всё ещё существую. Меня отбросило — или протащило — сквозь отсутствие направления. Мир перестал быть стабильным, перестал быть одним. А затем всё оборвалось. И осталась тишина, в которой уже не было уверенности даже в том, что это всё ещё реальность. И только одна мысль, спокойная и чужая, осталась внутри: я тронул то, к чему вообще не должен был подходить.