Серебро или сталь

Колдун

Утро на острове было обычным. Он работал с рассвета — сидел за столом у окна, писал мелким ровным почерком на пергаменте, при свете двух свечей и того серого рассветного света что просачивался сквозь щели в стенах хижины. Записи были длинными, с теми значками на полях что означали примечания к примечаниям, с теми стрелками между абзацами что указывали на связи между вещами, кажущимися несвязанными. Он писал много лет, в разных местах, и стиль его записей был давно установившимся — сжатым, точным, с минимумом слов на максимум смысла, с той экономностью что приходит к человеку, давно понявшему что бумага конечна и время тоже. Рабы сидели у стен. Трое — те что остались после перехода, молчаливые, с клеймами на запястьях. Они не разговаривали между собой без нужды, это он заметил давно и ценил. Разговоры рабов были обычно бессодержательными и шумными, и тишина этих троих была тем качеством которое он отмечал отдельно от прочих их качеств, как отмечают хорошее свойство инструмента. Снаружи — серое небо, запах моря, тишина острова. Этот остров был мёртвым почти так же как Гогоссос — без людей, без животных крупнее краба, с той особой пустотой мест достаточно близких к Валирии чтобы жизнь предпочитала держаться от них подальше. Он привык к этой пустоте за те дни что стоял здесь. Иногда смотрел на восток — туда где руины, туда откуда уходил тот кого он отправил. Привычка. Не тревога — просто привычка человека ждущего результата и время от времени проверяющего направление откуда результат должен прийти. Птицы снялись первыми. Он не сразу заметил — просто в какой-то момент поднял взгляд от пергамента и увидел что с прибрежных камней ушли те несколько чаек что сидели там каждое утро. Ушли все разом, в одну сторону — на запад, от острова, от Валирии. Он смотрел на пустые камни некоторое время, потом снова опустил взгляд к записям. Отметил. Вода у берега изменила цвет. Это он заметил когда вышел наружу по другому делу — вода в маленькой бухте где стоял корабль была темнее обычного, с тем зеленоватым оттенком что бывает у воды над глубиной, только здесь была не глубина. Он присел у берега и смотрел. Рябь на поверхности шла не по ветру — поперёк него, мелкая, частая, не та рябь что оставляет ветер. Он вернулся в хижину и убрал пергамент со стола. Двадцать лет назад вода тут была лучше. Похоже с каждым годом ситуация в Валирии всё хуже и хуже... Рабы наблюдали за ним — не явно, боковым зрением, с той настороженностью что бывает у людей давно научившихся читать хозяина по мелким движениям. Он не сказал им ничего. Просто убрал записи и сел и стал ждать. Ждать пришлось недолго. Земля дрогнула — один раз, коротко, как бывает когда что-то тяжёлое падает где-то далеко. Вода в кружке на столе пошла рябью. Один из рабов тихо произнёс что-то на своём языке — он не стал его останавливать. Потом земля дрогнула снова, сильнее, с тем глубоким гулом что идёт не по воздуху а по самой земле, по камню острова, по дну моря под ним. Посуда звякнула. Свечи качнулись. Он вышел на берег. Посмотрел на восток. Столб стоял там где был Риос. Он знал где Риос по расчётам — сам прокладывал маршрут, сам считал расстояние, сам отмечал ориентиры. Там, именно там, над горизонтом поднимался столб — сначала он был узким, почти как дым от большого пожара, только слишком прямым, слишком быстрым. Потом расширился сверху. Потом расширился ещё. Пыль и земля и что-то ещё — тёмное, плотное — поднялись в небо над тем местом и стояли там и расходились медленно в стороны, и это расширение сверху при узком основании делало столб похожим на гриб, на тот страшный гриб что вырастает над местом где под землёй происходит что-то достаточно мощное чтобы выйти наружу. Он смотрел на столб. И в тот же момент — почувствовал как рвётся нить. Не больно. Не резко. Просто — было и нет. Та связь что держалась всё это время, что шла от него туда и давала ощущение присутствия объекта — живого, движущегося, находящегося где-то в руинах, — просто исчезла, как исчезает звук когда источник его выключают. Была — и нет. В тот же момент что столб над горизонтом. Он стоял на берегу и держал это ощущение отсутствия. Долго — несколько минут, достаточно долго чтобы убедиться что это не помеха, не временное затухание что бывает на больших расстояниях, а именно обрыв. Окончательный, полный. Он не знал жив ли тот кого отправил. Не знал что там произошло. Не знал ничего кроме того что столб пыли стоит там где был Риос и что связь оборвалась в тот момент когда этот столб вырос. Столб начал приближаться. Не сам столб — волна от него. Красное небо на горизонте ширилось, то красное зарево что всегда было там стало ярче и ближе, и с ним шёл серный дым, тот плотный серный дым что он знал по запаху — кислый, тяжёлый, оседающий в горле. Первый запах его долетел до острова через несколько минут после того как столб вырос. Он вдохнул его и понял что времени меньше чем хотелось бы. Повернулся к рабам что стояли за спиной. — Корабль, — сказал он. — Готовить к отходу. Живо. — Господин... — начал один из них. — Живо, — повторил он тем же тоном, и они пошли. Он шёл за ними на палубу и думал. Не о том кого отправил — это сейчас было бесполезным думать, потому что думать о том чего не знаешь и не можешь проверить в данный момент есть расточительность которую он себе не позволял. Он думал о роге. Рог давал ветер — попутный, ровный, ненатуральный, тот ветер без которого уходить на вёслах было медленно, слишком медленно если то что шло с востока шло быстро. Рог лежал на палубе там где оставили его после перехода. Большая находка была найти его на дне в заливе Гогоссоса. Он был большим — из тёмной кости, такой тёмной что казалось кость эта выросла уже такой, не была белой никогда. По всей длине руны — вырезанные глубоко, идущие по спирали от основания к мундштуку, руна за руной, каждая отдельная и все вместе составляющие одно. Он знал эти руны — не все, достаточно. Знал что рог этот делал — поднимал ветер, призывал его туда куда нужно, держал столько сколько нужно. И знал другое — то что было на роге помимо рабочих рун, то что шло отдельным слоем поверх основной работы. Защита. Старая, валирийская, из тех времён когда такие рога делали не просто как инструменты а как вещи которые нельзя использовать не тем людям. Защита от нечестивцев. Только истинный — непроклятый, с чистой кровью и чистыми руками в том смысле что понимали валирийцы — мог взять такой рог и использовать его. Остальные — нет. Он знал это. Он всегда знал это про этот рог. И всегда знал что сам он к этой категории не относится, что есть в нём то что валирийцы назвали бы нечистым, что у него есть основания называть это иначе но суть от этого не меняется. Он брал рог в прошлый раз через посредника — через раба которому всё равно было что брать и который держал его пока было нужно. Это работало. — Ты, — сказал он ближайшему рабу, указав на рог. — Дуй в рог. Раб не колебался. Подошёл. Присел над рогом. Взял обеими руками. Крик был резким — не тот сдержанный звук боли что бывает у людей обученных терпеть, а настоящий крик, непроизвольный, тот что вырывается раньше чем успеваешь его остановить. Раб отпрянул, сел на доски и держал руки перед собой. Ладони — красные, с теми волдырями что вздуваются от серьёзного ожога, с той кожей по краям что уже белела. Он кричал и смотрел на свои руки. — Молчи, — сказал колдун. Раб замолчал — не сразу, ещё несколько секунд, потом замолчал, только дышал часто и смотрел на ладони. Колдун присел над рогом. Посмотрел на него. Потом коснулся пальцем — одним, кончиком указательного, той осторожностью что кладут в движение когда проверяют горячее. Жар пришёл сразу. Не тот жар что бывает от горячего предмета — другой, изнутри рога, из самих рун, тот жар что идёт не от температуры а от чего-то другого, что действует как температура но не является ею. Он отдёрнул палец. На кончике — ожог, небольшой, красный. Руны на роге вспыхнули — не тем оранжево-красным что было при прежнем использовании, а зелёным и синим, теми двумя цветами что не были там раньше, что шли поверх обычного свечения и перебивали его. Зелёный — холодный, тот оттенок зелёного что бывает у глубокой воды или у старого стекла. Синий — яркий, почти белый у основания и темнеющий к краям. Он смотрел на эти цвета и думал. Валирийская защита против нечистых — это он знал и ожидал, в том смысле что всегда знал что она там есть и всегда знал что к нему относится. Но раньше рог позволял касание через посредника. Раньше обычный человек мог взять его, держать, переносить — без последствий, без ожогов, без вспышки защитных рун. Что-то изменилось. Что-то там в Риосе изменилось в момент того взрыва, в момент того столба, и это изменение дошло сюда и легло на рог и сделало его недоступным для всех кроме того единственного у кого есть та кровь что валирийцы считали чистой. Он поднялся. — Господин, — сказал раб с обожжёнными руками тихо, — что это было. — Не твоё дело, — сказал колдун, не грубо — просто констатируя. — Замотай руки. Встань. Ему эти чары не пробить. Это он понимал ясно, без самообмана, с той честностью с которой умный человек смотрит на вещи когда смотреть на них честно неприятно. Такая защита строилась людьми которые понимали в этом больше него — не умнее, просто с тем знанием что было у них и не перешло дальше. Он мог потратить время — много времени, больше чем у него было сейчас — и, возможно, найти способ. Возможно. Сейчас времени не было. Земля снова задрожала. Сильнее чем прежде — с тем толчком что качнул палубу под ногами и заставил его взяться за снасть чтобы не потерять равновесие. Корабль на якоре качнулся — один раз, резко, потом снова встал. Рабы на палубе хватались за что придётся. Тот что возился с якорным канатом потерял равновесие, качнулся к борту, поймался руками — но не удержался, и через секунду был за бортом, и через ещё секунду был на скалах у берега, что шли под водой вдоль борта. Звук был коротким. Потом тишина. Колдун смотрел на воду где был раб. Красное расходилось медленно, смешиваясь с тёмной водой бухты, разбавляясь, исчезая. Раб не всплыл. — Рог оставить, — сказал колдун. Тихо сказал, почти себе, но те кто был рядом слышали. — Господин, — начал кто-то. — Рог оставить, — повторил он тем же тоном. — Всё оставить. Лодки. Сейчас. Он сам взял ящик с бумагами — только ящик с бумагами, только то что нельзя восстановить, остальное можно — и пошёл к лодкам. Рабы бежали. Серный дым уже шёл над островом, не запах только, уже дым, уже видимый, тот жёлто-серый что садится на всё и оставляет налёт. Небо на востоке было красным — не тем красным зарева что он видел каждую ночь отсюда, привычным, далёким, а тем близким красным что бывает когда источник уже не за горизонтом. Он сел в лодку последним. Оглянулся на корабль — тот стоял на якоре у берега, с рогом на палубе, с тем зелёно-синим свечением рун что было видно даже отсюда. Хорошее судно. Дорогое судно. Он смотрел на него секунду — ровно секунду — потом отвернулся. — Грести, — сказал он. Лодки пошли от берега. Вёсла работали быстро — рабы понимали без объяснений что быстро сейчас лучше чем медленно и правильно. Остров уходил за кормой, корабль на нём становился меньше, рог на палубе светился зелёным и синим в серном дыму что уже накрывал берег. Он сидел на корме и смотрел на восток. Думал о том кого отправил. Жив ли — он не знал. Связь оборвалась и молчала. Это могло означать что тот мёртв — но могло означать и другое, могло означать что то что произошло изменило что-то в том на чём связь держалась, что-то в ране или в том что жило в ране, и связь ушла не потому что ушёл человек, а потому что изменилось то через что она шла. Он не знал. Определённости не было, и отсутствие определённости было неудобным, потому что он привык к определённости и строил на ней всё что строил. Если жив — что с ним сделало то что произошло в Риосе. Что он коснулся. Что взорвалось. Что дало такую волну что рог на расстоянии в несколько дней хода по воде изменил свои свойства. Он думал об этом методично, без спешки, с тем спокойствием что было его привычным состоянием — не отсутствием беспокойства, а умением держать беспокойство там где оно не мешает думать. Инструмент его был там, в Риосе, или был мёртв, или был жив и изменён чем-то чему он не знал названия. Рога нет. Корабля нет. Связи нет. Есть лодки. Есть рабы. Есть бумаги в ящике под ногами. Есть направление — подальше от того красного неба и серного дыма, что шли с востока. Мы оставили корабль за кормой и налегли на вёсла. Лодки прыгали на волнах, удаляясь от тёмного силуэта судна, которое ещё недавно казалось надёжным убежищем. Но серная туча двигалась быстрее нас. Она накрыла корабль прежде, чем тот успел раствориться в морской дымке. Сначала исчезли мачты, затем паруса, а вскоре весь корпус утонул в клубящемся жёлто-сером мраке. Казалось, будто сама туча проглотила его без остатка. Ветер донёс до нас резкий запах серы. Воздух стал тяжёлым, вязким. Каждый вдох давался с трудом. — Эта туча нас бы удушила, — сказал я. Никто не ответил. Вёсла работали ровно. Серный дым редел за кормой — или они уходили от него достаточно быстро, или он рассеивался, или и то и другое. Небо над головой оставалось серым, обычным, без красного. Остров с кораблём скрылся за горизонтом — сначала корабль, потом берег, потом то зелёно-синее свечение что было последним что исчезло. Он сидел на корме и смотрел на восток ещё долго после того как исчезло всё что можно было видеть. Потом отвернулся и стал смотреть вперёд. Берег впереди не был виден — до ближайшего живого берега было несколько дней хода, и пока перед ним было только море, то серое море что окружало эти острова и не обещало ничего хорошего и ничего плохого, просто море. Рабы гребли без разговоров. Один из них — тот что обжёгся о рог — грёб с замотанными руками, морщился при каждом гребке но не останавливался. Колдун смотрел на него некоторое время. Потом отвёл взгляд. Море вокруг было тихим. Слишком тихим для воды рядом с которой только что произошло то что произошло — он ожидал волну, хотя бы небольшую, тот отклик воды на подземное движение что всегда есть при достаточно сильном толчке. Волны не было. Море лежало ровно, серое, с той мёртвой поверхностью что была привычной в этих водах. Только за кормой — в той стороне где был остров — небо оставалось красноватым, и серный дым тянулся низко над водой, и иногда долетал запах. Один из рабов заговорил — надсмотрщик, с шрамом на подбородке, из тех что иногда позволяли себе слово. — Господин. Куда мы идём. — Вперёд, — сказал колдун. — Я понимаю, — сказал раб осторожно. — Я спрашиваю — куда именно. Есть ли место. Колдун посмотрел на него. Раб держал взгляд — не дерзко, просто с тем терпеливым вопросом человека которому нужно знать чтобы работать, а не из любопытства. — Есть, — сказал колдун. — Греби. Место было. Не близкое — достаточно далёкое чтобы туда было несколько дней хода на лодке, что было неудобно, что означало ночи в открытой лодке и воду из запаса что взяли второпях и еду что тоже взяли второпях и которой могло не хватить. Но место было, и в нём было то что нужно чтобы думать дальше — стены, стол, время. Он думал о связи. О её отсутствии. Это было то к чему он возвращался снова и снова, как возвращается язык к больному зубу — не потому что помогает, а потому что не может не возвращаться. Связь была живой нитью — он строил её на том что вшил, на том что жило в ране, на том что оставило кольцо за долгие годы. Она работала всё время пока тот шёл к Риосу и пока был в Риосе. И оборвалась в момент взрыва. Это не обязательно означало смерть. Это было то что он говорил себе и то во что он верил с осторожностью хорошего мыслителя что не позволяет желаемому становиться вероятным только потому что желаемо. Связь могла оборваться по другой причине — если то что случилось изменило саму ткань того на чём она держалась. Это было возможно. Если жив — то что с ним произошло? Это был более трудный вопрос. Он не знал что было в Риосе. Не знал что дало такую волну. Не знал что прикосновение человека с той кровью и той раной к этому предмету сделало с самим человеком. Хорошее или плохое — оба варианта были возможны, и ни одному из них он не отдавал предпочтения заранее, потому что предпочтение заранее было предрассудком, а предрассудки он не держал. Я не знал. И, если честно, сейчас это звучало почти глупо. Но когда ты стоишь среди города, который буквально исчез под вулканом, любые старые истории начинают казаться чуть менее выдуманными. Хотя, судя по тому, что произошло, проснулся не один Риос. И даже не сразу понимаешь, был ли это проснулся или разорвал всё к чертям. Я мысленно вычеркнул Риос из своей карты мира. Не потому что понял что-то новое, а потому что держаться за такие объяснения становилось бессмысленно. — Ладно, — подумал я. — Если с Риосом не получилось… куда теперь? Аквос Даэн или Миса Фаэр? Я перебирал их в голове как точки на старой карте, которую видел когда-то давно, ещё до всего этого. Оба города были у воды, и именно поэтому туда чаще всего тянулись авантюристы и разбойники. По крайне мере так гласили слухи.